Холодный, словно лёд

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Удар. Тело упало замертво, багровая лужа, словно уродский цветок расцвела на снегу. Убивать полярных оленей всегда было непросто, а сейчас даже невозможно противно. Уже прошло семь месяцев с начала шестого цикла, все успело заледенеть и покрыться снегом еще четыре месяца назад. Олени же вернулись только две недели назад и сил на охоту больше чем на одного оленя в неделю не было ни у кого из нашего селения, даже у Юты, самого стойкого из нас. Когда пятьдесят лет назад все говорили о глобальном потеплении, никто и подумать не мог о том, что случится на самом деле. Рост уровня океана был лишь мелочью, вызванной тающими ледниками. Вначале жаркий день преследовал нас не только летом, еще осенью и весной. Ночи же становились холоднее, что странно, ведь глобальное потепление же. Потом ночь и день становились все длиннее и длиннее, независимо от времени года. Земля замедлила вращение вокруг своей оси. Начались экстренные исследования, попытки все вернуть к первоначальному виду. Но механизм уже был запущен и вскоре привычные сутки стали длиться десять лет – пять лет день, пять лет ночь, про полюса даже говорить не хотелось, ведь днем солнце палило нещадно, почти сжигая все, а ночью влажность и промозглый ветер пробирали до костей. Радует только то, что на отметке десять лет все остановилось. Люди уже пережили пять циклов, и старались приспособиться к новым условиям. — Дьявол! — Прошептал я, когда самка белого медведя уже разрывала брюхо оленя, чтобы перед медвежатами не было преград на пути к еде. — Целых шесть часов охотился за ним. Белая сука! — Это было сказано слишком громко, и я увидел, как самка повернула голову в мою сторону. — Мне конец…— На долю секунды мне показалось, что это мои последние слова, но, о мое спасение, более крупный медведь начал приближаться к туше оленя и всё внимание самки переключилось на него. Я бежал так быстро и, в то же время, тихо как мог, лишь бы подальше от нануков и их добычи. Да я уже и не претендовал на тушу оленя, я хочу жить. Нануки, урсусы или белые медведи стали самой большой опасностью, за эти полвека они немного изменились и их подшерсток стал синим, поэтому зимой, когда преобладал лед, они стали почти невидимками. Однако цвет подшерстка только одно из качеств новых нануков, их слух улучшился, а шкура стала плотнее. Убить такого почти невозможно. Некоторые охотники, специализируются на убийстве медвежат, чтобы сделать специальный аромат, который поможет подобраться к самке и убить её. А некоторые безумцы говорят, что их можно приручить, подобно хмуроволкам, но хмуроволки живут стаями, где уважают друг друга, а белые медведи не брезгуют и каннибализмом. При подходе в поселения, я увидел два силуэта, скорее всего это кто-то из оголодавших жителей, ждут, что я тащу добычу. Двое попробуют договориться мирно, а остальные в засаде, если не удастся меня уговорить. Из-за метели и расстояния не могу разглядеть кто это. — Арктика! Арктика! Где же олень? — Прокричала Бретань, что ж, не засада и на том спасибо. Бретань была главным казначеем даров охоты. Казначеи даров охоты запасали жир, мясо, шкуры, кости и все остальное, придумывали ему применение. Довольно опасная работа, когда живешь в одном из беднейших поселений, где всем всегда не хватает. — Я встретился с самкой и медвежатами, если бы к ним не поспешил самец, я был бы мертв. — В ее карих глазах читался ужас и облегчение, что-то ещё, но этого я распознать не смог. — Не оправдал ты свое имя, не оправдал. Зря ли Арктикой нарекли? Самым холодным «медведем». — А это наш птенчик номер Один – Юта. Юта был выше меня почти на целый фут, шире в плечах и, ко всему к этому, приходился сыном главы поселения. Но даже это не давало ему права так обращаться со мной. — Меня зовут Арктикой, потому что я могу пробыть во льдах больше пяти минут, не обморозив свою холеную задницу, уебок. — Я сплюнул и попал этому обмудку на ботинок. — Да как ты смеешь? — Вены на белках его глаз лопнули и теперь они красовались замысловатой красной паутинкой вокруг зрачка. — Да ты никто здесь, лишь подбросок на попечение старой сумасшедшей. — Никто, слышишь, никто, не имеет права оскорблять тетушку Инмин. Ты можешь говорить, что я последний подонок, ни на что не способная дворняга, безродный подкидыш. Но если ты еще раз скажешь или даже подумаешь что-то плохое о тетушке Инмин, я сломаю тебе ноги, вырву язык и унесу в логово урсус. Ты понял? — Мое дыхание сбилось, глаза выпучились и я, стало быть, похож на злого суриката, но Юта знал, что слов на ветер я не бросаю, поэтому немного успокоился, а остальную спесь сбила Бретань. — Юта, Арктика, хватит или я доложу Юконе все, и ты, Юта, останешься без выезда в совет, это я могу тебе обещать. — Бретань укорительно посмотрела на Юту. — Пф, счастливо оставаться. — Юта ушел. А взгляд, которым скользнула по мне Бретань, не вызывал ничего, кроме липкого чувства отвращения. Это была жалость. Так вот оно! То, что я не разглядел раньше – жалость. — Арк… — Начала девушка. — Молчи. Умоляю, заткнись. Мне не нужны эти слезливые взгляды и твое сраное сочувствие. — И не глядя на нее больше я ушел. Я пинал кочки по дороге к дому, если его можно так назвать. Мы с Инмин жили на краю общины, под боком у вечного ледника, рядом с которым обосновалось наше селение. Наш глава Юкон, считал, что половину цикла мы можем провести под защитой ледника, ведь Ночью лед прочнее стали и даже острозубые тигры не подберутся. Преимуществом ближайшего шатра к леднику была безопасность, но равносильным недостатком был холод, вечный холод, который укутывал наш шатер, как паук укутывает муху в свой кокон, чтобы съесть. — Арктика, милый, это ты? — Инмин полуслепым взглядом пыталась разглядеть меня и дальше порога не отходила, как будто готовилась к тому, что это не я. — Да-да, я. Собаки же не зубоскалят. Они не зубоскалят только на меня, ты же зна… — но договорить мне не дали. — Не только на тебя, — тон, которым она это сказала, заставил невидимую дрожь пройтись по моему телу. — Еще на Гонконг. — Но Гонконг… она ведь… ты знаешь… мер… — что ж, зря я это начал. — Она ушла, это не значит, что она мертва. — Инмин сразу же подобралась, и следа не осталось от той хилой старушки. Мы с Инмин начали жить в день, когда целых два фактора способствовали этому. Первый, мое совершеннолетие и второй — её выход на пенсию. Это было цикл назад, в самый разгар Ночи. Инмин была директором и главной воспитательницей нашего сиротинца. Понимаете, когда люди ходят охотиться ради пропитания, то тут невозможно без жертв, да и смерть при родах не такая уже и редкость. А Инмин уже за седьмой десяток и при падении мира ей было всего двадцать три. Китайская девчушка, которая только-только окончила педагогический и мечтала о счастливом будущем, но застали лишь крах человечества. Поэтому она и стала заведовать сиротками. В неком роде обрела профессию все же, отшучивалась старушка. Все сироты, были, так или иначе, связаны с деревней, кроме меня. Меня нашли полностью голого, на окраине, в тоненькой простыне в корзинке. Мама Бретань, Равенна, сразу же отнесла меня к доктору Эдмонтону, чтобы он определил мое состояние. Я был весь голубой и истошно плакал. — О боже, это, что кровь? — Равенна, подняла меня, и ужаснулась. — Эдмонтон! У него вся спина в крови! Оказалось, что под тоненькой простыней была губка, смоченная теплой кровью, что и спасло меня от смерти. Из-за условий, в которых меня нашли, меня и назвали Арктика, а за глаза, конечно же, кровавый Арктика. Возможно, из-за этого мне претит запах, вид и все, что связанно с кровью. Имена поколениям, после падения мира, давали же исключительно, названиями городов, провинций, стран и прочего. Будто пытались вернуть тот первозданный мир, когда сутки ещё были по двадцать четыре часа. Это стремление всегда смешило меня, ведь люди больше не были такими ополченными как раньше, мы не могли жить на одном месте, ведь там, где Днем безопасно и не жарко, Ночью можно напороться на медведей или застрять в леднике. Днем жилось сложнее, помимо еды нужно было добывать еще и воду, которая была самым ходовым ресурсом, а ещё после первого года начинали выползать змеи и скорпионы, больших животных, к счастью, не было, но маленьких и очень-очень ядовитых хватало с головой. Наши хмуроволки очень плохо переносили жару, но они были просто незаменимы зимой, поэтому почти вся вода доставалась им, мы даже стригли их, чтобы псам было легче. Псами их называли только мы с Инмин. Они были размером с теленка и отличались очень длинной шерстью и крепкими клыками. У нас в поселении было с тридцать хмуроволков, из которых двадцать были нашими с Инмин и слушались они только нас. Поэтому меня брали почти на все вылазки больше ста километров, ведь возраст Инмин все же сказывался. А загнать своего хмуроволка никто не хотел. Лучше же от наших избавиться, они ведь опаснее. — Хорошо, мамуль, я соглашусь, что Гонконг жива. — Иногда, во время смирения, я называл Инмин мамой. — Я точно знаю, что она жива, балбес. — Старушка ударила меня деревянным поваренком по голове, и атмосфера сразу разрядилась. — Как охота? — Я встретился с медведицей. Но она меня не заметила. — Соврал я. — Хорошо… Ты же собираешься идти завтра на охоту опять, втайне от главы? — Ложка с похлебкой так и не настигла моего рта. — Как…— Но договорить мне не дали. — От матери ничего не скроешь. — Улыбнулась она и ушла. — Ну что, Арктика? Завтра сложный день. Покушай хорошенько и в кроватку. — Говорить с собой вслух я любил даже больше чем дразнить Людовико, самого старого хмуроволка и любимца Инмин. Отхватив корочку трехдневного хлеба, я поплелся к кровати. Погрызть по дороге в конуру было привычкой, ведь хлеб был самым настоящим деликатесом. Ночью для пшеницы было слишком холодно и сыро, а Днем слишком сухо и жарко. Мы сеяли пшеницу ближе к зиме, в последние недели Дня, в межсезонье. Зерно хранилось всего шесть месяцев под чутким руководством Бретани, ведь до неё оно могло сгнить всего за месяц. — Надеюсь, Инмин меня простит. — Пролепетал я, закрывая глаза.