В самом сердце моих картин

Старшее поколение Золдиков не просто так называло Киллуа «особенным» ребенком, непохожим на своих братьев. Киллуа не только отнимал жизни, забирая что-то из этого мира, но также и творил. Запечатлевал на бумаге врезавшиеся в память сцены, интересные моменты, важные замечания, и чаще всего именно рисование становилось единственным спасением от потери рассудка — оно помогало остудить раскалывавшуюся на части после изнурительных тренировок голову, позволяло порвать тяжелые оковы вины и боли. Вырвать с корнем робкие ростки глухого сомнения и навязчивые сорняки отчаяния. Утонуть в карандашных линиях, плывущих перед глазами — иногда от очередного пропущенного удара, пришедшегося прямо в челюсть, иногда от слез, из-за которых корявые силуэты растушевывались или приобретали такие же, как у него, синяки, а бумага действительно выгибалась наподобие морских волн. Соленых, прохладных, манящих. Со временем отточились не только фантастические умения убийцы и смертоносные когти, но и навыки рисования. И когда однообразные пейзажи Кукуро юному художнику изрядно наскучили, он ринулся прочь из семейного поместья не в качестве наемного ассассина, выбирающегося в люди лишь на необходимый для выполнения задания срок, а как заядлый искатель приключений, свежих образов и захватывающих дух видов. Начать было решено с экзамена на охотника — судя по слухам, испытание это было неимоверно сложным, а каждый этап проводился на новом месте, и нередко экзаменаторы вынуждали претендующих на лицензию выживать в невероятно опасных местностях. Никогда не угадаешь, куда приведет тебя экзамен, и тем лучше для того, кто стремится и испытать себя, и посмотреть мир. Покинув родной, но такой далекий дом с блокнотом и горстью карандашей во вместительных карманах широких шорт, Киллуа не разочаровался в своем решении — чего только стоил вскруживший голову вид с самой вершины Башни прозорливости! Позже он с усмешкой признает, что навряд ли покинул бы величаво возвышающуюся над всем Забаном площадку, если бы не строгое ограничение по времени и, конечно, Гон. Гон, который самым неожиданным образом вторгся в мысли Золдика, перевернул все его планы с ног на голову. Смотреть по сторонам в поисках вдохновения больше не хотелось. Хотелось смотреть на Гона. Отвлечься от бесконечно лучистых янтарных глаз и вернуться к неожиданно заброшенному увлечению Киллуа удалось только по достижении двухсотого этажа Небесной арены. Будучи вынужденным оставаться в постели несколько недель, Гон непроизвольно предоставил другу огромное количество свободного времени и личного пространства, которого тот одновременно так желал и боялся — пускай даже не осознавал ни того, ни другого. И вновь шуршит по истрепавшимся в приключении страницам карандаш, и вновь оживают под его плавными движениями воспоминания, скопившиеся за последние недели. Однако долгое время всецело отдаваться творчеству, как раньше, не получалось — сбегать в мир фантазий было просто не от чего. Тетрадь пестрела обрывками фраз, невнятными зарисовками, сплетающимися в пестрые букеты узорами, которые Киллуа неосознанно выводил свободной рукой при телефонных разговорах с Леорио; но только не полноценными рисунками. Линии встречались и расходились, оплетали печатные чернила, соскальзывали за поля, обращаясь то небрежными птицами, то экзотическими цветами, и охотник часами грезил над раскрытым блокнотом, хватая за хвосты и тут же отпуская то одну, то другую мысль. В какой-то момент на полях все чаще стали появляться причудливые зигзаги. Пронзительные, словно горные пики, они изрезали белоснежные страницы, вырастая из тетрадных клеток, пересекали редкие буквы и даже давали начало новым пейзажам. Острые углы тут же превращались в сосновые леса, величественные, ветвистые, казалось, дыхнет на листок блокнота легкий ветерок — и они зашумят, завоют зелеными макушками. А более тупые — в непоколебимые горные цепи, тянущиеся во всем своем великолепии от одной красной полосы до другой. А когда у угловатых каракуль вдруг нарисовались глаза, Киллуа узнал в них Гона. Такие по-детски искренние, всегда широко распахнутые, но тем не менее таящие в непостижимой янтарной глубине дикий огонек, эти глаза теперь смотрели на Киллуа с каждой страницы, как живые — даром что такого золотисто-коричневого карандаша у него не было, да и вряд ли, думал он, похожий можно найти на Земле. Иногда задорно, иногда нежно, иногда — с игривым прищуром, вскоре Гон взирал на него практически с каждой стены, приветливо махал рукой, или знакомил с новой лесной находкой, или делился фруктовыми леденцами, и никогда, никогда не отводил глаз. Не закрывал в страхе лицо руками, не щурился в тревожном ожидании, не оглядывался искоса с опаской, как привыкли делать остальные карандашные образы, срисованные в большинстве своем с натуры. Однажды из-под серого грифеля вырос остроносый профиль Фрикса: с высоко поднятой головой он глядел куда-то в неподвластную взгляду обычного человека даль, уверенно, прямо, но какая-то едва уловимая печаль скользила во всей его позе. Почувствовав это (или, возможно, веря?), Киллуа неловко, неаккуратно набросал рядом свою фигуру. Рисовать себя было неловко и непривычно, все штрихи выходили неестественными и грубыми, но самое главное — Гону больше не было одиноко. И Киллуа снова почувствовал (поверил), как преобразилось рядом с ним лицо друга, засияв так же, как и на портретах в анфас. Засияв так же, как неповторимый всеми красками мира оригинал, когда Золдик заходил проведать его и потренировать вместе тэн. Юного художника в свою очередь одолевали более противоречивые чувства, природу которых он не мог определить: каждое импровизированное занятие теперь заключалось не только в совершенствовании ауры, но и в мучительной проверке на выносливость — отнюдь не физическую. Сосредоточиться на упражнениях становилось все труднее, однако бросать товарища одного не хотелось. «Еще бы, — думал Киллуа, — и позволить ему продвинуться в изучении нэн сильнее меня? Вот еще!» — фыркал он, подсознательно чувствуя, что чего-то не договаривает самому себе. Тем не менее, смысла в тренировках было все меньше. Виной тому, как бы ни хотелось признаваться, были его полуночные сеансы рисования. С душевным трепетом признавал Киллуа и то, что раз взяв в руки карандаш, он не был способен оторвать его от бумаги — пока не уснет прямо за столом, уронив голову на ворох набросков. Прижавшись во сне щекой к чужой щеке и недоумевая утром, почему лицо вымазано графитом. В такие ночи, когда неясные фантазии купались в потоках молочного лунного света, страницы все чаще заполнялись парными портретами. Вот лучшие друзья сошлись в ожесточенной битве подушками: фонтан перьев, эмоций и заливистого смеха. Здесь — растрачивают все выигранные в поединках деньги на коктейли, поспорив, кто кого перепьет и перепробует больше вкусов: хитрые взгляды, ледяной пар и пустые кошельки. А тут — вместе разучивают трюки на скейтборде и придумывают фокусы с монетами: палящее солнце, вечное лето и случайные касания. Киллуа медленно, медленно вырисовывает изящные пальцы Гона, с трудом балансирующего на опасно накренившейся доске и схватившегося за плечо товарища — чтобы не потерять равновесия. Спешно стирает, долго вглядывается в тетрадные клетки и вынуждает нарисованного Гона взять его за руку. Чтобы не потерять равновесия. То был один из немногих дней, когда Киллуа добирался до постели до того, как провалится в дрему, поддавшись велению внутреннего голоса, подсказавшего, что на сегодня с него рисования хватит. Наутро он с плещущимся глубоко внутри ужасом осознавал, что с каждым наброском расстояние между ним и Гоном постепенно уменьшалось, и с таким же ужасом представлял, что будет, если Фрикс решит внезапно заявиться в комнату друга (чего раньше, к счастью, не случалось). Зато сам Золдик почти все время проводил в чужом номере. Быстро наскучившие однообразные тренировки постепенно вытеснили из расписания шуточные потасовки, просмотр телевизора и болтовня ни о чем. Им было хорошо — и хорошо всегда, время летело, теплые эмоции смешивались в разноцветную мозаику, где каждый эпизод вспыхивал ослепительным светом лишь на долю секунды, чтобы уступить место в калейдоскопе воспоминаний новым моментам. От того мгновения, когда Гон в разгар боя спихнул Киллуа с постели, и тот стукнулся затылком о тумбочку (за что потом чуть не выцарапал глаза ненарочному обидчику), до того короткого мига, когда оба повалились на пол, вцепившись друг в друга и заливисто хохоча, в калейдоскопе успела сверкнуть одна только маленькая звездочка. Позже, когда Киллуа, вооружившись карандашами, собрался оживлять на тетрадных страницах события очередного насыщенного дня, последний эпизод никак не шел у него из головы. Стоило грифелю коснуться бумаги, как он тут же отрывал его, теряясь в ощущениях. При размышлениях о том, как следует анатомически верно расположить фигуры, откуда-то из живота поднималось тревожное чувство, щекочущее в груди и перемешивающее в голове все мысли. В пальцах треснул карандаш: какая глупость! Столько лет заниматься рисованием и вдруг беспричинно впасть в замешательство от такой простой задачи! Позорнее, казалось, было бы только сбиться с шага при выполнении «эха ритма». Золдик разозлился на самого себя и вынырнувшую внезапно из непредвиденных глубин сентиментальность и пылко взялся за дело. Вот на пустом листе появляются иглы темных волос, с которых теперь начинается каждый портрет, тонкая шея и крепкие плечи. Выгибается дуга спины, изящно и грациозно. Упираются в пол загорелые колени, по-женски узкие лодыжки, которые (Киллуа в этом уверен) можно обхватить пальцами одной руки. Он глубоко дышит и закусывает губу; вторая нога осталась недорисованной. Тогда под взмахами карандаша появляются очертания его собственного тела: получается совсем не так аккуратно, с собой-то церемониться нечего, думает Золдик. Копна мягких волос, схематично набросанная мешковатая одежда; спина прижата к полу, ноги вытянуты назад, осталось лишь довести до ума лица и грамотно расположить руки. А главное — реалистично и достоверно. Так, как и было на самом деле, держит в голове Киллуа. Одна его рука упирается в чужую грудь, нависшую сверху, но за локтем Гона ее почти не видно. Вторая тянется к смуглой шее. Охотник с удивлением замечает, как глухо врезается в грудную клетку разбушевавшееся с чего-то сердце, как каждый удар отдается вибрацией от макушки до пят. Вот ладонь ложится на тонкую шею, медленно вырисовывается первый палец, и он подсознательно осознает, что забывает моргать. Очерчивая свой второй палец, он забывает и дышать. Третий — он почти физически чувствует теплую кожу Гона, во рту — привкус крови. На четвертом его охватывает такой же безумный и захлестывающий с головой трепет, как будто он сам сейчас мягко, до безумия осторожно прикасается к чужой шее, ладони зудят, в горле — удушающий ком, а голова воздушным шариком взмывает куда-то к двухсот пятидесятому этажу Арены. Киллуа кажется, что не он сейчас дрожащей рукой сжимает карандаш, не он завороженно щекочет им страницы, а кто-то совсем другой, коварный и манипулятивный, захватил власть над его телом и теперь выводит будоражащие сознание линии. Очнулся он лишь тогда, когда понял, что десятый раз проводит по одному и тому же месту, но даже бледно-серого следа так и не появилось — Золдик настолько нежно прикасался к бумаге, что грифель не производил никакого эффекта. Он одним штрихом завершает последний палец на шее Гона и спешно обводит остальные — каждый из них был бледнее и тоньше предыдущего, обличая волнение художника. А эмоции уже чуть ли не достигают своего пика. Киллуа резко отодвигается от стола и закрывает лицо ладонями. Грудь быстро вздымается, ноги дрожат, пока он сквозь пальцы и слепящий туман изучает издалека набросок, будучи не в силах оторвать взгляда. Разумеется, думает он, повторяя глазами изгиб спины Гона; все выглядит таким странным и тревожным, потому что не хватает главного, самого главного — глаз. Тогда все встанет на свои места. Дорисовать бы только лица. Все казалось предельно простым до того, как взгляд метнулся к незавершенным головам — они находились так близко друг к другу, что развести их в стороны просто не представлялось возможным. Киллуа тяжело выдыхает. Глупость; для кого же тогда, спрашивается, придумали перспективу? Нужно лишь расположить одного чуть ближе, а другого — дальше, и никто ни с кем не столкнется. Все получится как раз так, как и было пару часов назад, упрямо хватается за карандаш он. И ничего не придется стирать. Быстро появляются острые скулы, аккуратный подбородок и тонкие губы, приобретает форму гнездо светлых волос, льдисто-голубые, чуть раскосые глаза замирают в ожидании напротив темных игл. Под их нетерпеливым взглядом вырисовываются янтарные омуты: один глаз прикрыт, а второй лишь немного прищурен и всматривается в глаза напротив с некой смесью любопытства и дружеской нежности. Вздернутый кверху нос заходит еще дальше и сталкивается самым кончиком с бледной щекой, которая остается бледной лишь в силу своего карандашного происхождения. Киллуа машинально облизывается, чувствуя на своей щеке чужое горячее дыхание. От шеи, обвитой его пальцами, на которых сам автор старается не задерживать внимания, тянется прямая линия, определяющая волевой подбородок; вот она поднимается вверх. Немного выше — и сливается с его губами. Проходит неделя. Комната увешана парными портретами, а каждый Гон, ранее одиноко взирающий на противоположную стену, обзавелся собственным Киллуа, так и норовящим от листка к листку схватить его за руку. Кажется, не настольная лампа, под светом которой шуршит по бумаге карандаш, освещает весь номер, а рисунки, дышащие искренностью, теплом и надеждой. И каждый рисунок — признание в любви. Проходят две недели. Киллуа и Гон успевают повторить сюжет практически каждой картины, а тот, первый набросок повлек за собой даже нечто большее, чем случайное искажение перспективы. Проносятся три недели. Золдик, кусая карандаш, с ног до головы очерчивает взглядом фигуру Фрикса, снимающего со стен собственные портреты. Тот лучезарно улыбается каждому Киллуа, выглядывающего из-за плеча его карандашных версий, и с оттенком робкой грусти трепетно складывает их в блокнот. Оборачивается на друга, счастливо жмурится, и в его улыбке — предвкушение новых приключений, новых эмоций и новых открытий, светлых и многообещающих, какими стали их взаимные чувства. Они покидают Небесную арену. Тридцать недель. Киллуа с замершим сердцем достает со дна рюкзака давно закончившуюся тетрадь, откуда на колени выпадает несколько листков. По венам разливается тягуче-приторный мед, и Золдик быстро моргает, торопливо пряча блокнот обратно. Он дрожит. Делает несколько глубоких вдохов и выдохов, боясь разбудить откинувшуюся на его плечо Аллуку. В его руках — иной мир, вечный и непоколебимый, мир, где он и его лучший друг были и будут только вдвоем, и что бы ни происходило в этой вселенной, в той они навсегда останутся рядом, держась за руки в самом сердце красочных пейзажей. Живых и бессмертных. Он не может позволить слезам капнуть с подбородка — на коленках остался лежать первый портрет Гона.