Твой бог

      Небольшая кучка людей кутается в чёрное. Совсем немного, человек пять. Женщина с длинными золотистыми волосами сжимает в маленьких тонких руках рукав близко стоящего мужчины. Тот обрушил свой тяжёлый мистически-фиолетовый взгляд на надгробие, не видя его перед собой. Бледные, совершенно белые лица пары резко контрастировали с их чёрными-чёрными, темнее угля, одеждами, придавая им вид мёртвых и будто бы восковых кукол. Идеальные куклы, чьи глаза не видят чёткой картины мира, а слёзы то застывают, заставляя очи болеть, то беспрестанно льются по щекам. Холодный ветер подхватывает капли, морозит кожу. Женщина вздрагивает, ёжится, дёрнув острыми плечиками и, не выдержав, прячет лицо в одеждах темноволосого высокого мужчины.       Чуть поодаль, в четырёх шагах, двое мужчин и молодой светловолосый парень. Последний поминутно жмурился и силился не поднимать руки к лицу, сдерживаясь. Отвернувшись, он наткнулся на чету Достоевских. Видеть заплаканную, подрагивающую Агату его сердце просто не могло, поэтому блуждающий золотистый взгляд направился на скромную могилку.       Сигма вздохнул и повернулся в направлении аллеи, что вела вон от кладбища. Он и не представлял, что его смерть способна пробить на слезу. Думал, что его тело так и останется гнить в той грязной подворотне. Убийцы не будут наказаны. О нём никто и не вспомнит. И не потому, что он плохой человек или никому не нужен. Нет. Просто у него слишком мало знакомых. Мир не слышал о Сигме, молодом продавце из захудалого книжного. Мир не в курсе о смерти двадцатилетнего парня, который так и не смог разобраться в себе.       Двухцветные волосы подхватил всё тот же ледяной ветер, который только что обжигал мокрые щёки и глаза тех, кто помнит его. Сигма старается не оборачиваться. Ему становится неудобно из-за того, что побеспокоил их, да ещё и ничем иным, как собственной смертью.       — Простите… — срывает с губ ветер.       Он уже не человек. Но почему-то не может спокойно отойти в мир Иной. Наверное, в этом виноват тот факт, что его убили. Бессовестно напали посреди бела дня, пусть и было пасмурно, так хмуро, будто поздним вечером. Чёртовы жестокие люди, жаждущие лёгких денег, не имеющие тормозов, смотрящие на жизни других так легкомысленно, как на сорванные цветы.       — Простите, прошу, не держите зла, ведь я такой никчёмный, — торопливо шепчет Сигма, прижимая руки к груди и пробиваясь навстречу порыву воздуха. Ему так холодно даже после смерти. И так одиноко.       — У кого это ты просишь прощения?       — А!       Всё тело прошибают гвозди страха. Сигма застывает на месте, будто ноги прилипли к асфальту.       — Ты не должен просить прощения за то, что умер, — звучит назидательно прямо над ухом.       Сигма боится возобновить дыхание. Наверное, оно ему уже и не нужно, но от привычки дышать так просто не избавиться. Пальцы непроизвольно сжимают друг друга сильнее.       — Э-эй, чего завис? — чей-то смешок теплом обжигает шею и ухо.       — Ч… Ч-что тебе? — еле справившись с дрожью в теле, заикается Сигма и, крепко зажмурившись, делает рывок в сторону, чтобы отпрыгнуть как можно дальше. Незнакомцы — вот кого он боится больше всего.       — Мне? — наигранно удивляется соблазнительный голос, и не скрывая своего притворства.       — Ну не мне же! — раздражается недавно умерший, отпуская страх. Возмущение вытесняет другие чувства.       Сигма сжимает кулаки и резко оборачивается, сталкиваясь нос к носу с парнем. Совершенно незнакомым, странным, висящим вниз головой, держась ногами за толстую ветку.       — Кто ты? — хмурясь, подозрительно суживает глаза Сигма, настороженно изучая незнакомца.       Совсем не похожий на других людей. На худом красивом лице хитро улыбается сощуренный глаз, напоминая полумесяц. Такой же жёлтый и загадочный с вытянутым, словно у кошки, зрачком, пересечённый шрамом ровно посередине. Один. Второй скрыла игральная карта. Золотистая густая чёлка спала на лицо, касаясь прядками кончика носа. Сигма автоматически удивился, как этому парню не мешают волосы? Они же в глаза лезут. У незнакомца слишком красивое лицо, особенно глаза и губы, растягивающиеся в манящей усмешке.       — Хм-м? — мужчина наклоняет голову вбок, прислоняясь указаткльным пальцем к щеке, изображая задумчивость.       Ветру нет дела до того, насколько нереальны и мистичны существа на земле. Его невидимые руки задевают белый плащ странного человека, свисающий точно как и хозяин. Сигма обращает внимание на необычный наряд чудика с золотистой косой. Он внимательно вглядывается в этот белый плащ, штаны в чёрно-белую вертикальную полоску, жилетку тех же цветов и светлую рубашку под ней и делает вывод, что этот человек сбежал из цирка. Ещё один сильный порыв, и что-то мягко приземляется на голову Сигмы. Он тут же протягивает руку, снимая с волос цилиндрическую белую шляпу. Явно это «вишенка» с макушки незнакомца.       — Пожалуй, я лучше пойду, — бубнит тихо Сигма и готов развернуться, аккуратно положить на траву под деревом шляпу и поскорее сбежать.       Но «чудик» вдруг хватается руками за ветку, чтобы поднять своё тело и удобнее устроиться, делая это так быстро, что Сигма не успел заметить, как и головной убор из рук пропал, появившись на блондинистой голове.       — Эй, малыш! — весёлым тоном позвал он, вскочив на ноги. — Теперь я твой персональный бог! Зови меня…       — Бог? — скептически вздёрнув брови, недоверчиво переспросил Сигма, перебивая и усиленно игнорируя остальные слова в предложении.       Раньше он никогда не вёл себя так. И не перебивал. И не переспрашивал. Этот же «бог» вызвал слишком разные чувства. Одно из них раздражение, чем и поспешил прикрыться Сигма.       — Ага, — самодовольно улыбаясь всем лицом, горделиво кивает блондин.       — И кому же ты покровительствуешь?       — А как думаешь ты? — задавая вопрос, он спрыгивает и мягко, совершенно бесшумно приземляется в паре шагов.       — Думаю, клоунам, — без тени смущения или страха фыркает Сигма, сложив руки на груди. Он снова чувствует холод и хочет поскорее оказаться там, где место его душе. Ведь сейчас он не человек, но и не совсем дух. Люди не видят его, но он ощущает всё.       Совсем близко звенит яркий задорный смех. Но почему-то он напоминает Сигме звон бьющегося стекла.       — Почти угадал. А знаешь… я рад, что ты умер, — отсмеявшись, выдаёт бог непроницаемо серьезно. Глаза Сигмы увеличиваются в несколько раз, тело охватывает ступор. — Рад, потому что теперь ты можешь видеть меня, а я могу касаться тебя. Ты слишком нравишься мне, Сигма. Я всегда ждал тебя.       Кажется, эти слова окутывают Сигму. Или же это действие тихого шёпота. Голос проникает в каждую клеточку его оболочки, в каждый участок сознания, обволакивая.       У Сигмы назревают один за другим вопросы. Больше, чем гора. Но он не может заставить себя собрать мысли в кучку.       — Меня зовут Николай, моя фамилия Гоголь и отныне я только твой бог.       Сигма не может понять своих эмоций, зависнув в пространстве. А Гоголь… Гоголь позволяет улыбке Чеширского кота изобразиться на лице, наблюдая за плодами своих слов. Он обожает видеть удивление на лицах людей, но особенно на лице этого, уже не человека, но ещё не духа. Ему кажется, что этого мало, хочется большего, чем просто шёпот, пусть и такой, что будоражит кровь.       — Это я не позволил твоей душе раствориться и исчезнуть в небе, — намеренно признаётся Николай, подходя ближе. И ещё ближе. — Потому что, Сигма, ты нужен мне здесь.       В полшага Гоголь сокращает самую минимальную дистанцию, всем телом прижимаясь к застывшему в изумлении Сигме, обнимая крепче и закрывая полами своего плаща с головой.

***

      — Я уже разобрался с теми ублюдками, — мило улыбаясь и не отрывая взгляда, переполненного обожанием от Сигмы, как бы невзначай оповестил Гоголь.       Сигма, до этого успевший набрать в рот чаю, резко проглотил его, закашлявшись. Лицо Николая тут же перекосилось волнением, он подскочил с места, чтобы заботливо постучать собеседника по спине.       — Что же ты за бог такой, — пробормотал Сигма, заглушая свой голос печенькой.       Гоголь сел на место напротив молодого человека, продолжив любоваться им с самозабвенной улыбкой.       Прямо из аллеи на кладбище этот бог-волшебник сумел перенести себя и Сигму лишь взмахом плаща. Открыв глаза в незнакомом месте, Сигма шарахнулся от Николая подальше, но куда он мог убежать во владениях блондина? Тогда Гоголь терпеливо принялся объяснять вообще всё, начиная с названия своего района и заканчивая своими чувствами к парню с двухцветными волосами. Сигма постепенно успокаивался, по мере рассказа нового знакомого отмечая, что вряд ли тот навредит ему, да и попробовать стоит, ведь идти больше некуда. Хоть это пылкое «нравишься» и вызывало некий страх и смущение. Затем Николай в мгновение ока всего одним взмахом накрыл чайный столик (скатерть-самобранка у него в рукаве, ага) и усадил за него растерянного Сигму, разом предлагая всё его любимое печенье и различные сорта чая, коих он при жизни не видел даже.       — Слушая тебя, я могу заключить, что ты за мной уже лет десять следишь, — обыденным тоном говорит гость бога, после очередного глотка ставя кружку на стол, и ехидно продолжая: — Неужели не насмотрелся?       Улыбка Гоголя становится ещё шире, блаженно расплываясь по лицу. Мужчина ставит локти на стол и упирается подбородком в ладони, чуть склонив голову влево и не переставая смотреть.       — Не-а-а, — лениво тянет он, плавно моргая.       — Глаза не высохнут, так редко моргать? — хмыкает Сигма, чувствуя себя всё ещё немного неуютно рядом с Николаем.       — Не-а. Сигмушка-а-а, кушай ещё, — распевает Гоголь и протягивает новую пачку вкусняшек.       Сигма с подозрением косится на выпечку, затем руку, что держит её, а следом на хозяина руки с его пугающей маньячной улыбкой.       — Я тебе и пледик принесу, пуши-и-истый такой — продолжает ворковать бог, наливая очередную чашку чая своему любимому гостю.       — Ты… Странный, — чуть запнувшись, решается высказать вслух Сигма, хоть и понимает, что это не те слова за заботу и гостеприимство. Просто он совсем не привык чувствовать внимание других.       Подняв голову, Сигма не видит Николая и уже надеется, что тот не слышал его бормотания. Однако на плечи ложится мягкая тёплая ткань, укрывая собой по подбородок. Блондин чуть наклоняется, подаётся вперёд и кладёт подбородок на плечо поверх пушистого пледа, слегка приобнимая завёрнутого в нём.       — Я не странный. Я влюблённый, — тихо и сладко шепчет он.