Особенная: дополнение... (часть четвёртая)

[Любителям хэппи-эндов — НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ!]       Старый дом с виду выглядит пустым, запустелым и брошенным не так давно. Он выглядит серым на фоне многочисленных красок этого мира с раскинувшимися лесами, реками и небом, иногда приобретающим необычные оттенки.       Высокий непроглядный забор покрылся ржавчиной и различной растительностью, наподобие плесени. Внутри двора всё выглядит так же плохо, как и снаружи, с той лишь разницей, что во дворе с проблемами ещё хоть как-то боролись…       Высокая трава почти до пояса всячески затрудняет движение к входной двери. Вид пустующего бассейна с боку удручает. Весь он пуст, а на дне различный мусор с грязью и растительностью. Остатки воды зелёные и пить их не отважится ни один зверь.       Все окна дома зашторены и дневной свет не проникает внутрь, ибо нет таких лазеек. Внутри же дома царит запустение, пыль и уныние, но в нём хоть кто-то ещё пытался наводить порядок. На кухне видны следы готовки, но масса ингредиентов будущего обеда разлиты по столу и полу, и вытирать их никто не спешит.       Свет в доме горит весь, так как окна все закрыты занавесками, тёмными и непроглядными, и никто не заботится об экономии на электричестве, зная, что осталось не долго и смысла отказывать себе в хорошем освещении нет.       Дальше следует гостиная. Пыльный диван, ноутбук с пыльной крышкой и телевизор, давно не видевший никого с пультом около себя.        Дальше следует дверь в спальню. За нею на большой кровати лежит прикрытое одеялом по грудь тело немощной старухи, сохранившей множество черт со своей молодости. Лежит почти без движений, смотря в потолок. Одна рука на груди неподвижна, другая шевелит пальцами, будучи у пары больших чёрных рук, что ту поглаживают.       Седьмая сидит на полу без движения, продолжая поглаживать ладонь умирающей подруги. Та не так уж и стара, шестьдесят лет. В их время для многих это лишь треть жизни, но не в её случае. Бурная молодость сыграла много с кем плохую шутку, но если та протекала одновременно с наёмнической карьерой, то это уж тем более дурной знак…       Именно в это время она получила клеймо, что настигло её спустя годы. Рана. Мелочная, как ей казалось тогда. Но стоило её здоровью подкоситься, когда ей пошёл пятый десяток… тут то она и забеспокоилась.       Врачи сказали, что это давняя рана, полученная ею в результате работы в наёмнической среде. Та обещала превратить её жизнь в ад и к этому всё и шло. Помимо того, чтобы перебраться в больницу под крыло мед персонала, врачи никакого дельного способа лечения не предложили, вот Саша и отказалась, решив пробыть оставшееся время дома, с самым близким ей существом.       Время летело и справлялась она со своими болями и недугами хорошо. Лишь в последние годы рана взяла верх над нею окончательно, вынудив перестать делать многое из её прошлых занятий и обязанностей, от того в доме такое запустение. Седьмая же в ответ на слабость подруги решила той помогать в повседневных делах ещё больше, чем когда либо, что не слабо облегчило не лучшее положение дел у её подруги, но даже этого оказалось недостаточно.       В последние полгода Саша оказалась фактически прикована к кровати. Седьмая бросила все силы на заботу о старой подруге, ухаживая за нею и наблюдая, как та увядает всё больше и больше с каждым днём, а иногда и часом.       И вот, шли последние дни. Саше каждое движение доставляло боль, словно её избивали часами, ломая все кости. Седьмая, ввиду своей слабости, отчаялась до предела и решила провести с подругой столько времени, сколько сможет. Пока та не покинет её окончательно.       .       .       .       Седьмая возвращается в спальню со старым, немощным телом подруги, медленно возвращая ту на кровать, словно самый хрупкий хрусталь и так же аккуратно её укрывает по грудь, поправляя подушку и смачивая ей лоб мокрым полотенцем. И так каждый день по несколько раз. То на улицу подышать ей выносит, то ещё куда, чтобы потом возвращаться и ждать, когда это снова потребуется.       Знает она, так долго не продлиться. Знает и Саша, что поглаживает влажную ладонь своего любимого монстра, произнося при этом болезненным и хриплым голосом:       — Вот оно как. Столько лет прошло, я — дряхлая куча дерьма. А ты… такая же, как и прежде… хоть что-то радует…       «Заткнись! Просто заткнись!»       Про себя плача велит ей Седьмая, не в силах слышать слабый голос когда-то весёлой и бодрой подруги, что и сейчас старается оставаться весёлой, но больше походит на попытку утешения, себя или же её…       Наступает ночь. Время ложиться спать. Седьмая ложиться на кровать у Саши, чтобы чуть что, помочь ей, чем сможет. Вдруг, та просит Седьмую приблизиться к ней поближе. Она слушается её и приближается, а Саша просит её всё больше и больше подаваться к ней. Седьмая уже фактически соприкасается лбом с лицом Саши, как та вдруг поднимает руки, обхватывает голову ксеноморфа и подвигает того ближе к себе, целуя в лоб, с хриплым:       — О лучшем монстре я и мечтать не могла… спасибо за всё, Седьмая…       Звучит как прощание с её стороны. Седьмая вновь мысленно требует, чтобы та заткнулась, не в силах перестать думать, что та с минуты на минуту покинет её навсегда. Этого пока не происходит и Саша просто засыпает, чтобы завтра проснуться.       Седьмая не хочет спать, но невыносимо больно, и она решается, чтобы избавиться от боли хотя бы на время сна. Но боль не единственное, от чего она хочется избавиться. Всё больше и больше она уверяет себя, что спит и видит самый худший из всех кошмаров. Она надеется проснуться от него хоть сейчас, вновь сквозь силу заставляя себя заснуть, чтобы проснуться утром и убедится вновь — кошмар реален.       Приходит ранее утро. Седьмая просыпается рано, надеясь успеть до пробуждения подруги кое-что для неё сделать, но убеждается, что в этом нет необходимости. Саши больше нет.       Страх—первое, с чем она сталкивается, осознавая, что грудь Саши больше не вздымается, даже так слабо, как в последние дни.       Невольно тело сжимается в позе эмбриона, падает на бок и медленно сползает с кровати, не в силах поменять позу и думать о чём-то, кроме потери самой близкой, самой родной души…       Она находит в себе силы приподняться на колени. Руками тянется к бездыханному телу и боится к нему прикасаться, опасаясь почувствовать то, что должна почувствовать…       Холод. Холодную, морщинистую кожу, в придачу к не вздымающейся груди и не бьющемуся сердцу. Как бы она не прислоняла голову к груди старой подруги, не слышит ничего доносящегося оттуда. Лишь своё хныканье и скрип зубов, да гуляющую прохладу по комнате из-за приоткрытого окна.       Седьмая удаляется из спальни, понимая, что здесь ей делать нечего. Она заваливается у дивана в гостиной, чтобы не видеть тело усопшей и проводит много часов без движения, издавая болезненные звуки и крича душою по той, кого не вернуться.       Но проходит время. Наступает полдень и сквозь плохо завешанную занавеску пробивается лучик света, что падает ей на голову, отвлекая на мгновение от печальных мыслей. Затем, возвращается она к ним, но уже решившись сделать хоть что-то.       Проходит ещё не мало времени и она проходит в спальню. Саша, как и лежала в кровати, так и лежит. Все надежды напрасны. Больше не желая терпеть боль от несбывшихся надежд, кладёт она небольшой, розовый листок ей на грудь, прикрывая его руками ушедшей. На листике ровным, красивым и почти идеальным почерком стих, что в очередной раз перечитать не находит в себе сил Седьмая.       Открыв стеклянную дверь в спальне, ведущую во двор, Седьмая оборачивается напоследок, но видя всё ту же картинку, покидает комнату, закрыв за собою дверь, чтобы даже ветер не беспокоил умершую.       .       .       .       Час за часом проходит. Медленно шатаясь по лесу идет Седьмая, слыша в голове её голос, смех и ругань в свой адрес а очередную проделку или неловкую ситуацию, в которой девушка оказалась из-за неё, и слышит она свой радостный смех и боль обжигает каждую клетку тела. Сейчас ей кажется невозможным, что она могла смеяться с проблем, которые сама же и устроила своей подруге. Но вспоминает, как та сама не редко смеялась с них. Смех её, подобно ножу под рёбрами… лучше бы она его не слышала вновь.       Со временем тот не перестаёт ей слышаться и стремясь выбросить тот из головы, начинает биться о ближайшее дерево. То трясётся и листья с него опадают, будто осень настала, хоть на дворе и лето, но в душе и правда дождливая осень … штормовая…       Дальше идёт по лесу, не разбирая дороги перед собой, то и дело врезаясь в дерево, спотыкаясь об камень, влезая в куст, падая в яму или скатываясь с холмика, но идёт, надеясь уйти от всего этого кошмара, но он, как клещ, вцепился и не отпускает, вводя свой яд во всё больших количествах. И даже если есть лекарство (время, как надеется она), то нет такого приспособления, чтобы извлечь надоедливое существо, отравляющее её. Им и являются, воспоминания о Саше. Но хочет ли она в таком случае от них избавиться по-настоящему и на совсем?       Оступается, чуть не сорвавшись в пропасть. Отходит назад и с высокого холма видит перед собой сотни километров лесов и рек с горами. Среди них десятки разросшихся селений некогда колонистов, а ныне, коренных жителей, что пришли на смену своим родителям, родившись уже здесь…       Видит она развивающуюся цивилизацию и понимает, что нашла лекарство. Нашла его уже давным-давно, но слишком слаба она, чтобы принять то самостоятельно. Ей нужна помощь и она её нашла…       .       .       .       Время близится к ночи. Вечер заканчивается и звезда скрывается за горами и деревьями, а она всё топает и топает на всех конечностях, медленно и мучительно ожидая лекарства, что она найдёт в месте, к которому держит путь.        Первые людские строения виднеются впереди. Свет из тех доносится и шум человеческих голосов. Вот оно, ближайшее селение, к которому она могла прийти. Сейчас Седьмая на четвереньках стоит вдалеке, в высокой траве в полутьме, идеально сокрытая от глаз жителей, даже не подозревающих о наличие на планете хоть одного ксеноморфа.       Проходит секунда длинною в вечность. Сердце бешено бьётся. Слышит она, как то ударяет по органам слуха и собравшись в последний раз с силами, встаёт в полный рост на задние конечности и разводит передние в стороны, начав медленно и неспешно двигаться в сторону селения людского. Не пытаясь спрятаться, а наоборот, привлекая к себе внимание таким поступком. Могла бы завыть, но больно издавать ей звуки, каждый шаг даётся с трудом, а голова раскалывается в мыслях об ушедшей, принося нестерпимую боль с собою…       Но благо люди одарят её лекарством, стоит только приблизиться и показать им себя…       «Прости…» говорит она, вспоминая о Саше, слыша первые крики, свидетельствующие об её обнаружении.       «И прощай…»