Зона риска

Тяжело ступая по мерзко хлюпающей жиже, затягивающей ступни, Ракель бессвязно бормочет слова давно позабытой колыбельной, которой длинными зимними вечерами прежде отгоняла кошмары Паулы, как ранее и Мариви боролась с их с Мартой пустыми страхами. Её голова не желает держаться прямо, то и дело клонится на грудь, и Ракель всеми силами заставляет себя не терять сознания, понимая, что тут же захлебнётся вонючей водой. Солнце светит во всю, невыносимо печёт с неба, на котором ни облачка: ни малейшей спасительной тени. На земле её дать также мало что способно: макушки большинства пальм, отходящих от основного лесного массива дальше в пробитую водой брешь, или обломаны или изодраны в жалко свисающие лохмотья. Её голые плечи покраснели, но ещё не зудят, хотя к ночи, что опустится на стонущий материк уже скоро, появления пузырей ожога не избежать. Ракель тяжело переглатывает. Осторожно касается за барьером зубов сухим шершавым языком затвердевших, обмётанных коростой губ. Всё время невыносимо хочется пить, и блики на мутной водной поверхности лишь усугубляют ситуацию, выступая бесконечным раздражающим фактором. Дизентерии, как и слепому отчаянью, нет места в её текущих планах и Ракель, прекрасно понимая, что может позволить себе не более пары глотков да и то с отсрочкой до момента возвращения к суше, старается думать об этой проблеме как можно меньше, сосредотачиваясь лишь на движении налитых свинцом ног. На простых словах детской песенки. Горячий воздух, пресыщенный влагой, обжигает не только плечи, но и без того травмированные дыхательные пути, раздражая их. И с каждым преодолённым метром её дыхание становится всё более хриплым, перемежаемым кашлем, от которого сводит болью грудину и рёбра. И всё же за болью воспалённых ран Ракель может чувствовать лишь идущий изнутри холод, сводящий оцепенением органы, медленно и осторожно переставляя ноги по вязкой жиже, заполонившей побережье. Свои плетёные сандалии она выменяла на дополнительные крохи воды ещё на берегу. И теперь одного осколка, ребром стоящего в затянутом илом днище, оказывается достаточно, чтобы сместить вектор её внимания. Потому бредёт Ракель медленно, часто останавливаясь, но даже полностью сосредоточившись на прощупывании пути пару раз умудряется уйти в смердящую мутную жижу с головой. Однако на таком пекле, несмотря на стоящую в воздухе влажность, всё просыхает быстро и повторно загрязнённые раны с каждой минутой начинает тянуть всё сильнее. В её ушах то нарастает, то затихает, словно удаляясь, монотонный звон, приглушающий прочие звуки. Усугубляющий непроходящую тошноту. И это отнюдь не помогает координации в пространстве. Потому Ракель, несмотря на волнами накатывающие приступы головокружения, как может крутит головой по сторонам, словно перископ. Стараясь по максимуму использовать свои глаза - единственный не пострадавший орган чувств, чтобы максимально уберечься от всего, чего только может. К счастью, проклятые птицы, опьянённые невиданным пиром, больше не кричат, терзая перепонки. Хотя всё ещё оказываются повсюду, куда ни кинь взгляд: взъерошенные, окровавленные. Сытые. Вздрогнув крупной дрожью в новом приступе лихорадочного озноба, от которого зуб на зуб не попадает и дыхание никак не удаётся взять под контроль, Ракель отводит взгляд от очередной из них, пирующей с хмельным упоением, и на мгновение замирает. Останавливается, насторожившись, чувствуя движение воды вокруг израненных щиколоток. Прощупывает ступнёй сокрытый тёмной жижей опасный провал почвы перед собой прежде чем начать обход его по широкой дуге. Когда Ракель только спускается назад к воде, жидкое месиво доходит ей до бедра. Но явного движения потока, как в минуты, когда она прощалась со своим хлипким убежищем между пальм, уже не ощущается. И всё же на пути вперёд - к месту дислокации лодок спасателей она каждый шаг отвоёвывает с боем: перемещаясь от дерева к дереву, изо всех сил отталкивалась от шершавой коры, чтобы преодолеть ещё полметра - метр в направлении гудящих моторами лодок по пенящейся воде, усеянной мусором. Обратный путь уже не так связан с борьбой и это позволяет ей сосредоточиться в том числе и на сигналах собственного тела. Выбитое плечо пока доставляет меньше всего проблем: повреждённая же нога, туго перетянутая повязкой и лоскутами пищевой плёнки поверх, при каждом шаге взрывается вспышками боли. Налитая свинцом голова гудит, мысли путаются, и ей сложно долго сосредотачиваться на чём-то кроме поиска безопасной дороги. А вскоре ещё и живот начинает сводить мучительными спазмами: то ли из-за проглоченной ранее грязи, то ли из-за тошнотворно-приторного запаха разлагающейся плоти и растительной гнили, насыщающего воздух. И всё же, спотыкаясь, Ракель упрямо пробивается сквозь бесконечную солёную толщу перед собой, крепко прижимая к груди действующей рукой выданные по лимиту бутылки с водой и скудную порцию требующихся медикаментов. Ведомая в верном направлении больше не памятью, а маяком изодранного, перепачканного, но всё же не утратившего и половины своей сигнальной яркости сочетания оттенков шафрана и лимона платья. Прислонившись к очередному возвышающемуся на пути дереву спиной, она на мгновение прикрывает глаза. Непроизвольно облизывает ноющие губы и с трудом переглатывает, давясь ощущением песка, пересыпающегося по гортани. На растревоженных запёкшихся трещинках вновь проступают капли сукровицы, но Ракель больше не пробует их слизать: лишняя трата сил и пустая провокация не утихающей жажды. Как не проявляет больше интереса и к окружающим её телам. Разбухшим, кряхтящим и стонущим под солнцем от пресыщения внутренними газами. Ещё несколько часов назад она бы металась между ними, растрачивая остатки рассудка. Переворачивая каждое, едва подходящее по приметам, вниз затылком; вглядываясь в десятки изувеченных лиц, изведённых посмертным оскалом. Пока не захлебнулась бы собственной желчью во рвоте, исторгаемой обезвоженным организмом, погрязши в этом безумие нескончаемого кошмара тел, колышущихся в водной ряби - на каждом шагу. Смердящих и преграждающих путь. Отравляющих источаемым ядом и без того инфицированные раны выживших. Однако долго оставаться без движения опасно: всё сильнее тяжелеют конечности, смыкаются веки, наливаемые вязкой, сонной усталостью. И мир плывёт, шатаясь на волнах будто их старая лодчонка на Палаване, позволяя всё дальше ускользать сознанию, мечущемуся где-то на стыке ужасов недавнего прошлого и настоящего. И Ракель, рывком оттолкнувшись от опоры ствола, заставляет себя сделать новый шаг в вонючей жиже, цепляющейся за колени. Хрипя и пошатываясь бредёт по направлению к временному лагерю выживших, разбитому на ближайшем возвышении: шаг за шагом, минута за минутой. Он грязный и шумный: наполненный неутихающими криками на смеси языков, стонами и плачем. Бессильной руганью да треском без конца рвущейся материи - на повязки и саваны. Разметавшийся чуть выше импровизированной пристани - на горстке валунов, отгородившихся линейкой покорёженных кустов, заваленных разнокалиберным мусором: от всевозможных коряг до кусков автомобилей и зданий. И всё же от этого жалкого прибежища, куда всё прибывают и прибывают выжившие, веет надеждой. Шансом на спасение, которое уже близко: рокочет шумом моторок, снующих по залитой водой земле, пока ещё позволяет осадка, плещет обычными вёслами; оглушает стрекотом первого вертолёта, приземляющегося выше в холмах. То ли для того, чтобы забрать кого-то из выживших, то ли доставляя хотя бы одного врача к ним. Ощутив, наконец, твёрдую почву под ногами, она делает едва ли больше десятка шагов, и без сил валится на траву. Утыкается в неё лицом, переводя дыхание. Не замечая зловония ни гниющих водорослей, ни стихийного туалета, разбитого неподалёку. Лопатки её ходят ходуном не то от спазмов, не то от очередного приступа плача без слёз. Без видимой на то причины. Пожар огненно-золотых красок, притенённых разномастными пятнами крови вокруг прорех, всё же резко выделяется на фоне пыльной зелени джунглей. И Ракель, полуослепшая от едкого пота, бредёт к нему, едва переставляя дрожащие от усталости и неуверенности ноги. Мариви - не мираж. Как и прежде она ждёт её под одним из навесов: перепуганная, израненная, с раздробленной ногой и синяком в пол-лица. И всё-таки живая! Рядом с ней, сидя бок о бок, один из местных, уступивший ранее Ракель своё место под этим же навесом. В первый раз она не без труда узнаёт в нём того самого доброго самаритянина, разделившего с ними жалкое убежище при ударе волны. Медленно приближаясь, Ракель невольно напрягается, ожидая истеричного вскрика или удара - привычка последних недель накрепко засела в памяти. Однако мать во второй раз за долгое, долгое время встречает Ракель не перепуганной хлёсткой пощёчиной, привычно не узнавая: как всего лишь этим утром в ресторане отеля, а протяжным всхлипом - стоном бесконечно дорогого имени разбитыми, неслушающимися губами. Тонкие руки, оторвавшись от убежища груди, тянутся к ней, дрожа, словно в припадке, знакомым с детства знаком приветствия. И в двух шагах от заветной цели Ракель на мгновение замирает - запинается, застывая, будто вкопанная. Сбитая с ног прорывающимся через заслон, выставленный разумом, воспоминанием надсадного близкого крика, идущего из самого нутра человека, захлёбывающегося болью. Даже тогда она не с первых секунд поняла, что эти хриплые стенания исходят из её собственного горла, сведённого судорогой: - Маааа-маааа... Она обессилена этим недолгим походом вверх - вниз по воде. И когда тяжело падает у изголовья лежанки Мариви, таец тихо и без излишних расшаркиваний растворяется во всеобщей толчее, сверкая остатками раскрошенных зубов и неловко балансируя на самодельном костыле. Его нога тоже перемотана импровизированными бинтами из синего сукна чьей-то рубашки, но он куда более мобилен и беспокоен. Словно ответственный хозяин не находящий себе месте из-за кошмарного несчастного случая, произошедшего с дорогими гостями на его земле. Многие из местных, к глубочайшему её удивлению, ведут себя похоже. Всё чаще на воде можно заметить уцелевшие при ударе волны небольшие лёгкие лодчонки местных рыбаков, снующие туда-сюда в поисках выживших - любых национальностей, оставив до лучших времён подсчёты собственных потерь. Но мысли об этом недолго занимают её голову. Частое прерывистое дыхание обжигает висок. Костлявая рука, впивающаяся в плечи и волосы, причиняет дополнительную боль, однако Ракель лишь крепче прижимается к матери, роняя наземь драгоценные бутылки и давясь собственным криком, клокочущим и бьющимся в гортани. До рези в саднящих лёгких вновь втягивает в себя знакомый запах, различимый даже за вонью крови, болотной гнили и дыма. Кожа её, покрытая краснеющими пятнами ожогов, горит от очередной порции соли, приносимой слезами Мариви. Но Ракель даже не пробует отстраниться, пока обе они не перестают сотрясаться от всхлипов, не в силах расцепить неудобные обеим, торопливо неловкие, удушающие объятия. В этот раз она хотя бы может сполна насладиться ими. При первой же встрече, стоит лишь рукам матери коснуться её плеч, как она падает, будто подрубленная, погружаясь в спасительную тьму и размазывая щекою чужую кровь. Ракель даже не знает кто из них трясётся и боится сильнее, когда, едва придя в сознание и разобравшись в происходящем, она упрямо сползает с колен матери, сообщая о том, что должна снова уйти. Пусть на сей раз и лишь ради того, чтобы добраться до припасов и медикаментов, ещё остающихся у её спасителей: позаботиться об этом сразу при высадке у её затуманенного разума не хватает соображения, а меж тем любые запасы склонны подходить к концу. Обеим им кажется, что стоит лишь выпустить родное лицо из поля зрения, как встреча окажется миражом. Обманкой истомлённого горем и нещадным солнцепёком рассудка. И всё-таки сделать это необходимо. Ранения Мариви пусть и кустарно, но всё же промыты, обработаны и перевязаны, и теперь Ракель нужно позаботиться о собственных ранах, если она не хочется скончаться от заражения в ближайшие сутки... Сейчас же на них, как и прежде, мало кто обращает внимание. Весь этот островок выживших беспрестанно бурлит криками: надежд оправдавшихся и рухнувших. С каждым новоприбывшим: своим ходом или же с помощью спасателей, задерживающихся у новой линии берега лишь для перераспределения сил и раздачи скудных запасов медикаментов и провианта, прежде чем вновь отправиться на поиски. И всё-таки Ракель вороватым движением прячет раздобытые ампулы, шприцы и бутылку под обрывками платья матери, прежде чем принуждает её отпить пару глотков из второй. Наконец тёплая влага обжигает и её воспалённое, иссушенное горло. Однако, едва сделав второй глоток, Ракель умудряется поперхнуться, давясь этим жалкими каплями. И долго страшно, надсадно кашляет, отплёвываясь от всё выходящей непонятно откуда гадости, заглоченной ранее. Арсенал её ран ширится в геометрической прогрессии: лишь за последние часы перечень травм пополнился разодранными о каменистую почву коленями, пропоротой ступнёй да рассаженной бровью - мелочами, на которые она не обратила бы и внимания, не досаждай они свежей, жалящей болью. Совсем не похожей на ту, что опоясывает её живот и грудину с повреждёнными рёбрами, сводит немеющую руку или выворачивает огнём горящее бедро. Даже не снимая повязок видно, что нога за время воздействия усиленной нагрузки заметно отекла и посинела. А в рану, на совесть и всё же спешно перевязанную на лодке, вновь набились грязь и мелкий мусор. И Ракель остаётся лишь молить небеса о том, чтобы инфекция, что не могла не развиться в ней за это время, не попала в кровоток. За время подготовки к ограблению ни один из них не стал и близко похож на врача в сравнении багажа знаний, однако полученных познаний всё же хватает на то, чтобы понимать, что даже ампутация в этом случае не поможет: всё или ничего. От Мариви, чьи повреждения куда сильнее, чем у неё, мало помощи при перевязке, однако больше Ракель не на кого положиться. И когда она умудряется примоститься с относительным комфортом у края их навеса, та без тени колебаний втыкает в её изувеченное бедро, чуть в стороне от раны, один за другим ряд выданных препаратов, следуя указаниям дочери. Приставшие, намертво присохшие местами повязки она отдирает "с мясом", давя хриплые стоны крепко закушенной веткой. Ткань отходит от разодранной, оголённой плоти в месте разрыва с противным хлюпаньем и треском, и Ракель с трудом может сдержать рвотные позывы, на лице же Мариви не дрогнет ни мускул. Вся остальная выделенная им питьевая вода уходит на промывку ран, хоть она и умоляет мать сделать хотя бы ещё несколько глотков. Та же, размазывая по щекам разводы слёз и крови дрожащей рукой, упорно отказывается. Упрямство их семейная черта и в данных обстоятельствах Ракель даже рада, что и Паула унаследовала её. За последние часы это единственная мысль о её малышке и Серхио, которую она позволяет себе сформулировать полноценно. И всё же Ракель жёстко скручивает в себе и этот порыв, резким нажатием на рану напоминая о необходимости сосредоточиться на других вещах. Всё по строго по заведённому порядку: сначала позаботьтесь о себе, иначе уже некому будет помочь вашему ребенку... Далее черёд руки, которая доставляет всё больше неудобств, когда ей приходится заниматься насущными делами на суше. На вскидку не определить что с нею: вывих, перелом, а то и всё сразу. Стоит ли тревожить лишний раз? Дождаться ли вердикта врача, консультации с которым они не могут избежать, хоть это и ломает все выстроенными ими с Серхио планы. Раны Мариви серьёзны, она потеряла много крови, часто теряет сознание, и Ракель просто не может рисковать, отправляя мать в сторону поспешно разбитых полевых больниц на перегруженном транспорте без личного сопровождения. Вокруг слишком много смертей. Слишком много хаоса. Слишком много риска. Невозможность убежать от страшного выбора раз за разом разбивает ей сердце, подтачивает силы, коих и без того немного. Но глядя на мать, приходящую в очередной раз в сознание и сплёвывающую кровавую слюну, она улыбается без тени горечи этого выбора, лишь с максимально возможным спокойствием и ласковостью. Утешает, твёрдо уверяя в умениях и знаниях Серхио, который вытащит их девочку из любой передряги, сжимая в ладони её разбитые пальцы. Ведь то, что они обе выжили и даже нашли друг друга в кратчайшие сроки уже должно что-то говорить о степени везучести их сумасшедшей семейки. И медленно, пока лишь крупными, размашистыми штрихами черновика набрасывает их новый план действий: не включающий в себя даже крошечной вероятности потери хоть кого-либо из дорогих ей людей.