golden light

      Чимин вытирает сажу с щеки. — Гражданским запрещено покидать Долину после заката. Приказ короля.       Адреналин в голову молоточком ударяет и изнутри рвёт грудь. Чимин не может подчиняться приказам короля, только не сейчас. Губы сохнут, поэтому кончиком мокрого языка приходится по ним провести. — До заката ещё сорок минут, офицер. Пропустите, — брюнет поднимает голову, ведь служащий оказывается на голову выше. Сердце стучит набатом. — За неповиновение — штраф в три десятка овчинных голов. — Напоминает офицер, смотря прямо перед собой. Ему не положено опускать голову, а Чимин точно не станет причиной нарушения приказа. — Так точно, офицер, — выдыхает Пак.       Ему проблемы с законом не упёрлись и боком, он сводит концы с концами, рыщет по помойкам и милостыню просит, игнорируя пульсирующую в глотке гордыню. Упёртый офицер — меньшее, с чем Чимин мог встретиться на границе Долины, поэтому стоит быть благодарным. Однако почему в груди так тесно от обиды? Ему вовсе не хотелось нарушать сегодня режим.       Деревянное ограждение кольями восседает над крохотной деревней. Оно покосившееся и дряхлое, пальцем тронь — рухнет, не дожидаясь. Вдоль него каймой рассыпалась поляна одуванчиков. Сочные, набирающие цвет растения плавятся под жарким июньским солнцем, словно желток яичницы на раскалённой сковороде. Чимин толкается языком в щёку, прежде чем обогнуть поляну и юркнуть под забор. Собачья нора мокрая, вся в дождевых червях после недавнего ливня. Рубашка задирается, а пара камней проезжаются острым лезвием по обтянутыми кожей рёбрам. — Эй, ты! — кто-то рвёт глотку на ускользающего парня.       Чимин бежит и захлёбывается в холодном потоке ветра. По его лицу стучат еловые ветви: царапают и мажут, вонзаются иголками и норовят залезть в рот, расковыряв слизистую. Узкая тропа вьётся меж деревьев, она то сужается, то наоборот раскидывается полотнищем, уводя за собой в тёмную чащу.       Он каждой клеточкой тела чувствует волнение, ему хочется биться, кричать и плакать. Эмоции бьют ключом, захлёстывают волной, глотают всё тело целиком. От этого становится дурно.       Что-то начинает жужжать прямо около уха. Чимин отмахивается ладонью, не останавливаясь, продолжая рваться вперёд. Мир скручивается в узел и собирается где-то между рёбрами. Всё потеряло смысл в одно мгновение. Ничего больше не может отвлечь внимание от конечной цели, от предвкушения и томящихся в груди чувств. Чимин останавливается у края обрыва и падает наземь. Копчик больно бьётся об торчащий камень. — Айщ.       Пак перекатывается на бок, потирая ушибленное место. Только сейчас удаётся заметить бешено колотящееся сердце. Дыхание спирает, а лёгкие обдаёт жаром, когда в лицо вновь ударяет поток вечернего ветра.       Он ждал так долго.       Прошли месяцы с последней встречи. От ноябрьских заморозков до жгучего майского солнца Чимину удалось пронести нежные чувства, каждый день вычёркивая квадратик в календаре. Ожидание проворной крысой скреблось жилистыми когтистыми пальцами. Рутина уносила днём: работа в пекарне, тяжкие перевозки грузов с одного конца Долины на другой, подработки у высших чинов за жалкую плату и обучение подпольной магии у Тётушки Ли. Чимин цеплялся за любую возможность заработать как можно больше, но всегда едва хватало на ежемесячную оплату поганой комнаты и плошку риса с утра. Долина обнищала за последние пару лет, и без того нелёгкая жизнь сироты превратилась в сущие гонки на выживание. Каждый месяц становился чудом, если удавалось протянуть до зарплаты в пекарне.       Чимин давно смирился со своим существованием и скорой смертью. У него хронические заболевания обложили тело заплатками, словно тряпичную куклу. Голод берёт своё, и если прошлая зима выдалась теплее обычного, то каков шанс выжить следующей?       Долина — крохотное государство, примкнувшее у японских берегов. Оно кишит нелегальщиной, в нём разбой и проституция цветут кроваво-красным. Оказаться сиротой здесь — плёвое дело. Родители без зазрения совести отказываются от отпрысков, ссылая их в интернаты и подпольные мастерские колдунов. Они не прокормят, аборт тут карается казнью и легче скинуть ответственность на других, чем после всю жизнь себя винить в смерти ребёнка.       Долина гниёт и рушится. Под весом преступности, халатности правительства и слабой экономики, крохотное королевство становится жертвой обстоятельств.       Слабых уничтожают. Держащие оборону маги сдаются под гнётом соседних королевств. Они поднимают белые флаги, они глотают страх и предают короля, переходя на сторону противников. Мир рушится в руках создателей, а боль и голод догоняют каждого. Хватаясь за последние шансы, идя против родины, беженцы спасают себя путём добровольного рабства. На чужой земле они никто. На своей земле их ждёт смерть.       У Чимина нет ничего. Он слаб и глуп для иммиграции, в руках горстка риса, а в груди ещё не угасшее сердце.       Сколько мучений способен выдержать человек?       Смерть ждёт каждого. Но на чью долю выпадут мучения? Безжалостный жребий бьёт под дых. И не сбежать, не спрятаться. Мечты о свободе бьются, как птицы о скалы, крошась мрамором и вонзаясь в мягкие ткани.       Это когда кричать нет сил. Когда несправедливость пропитала каждый сантиметр твоего мира, а тревога жрёт-жрёт-жрёт изнутри. Ты пуст и готов встретить участь.       Чимин выдыхает.       Впереди неспокойное море разлеглось под закатным солнцем. Лучи янтарём опрокидываются на пляж, лаская песок. Розовеющие облака обнимают голубое небо.       Чимин даже был бы рад знать, что этот вечер последний для Долины. Пропавшее место не заслуживает красивой смерти, но, может, закат скрасит приближающийся конец? В копчике что-то нещадно пульсирует и ноет. Мелочь, по сравнению с неугомонным сердцем. Где-то позади, в лесной чаще, взвывает подстреленный олень. Птицы проносятся над обрывом, спеша спрятаться за горизонт.       Время замирает, а потом ускоряется до космической скорости, ведь Чимин слышит: — Хён.       Родной голос срывается на крик, а Чимин срывается на бег. Горло жжёт, ладони потеют и ноги несут прямо в объятия. Пак подскакивает на месте, когда его прижимают к груди. Так тесно, так жарко и близко, что дышать тяжело становится. А к горлу подкатывает счастье. Оно жалобным котёнком ноет, просит освобождения, оно мнёт кости, как пластилин, путаясь в рое жужжащих мыслей. Чимину хочется кричать, он на носочки поднимается, пока щека жалобно трётся о чужое плечо. — Чонгук-и, — вырывается из груди бормотанием. — Я рядом, радость, — шепчут ему на ухо, бесконечно долго целуя правую щёку. — Уже так поздно, но я продолжал верить, что ты вернёшься. — Чимин старается удержать рвущуюся истерику. — Тут так красиво, ты видишь? Солнце заходит, охотники неподалёку, но я сидел и ждал. В голове звенел твой голос. Так сложно было не забыть, ты с каждым месяцем из моей памяти ускользал всё больше и больше. Меня повысили, а король ведёт переговоры с кем-то и так много офицеров. Я… Я прополз под забором, а потом бежал, и было так холодно, а потом ждал тебя.       Чимин говорит на выдохе. У него земля из-под ног уходит, в голове шум, и хочется сильнее прижаться, утонуть в тёмных омутах. Чонгук не выглядит реальным. Пак цепляется за его одежду, тянет на землю, но снова подскакивает на носки, не позволяя себе упасть. Щёки обжигаются слезами, а взгляд застилает пеленой.       Он так ждал.       Каждый день, вычёркивая квадратик в календаре.       Чонгук держит ослабевшее тело. Его любимый человек сейчас не в себе от встречи, он бормочет какие-то вещи пересушенными бледными губами, смотрит пронзительно в душу и просит никогда не покидать его.       У Чонгука ноет сердце. Да и все внутренности тоже, когда Чимин хватается отчаянно за плечи, а после утыкается носом в грудь. — Чимин, милый, посмотри на меня, — Чонгук опускается на колени, садя старшего перед собой. Невменяемое поведение брюнета начинает тревожить. — Мы не проживём ещё год, Гук-и. Нас либо продадут, как скот, либо разбомбят. — Взвывает старший, прижимаясь мокрыми щеками к рубашке Чона. — Чимин. — Одна треть жителей уже подохла от голода. Что будет дальше? Куда нам бежать?! — Хён, послушай. — Я что, больше не увижу тебя? Когда ты уезжаешь? Завтра? — Я не знаю. — Они устроят казни, и у нас уже не будет- — Пак Чимин!       Чонгук вскрикивает, ощущая дрожь брюнета под подушечками пальцев. За спиной, в лесной глуши, каркают вороны. Солнце опускается всё ниже.       Чонгук прижимает старшего к груди, раскачиваясь из стороны в сторону. Его маленький хён боится. Трясётся, как осиновый лист, похудевший, осунувшийся, но до сих пор такой прыткий и чувственный. Для него каждый месяц может стать последним, а редкие встречи раз в полгода — роскошь, о которой Чонгук не имеет право просить. Но разве есть выход?       Разве может он рассчитывать на удачу, оставляя погибать самое ценное?       Полгода назад Чонгук пообещал, что когда-нибудь заберёт Чимина к себе. Спрячет от всех страхов, сбережёт и подарит счастье, которое его хён заслуживает, как никто другой. — Я вернусь, слышишь? Я больше не брошу тебя, Чимин-и, пожалуйста, поверь.       И он верил. Глотал слёзы, царапал одинокими ночами бока, плача толи от жгучей боли в животе, толи от тоски, но ждал. Каждый день здоровался с Паком новыми препятствиями, уничтожал, давил своей тяжестью на худые плечи. Чимину двадцать два, а всё, что он хочет - это реветь и медленно умирать в непрекращающейся гонке с реальностью.       Пак не позволял себе думать о скорой встрече. Он лишь цеплялся из последних сил за каждую возможность протянуть ещё сутки, ещё одну холодную ночь, ещё одни побои от хозяева пекарни. Потому что Чонгук-и приедет. Он сдержит обещание, он вернётся и вновь обнимет.       Спасение Чимина — в ониксовых радужках. Когда надежда битым зверьком погибает меж рёбер, когда мир раскалывается, вонзаясь битым стеклом в кожу, тёплые огоньки в чужих глазах заставляют делать очередной вдох. Глубокий и болезненный. Пак живёт встречами с Чонгуком, он хватается пальцами за крепкие плечи, позорно плачет на груди и, наконец, дышит свободно. Впервые за шесть месяцев.       Чонгук пропускает длинные пряди сквозь пальцы и задерживает ладонь на затылке старшего, прижимая того ближе. Стоит ли говорить, как он скучал?       Чон никогда не встречал кого-то настолько отчаявшегося и одуревшего от чувств. Два года назад Чимин встретил блуждающего писателя в пекарне, где сам приготовил ореховый пирог и сварил кофе. Ничего из этого не показалось Чонгуку вкусным: в Долине нет и никогда не будет свежих продуктов, ведь Император отказался спонсировать беднеющую деревню. — Мы не можем предложить ничего другого, — холодно говорит Пак. — Я не ел ничего вкуснее этого пирога.       Мгновение Чимин пристально смотрит на посетителя, подозревает, рыщет взглядом, стараясь зацепиться за что-нибудь странное. Находит только искренность. Это ломает. — Р-разве? — хмурый юноша неожиданно превращается в краснеющего мальчишку. Он заправляет длинную прядь за ухо и опускает взгляд. — Да, он тает во рту! Передайте мои восхищения кондитеру.       Чимин настаивает на том, чтобы Чон называл того хёном. Чонгук настаивает на вплетённых в волосах Чимина крохотных одуванчиках, которые звёздами рассыпались на поляне позади пекарни. Хозяин заведения не возвращается до следующего утра, а Пак не может найти в себе силы пригласить Чонгука к себе. Он знает, что писателю ночевать негде, знает, что тот боится замёрзнуть и простыть. Чимин клюёт на каждую уловку, но неуверенно пожимает плечами и лоб хмурит, собираясь с мыслями. — Хён, мы больше не встретимся, можешь не переживать. Просто пусти к себе… — настаивает Чонгук, сжимая чиминову ладонь. — Не встретимся? — смакует вопрос старший, — а что, если я хочу встретиться?       Пак желает узнать на месте, что ждёт его дальше. Чонгук милый, добрый, он венки́ умеет плести из цветов и рассказывает так много интересного о мире за пределами Долины, что страшно становится. Надо ли Чимину знать об этом? Он на острове, как в капсуле. Тут его гарантированно не убьют, а что ждёт за горизонтом? Настолько ли это безопасная информация? Брюнет мечется, не решаясь на следующий шаг. — Хочешь пойти на сделку, Чимин-щи? Я не вру, когда говорю, что не желаю тебе зла, но раз ты сомневаешься, то давай. — Сделку? — Да. Я тут ещё неделю и успею написать небольшой рассказ. Мне сейчас очень нужны деньги, поэтому любая работа пойдёт. Но чтобы гарантировать тебе мой следующий приезд, ты оставишь работу у себя. И я заберу её позже. Когда приеду снова. — Чонгук ведёт большим пальцем по тыльной стороне ладони старшего и позволяет себе с облегчением выдохнуть, когда на своё предложение получает неуверенный кивок.       У Чимина ломаются стены презрения. Ему страшно, он пропа́сть в человеке боится, а дрожь старается спрятать за плотной мешковатой одеждой.       Чонгук снимает её, не задумываясь.       Они ютятся на чердаке пекарни, где на крохотной раскладушке голый Чимин смотрится лучше, чем просто красиво. Он обжигает чоновскую душу грудными стонами, от каждого прикосновения вздрагивает, но тут же поддаётся вперёд, ища больше ласки. Чимин беззащитный, открытый, его подминать под себя одно удовольствие, когда крепкое худое тело выгибается и мечется по раскладушке. — Здесь? — Чонгук шепчет на ухо, кусая мочку. Его пальцы невесомо проводят по мокрой от предэякулята головке. Бёдра Пака трясутся. — Н-нет, Чонгук-и, там слишком…       Ему не дают договорить, затыкают властно поцелуем, кусают жадно, а руками вытворяют дикие вещи. Чимин хочет вести: он седлает бёдра Чонгука и насаживается до конца, наслаждаясь тугими фрикциями.       Всё теряет смысл, когда возможность быть услышанным приобретает значимость. Прожив бесконечно много дней в затхлой Долине, Чимин в первый раз может почувствовать внимание и заботу. Его доверие получили через постель, его обхаживают и исполняют любое желание, вознося чувства Пака до небес. Брюнету даже нечего отдать взамен. Что спросит с него блуждающий писатель?       Мысли рассеиваются в потоке стонов и шёпота. Оба жмутся друг к другу и сладко целуются, когда рассвет вновь начинает обнимать морскую гладь.       Через неделю страсть не угасает. Прощаться больно, в груди грызут сомнения, оставляя после себя чёрные дыры душевных терзаний. Но Чимин держит рукопись, обнимает крепко-крепко, а мокрые щёки старается спрятать за длинными прядями.       Чонгук уезжает, забирая с собой сердце мальчика из Долины.       И ничего взамен не просит, любит также слепо, и стоит острову пропасть из вида, вытирает ладонью мокрые глаза.       Они встречаются раз в полгода на протяжении двух лет. Они верят в эти встречи, возложив на них ответственность за любовь, за горячие ночи, разделённые на двоих и за что-то светлое, трепещущее в сердце. Они верят друг в друга. Этого хватает, чтобы просыпаться каждое утро, чтобы жить.       Чонгук утыкается носом в загривок хёна, а руками оплетает его талию. Перед ними шумное море глотает ночную тьму и бьётся о белеющий пляж. Чимин плакал взахлёб. Чон сцеловывал каждую слезу, обнимал крепко и говорил какие-то глупости, стараясь восполнить перерывы между льющимися тирадами брюнета. Сейчас, млеющий в родных объятиях, маленький Чимин находится в безопасности. И ничего не тревожит раненное долгим ожиданием сердце. — Не хочу, чтобы ты уезжал. — Бормочет Пак. — Я вернусь раньше. Всего два месяца, милый. — Конечно.       Чимин никогда не настаивал, не упрашивал остаться. Плакал, кричал, злился на происходящее и судьбу, но всегда отпускал ладонь Чонгука, надеясь лишь на удачу. — Что, если король подпишет соглашение и Долина исчезнет?       Чонгук замирает. Смелый вопрос звенит колоколами в голове. Ответ очевиден: их встречи прекратятся, а Чимин… Чон надеется, что Император пойдёт на уступок и жителей переселят. Другие варианты неприемлемы. — Я заберу тебя. Если страна падёт, никому не будет дела до беженцев. — А почему ты раньше не предлагал мне уехать? — Чимин разворачивается в кольце рук, пронзая взглядом. — Тебя бы выгнали на следующий же день. А без документов даже на корабль не сесть.       Они сохраняют тишину несколько минут, позволяя обдумать каждому перспективу побега. Ветер ерошит короткие волосы на затылке Чонгука, щекоча мягкими прикосновениями. Комфорт разливается волнами тепла по телу, и хочется зарыться с головой в него, спрятаться в комок и никогда не показывать носа в жестокий мир. Чимин гладит фаланги чоновых пальцев, слегка царапая их отросшими ногтями. — Споёшь мне? — бормочет Чонгук, щекой прижимаясь к плечу старшего. — Ты снова уснёшь. — Нет, правда! Я тогда был очень уставшим, прости. — Как котёнок, Чон ластится к спине Чимина и успевает губами прижаться к мягкой щеке.       Звёзды бусами рассыпались по небу, собираясь стать свидетелями волшебства. Чимин взмахивает рукой, и в воздухе появляются золотые узоры. Огоньки кружат, сталкиваются, а ветер подкидывает их выше, рисуя картины. Как на морозном окне ветвистые узоры освещают пространство в паре метров от обнимающихся влюблённых. Время замирает вместе с дыханием Чонгука. Завороженный происходящим, он прижимает колдуна к своей груди, боясь отпустить. Вдруг исчезнет вместе с золотыми узорами? спой колыбельную, маленький рыцарь. спой, ничего не боясь. там, где кружат дирижабли и птицы, звёзды рисуют вязь. я обниму тебя крепко, и знаешь, тысячу дней спустя спой колыбельную, маленький рыцарь, нашу любовь храня.       Чем заслужил Чон такую драгоценность?       Чимин поёт мягко, его голос слегка хрипит, но не срывается, а мелодия оказывается до банального проста, но Чонгук слушает, как никогда ещё не слушал. Его сердце стучит набатом, к горлу подкатывает ком. Вся любовь сконцентрирована в мальчике-колдуне. В его плавных движениях кистями, поддерживающие жизнь крохотным золотым огонькам, в его пении и голосе. Чимина хочется спрятать от всего мира. На его нелегкую судьбу приходится слишком для двадцати двух лет жизни. Но храбрый и сильный, Пак стойко выдерживает все испытания, проявляя слабость только в руках Чонгука.       Они сидят бесконечно долго на обрыве, обсуждая всё на свете. Чонгук рассказывает про моду и театры, про уличных музыкантов и студентов художественной академии, которые возомнили о себе невесть что! Чимин смеётся, внимательно слушая. Ему рассказывать нечего, он в замкнутом пространстве сидит, стараясь выжить каждый божий день. Тёплые ладони проводят по широким плечам младшего. Пак сжимает плотную ткань льняной рубашки, что-то рассматривая на груди Чонгука. — Хён? — одёргивает его юноша. — А? Я просто… Не могу насмотреться на тебя? — смеётся снова Чимин, прикрывая рот ладонью. — Но это были мои слова, — ехидно улыбается младший, подтягивая брюнета за бёдра к себе. — Я не вор! — возмущается Пак. — Ты маленький воришка, Пак Чимин-и.       Чонгук мягко целует Чимина в нос, заправляя его волосы за уши. Ночь течёт медленно, мраком опускаясь на Долину. Спрятавшись под широкой кроной ели, двое обеспечили себе безопасность. Их не найдут и не прогонят, а утром они уже будут прощаться. Чимин надеется, что собачью нору не засыпали землёй. Чонгук надеется остаться рядом с Паком подольше.       Чимин сидит на бёдрах младшего и целует каждый сантиметр его лица, когда рассвет янтарными лучами начинает оглаживать землю. Мокрые губы оставляют следы на носу, щеках и уголках рта, Пак замёрзшим носом трётся о подбородок Чонгука, не желая и на сантиметр отпускать от себя. Уставший и сонный Чон обнимает за талию разыгравшегося хёна. — Чимин-а, всё будет хорошо, да? Король примет правильное решение, я уверен. — Поцелуи прекращаются, а брюнет языком проходится по нижней губе. — Конечно. С чего ты вдруг распереживался? — Волнуюсь за тебя. — Признаётся Чонгук. — Кто знает, что у правительства на уме. — Я буду в порядке, милый. Через два месяца мы снова встретимся. Хорошо? Ты веришь мне?       Чимин храбрый и сильный, думает Чонгук.       Что служит причиной такой отчаянности и трепета в груди?             Любовь — это про слабость. Ты находишь в себе смелость сделать последний шаг навстречу, ты отметаешь сомнения и отдаёшь себя на растерзание чувствам. И нет больше крепкой скорлупы, ты не имеешь никакой власти, ты не имеешь ничего, кроме уверенности в своём выборе. Растворяясь, ты принимаешь свой проигрыш и поднимаешь белый флаг. Это твоё поражение и ты виноват сам.       Человеку нужен человек.       «Сдайся. Теперь мы есть друг у друга».       Чонгук знает, что принимает правильное решение, когда доверяется Чимину. Он мысленно отдал своё сердце, он готов принять чужое и сохранить его на долгие года. Они прощаются на пляже, где в паре километров расположился порт. Пак не имеет права появляться там и тем более общаться с иностранцами. — Я жду тебя в августе. — Чимин обнимает младшего за шею, стараясь удержать рвущиеся эмоции. — Совсем скоро увидимся, радость. Не знаю получится ли, но попробую сделать тебе фальшивые документы. — Чонгук поднимает голову брюнета за подбородок. — Я заберу тебя, Пак Чимин-и. И больше никакого ожидания.       Центральная башня грохочет колоколом, оповещая о начале подъема на палубу торговых кораблей. Гонцы императора, явившиеся для переговоров с королём, должны отчалить после полудня. Тогда и решится судьба Долины раз и навсегда. — Споёшь мне колыбельную, маленький рыцарь? — В августе, моё солнце.       Чимин возвращается домой через лес, прислушиваясь к каждому шороху. Он обнимает себя за плечи, перебирая в голове рассказанные Чонгуком истории. Родной голос эхом отдаётся в черепе. Его забыть страшно, но два месяца кажутся раем, по сравнению с шестью. В груди теплится вера в лучшее.

***

      Шёпот серых улиц разливается тихой мелодией с самого утра. Люди негодуют, а на лицах читается отрешённость и паника.       Сегодня траур. Сегодня запрещено говорить громче обычного.       Чонгук рысью пробегается вдоль торговых лавок, снося пару бочек с соджу. Он задыхается и пелену перед глазами старается смахнуть, ладонями шлёпая по щекам. В голове гул из мыслей не даёт здраво оценивать ситуацию, поэтому Чон несколько раз оглядывается, испугавшись, что бежит не в том направлении.       В порту он ищет корабль с красной лентой на главной мачте. Люди снуют из стороны в сторону, мешают пройти и толкают друг друга. Народ топчется на месте, кто-то осмеливается подпрыгивать, чтобы увидеть больше. В толпе душно и шумно, а центр какофонии находит себе место напротив корабля с красной лентой на главной мачте. — Это он! — кричит пожилая женщина справа от Чонгука.       На корму корабля и прямо перед ожидающими выходит юноша. В его руках желтый лист бумаги, а на лице вырисовывается гримаса скорби.       Посмотрите, случилось ужасное!       Чонгук не хочет верить, он предпочитает игнорировать эмоции, продолжая нервно заламывать пальцы. Всё хорошо, ведь так? — Сегодня, пятнадцатого июня хх-года, Государство Долина было разбомблено с военных кораблей по приказу Его Величества. Король тех земель отказался сотрудничать с империей, за что и поплатился жизнью народа. Империя приносит свои соболезнования родственникам и родным погибших. С сегодняш-       Паника.       Визг в ушах.       Чонгук не может поверить в происходящее. Он падает наземь, он падает в пропасть. Его руки дрожат, во рту так сухо.       Он хочет пить?       Словно копьями страх вонзается в мягкое тело, он режет и уродует, его так много. Чонгук задыхается.       После, он найдёт себя лежащим на скамье. Кожа на щеках мокрая, а слёзы не перестают литься. Этот несправедливый мир поглотил целиком тело Чона и даже не поперхнулся.       Чимина нет.       Август не наступит.       И правда ощущается острой болью. В животе что-то безостановочно пульсирует, Чонгук не понимает, где находится и что происходит.       Одна лишь мысль смертельно ранит. Она хлеще кинжала скользит по телу, а кровь льётся внутри по всем органам. Кричать и биться, молиться в истерике, а после осознать, что точка поставлена.       Судьба забирает любимых.       Чонгук забирает газету, где на главной странице фотография разрушенной Долины, а вокруг неё  — полчище золотых огоньков, обнимающих своим светом мёртвую землю. Маленький рыцарь сможет однажды вырасти и защитить. Хрупкий и ломкий кораблик бумажный Тонет, успев полюбить.