До последнего «нельзя»

      — Плохая шутка, — я оборачиваюсь, и мои глаза встречаются с карей бездной, излучающей пугающую решимость.       Макс встает из-за стола и в считанные мгновения оказывается в метре от меня.       — Я не шутил, — произносит он, и я вправду не чувствую того момента, в который он должен был засмеяться. — Репетиция в десять, от моего дома до филармонии двадцать минут, от твоего — час с лишним. Ты сможешь выспаться, а утром поедем вместе.       Мое и без того больное подкошенное сознание стало шутить само с собой и внушать мне, что где-то в комнате сейчас стоит скрытая камера и Тарасенко решил снять что-то вроде «десяти пранков, вышедших из-под контроля». Кроме шуток, я растерянно молчу, а мой разум отчаянно разрывается в криках.       «Нельзя».       С другой стороны, Брайн мыслил логично. Шансы опоздать на репетицию снижались или повышались прямо пропорционально километражу удаленности наших домов от Санкт-Петербургской академической филармонии. Не зря говорят, глаза — зеркало души. Должно быть, сейчас в моем взгляде отчетливо читались все смятения и противоречия.       — Если ты уедешь, я забуду пирог в духовке, — едва сдерживая улыбку, Макс указал рукой на кухню. — Ну, you know.       — Это угроза?       Я смотрела на его доброжелательное лицо, излучавшее тепло, которым просто невозможно было не проникнуться. В следующую секунду неожиданно самой для себя мы синхронно заливаемся громким смехом. Либо он обладал удивительным даром убеждения, либо внутри у меня, обычно непреклонной в своих суждениях и решениях, что-то сломалось. Наверное, он был единственным человеком, способным влиять на мое мнение.       Спустя час мы достали из духовки яблочный пирог. Перевернув форму для выпечки, я выложила его на тарелку и порезала, в то время как Максим ставил чайник. Пока пирог остывал на столе, Тарасенко показал мне ванную, дал полотенце и свою одежду — футболку с шортами — и оставил располагаться в комнате для гостей. Когда я услышала, что он ушел и теперь гремел на кухне чашками, я прикрыла дверь и легла поперек кровати, свесив ноги.       Сколько еще времени должно пройти, чтобы я начала осознавать, что все происходящее со мной — не иллюзия и не сон? Я вновь села и осмотрелась. Комната была совсем простенькой и почти даже пустой: кроме кровати, прикроватной тумбочки, комода и пустующей книжной полки, тут ничего не было. Я провела рукой по мягкому пледу. Ураган мыслей глушил рассудок, поэтому перед чаепитием я решила быстро принять душ. Благо, в квартире было две ванных комнаты, и я могла не переживать о времени пребывания там, хотя в обычности никогда и не задерживалась в душе больше десяти-пятнадцати минут.       Холодные капли, бьющие по лицу, отрезвляют. Но осознание того, что это не моя ванная, так и не дает сердцу хоть немного сбавить темп. Я провожу руками по плечам, на которые днем так неожиданно легли руки Макса, напугав меня. Дотрагиваюсь пальцем до кончика носа и вспоминаю, как он измазал меня в муке, снимая это на видео. Не могу сдержать улыбки.       Вылезая из душа, я наспех вытираюсь. Взгляд падает на оставленные мне вещи. Я натягиваю на себя футболку и шорты и замираю перед зеркалом. Вот так это начинается? Я качаю головой, прогоняя прочь ненужные мысли. Что может начаться с такой, как я… Это просто ночевка. Это ради репетиции.       Я выхожу из ванной, вдруг самой для себя осознавая, что вернувшееся стеснение снова сковывает каждое движение. На цыпочках я прохожу в гостиную и обнаруживаю Тарасенко сидящим в телефоне за столом. Перед ним, рядом с тарелкой яблочного пирога стояли две чашки с чаем. Я хотела было пошутить про то, что он смог налить чай и не обжечься, но тут Макс меня замечает, и физическое ощущение его взгляда на себе заставляет молчать.       — Тебе идет, — в неоднозначной улыбке расплывается он, и я смущенно отвожу взгляд в сторону.       Я быстро шагаю к столу и сажусь на стул, двигая к себе ближайшую чашку с чаем. Максим откладывает телефон в сторону и берет кусочек шарлотки, надкусывая его и запивая чаем.       — Как пирог? — спрашиваю я в надежде отвлечься от своей скованности и найти тему для разговора.       — Честно, — начал он, а затем, прожевав до конца, добавил, — в последнее время ничего вкуснее не ел. Спасибо.       Я расплываюсь в улыбке.       Стоя на крыше дома, я смотрю за горизонт. По обе стороны простирающейся через весь город Невы красуются резные фасады исторических зданий, царские сады и дворцы, где-то вдалеке виднеются современные офисные небоскребы. Ночной влажный воздух наполнял легкие свежестью. Петербург прекрасен. Не своей архитектурой, набережными и мостами. Он прекрасен потому, что в нем живешь ты. А расписные здания — это так, приятное эстетическое дополнение.       Я чуть опускаю взгляд и вдруг вижу на крыше соседнего дома тебя. Ты смотришь в мою сторону, и я улыбаюсь. Твои теплые карие глаза, твоя доброта — мое спасение, то, ради чего я в свое время решила жить дальше. Ветер треплет пряди твоих каштановых волос. Ты поднимаешь руку и машешь мне, и прежде, чем я поднимаю руку в ответ, я слышу голос за своей спиной.       — Не нужна ты ему.       Сердце замирает и съеживается в страхе, когда я оборачиваюсь и вижу человека, чей образ я многие года пыталась забыть. У него татуировка-рукав и полупустая бутылка пива в руке. Пытаюсь что-то сказать, но дыхание перехватывает.       — Думала, я тебя не найду здесь? — человек подходит ко мне вплотную, и я чувствую запах перегара.       Он смотрит на тебя, хоть и не имеет права даже дышать с тобой одним воздухом и ходить под одним небом, а потом отбрасывает в сторону бутылку и, грубо хватая меня за плечи, разворачивает лицом в твою сторону. На глазах наворачиваются горькие слезы.       — Посмотри на него и на себя, — науськивает низкий голос прямо возле уха, и я дергаюсь, пытаясь вырваться из цепкой хватки его худых пальцев, но он сжимает мои плечи еще сильнее. — Тебя сложно назвать личностью, ты всего лишь тень. Ты по-прежнему не можешь ничего решать. Твое мнение — шлак. Смотри внимательно: он тебя даже не видит.       С каждой фразой с глаз одна за другой срываются тяжелые соленые капли, и неожиданно для самой себя я замечаю, что ты и вправду смотришь будто бы сквозь меня. Словно на крыше напротив тебя ничего, кроме разгульного ветра, нет.       — Никому ты, кроме меня, не нужна. Тебя никто не будет любить так, как я тебя любил, — демонами нашептывает голос за спиной, но внутри что-то клинит, когда я смотрю на твое безмятежное лицо. Я нахожу в себе силы вырваться из железной хватки человека и оборачиваясь лицом к своей погибели, я произношу:       — Никто в мире никогда не любил так, как я люблю его.       С минуту человек молчит. В его серо-зеленых глазах закипает гнев.       — Никогда не понимаешь по-хорошему, — наконец говорит он, и я слышу звяканье, а в следующую секунду чувствую холодное лезвие ножа-бабочки у своего горла. — Забыла, что должна делать то, что угодно мне?       Он делает шаг мне навстречу и давит лезвием на горло, что заставляет меня шагнуть назад, ближе к краю крыши. Еще шаг — и я спиной чувствую пропасть в нескольких сантиметрах от моих пяток.       — Прыгай, — скалится человек, а затем снова стреляет глазами в твою сторону. — Не прыгнешь, и кое-кто пострадает.       Я не успеваю ничего понять, как образ человека рассыпается передо мной на множество пожухлых осенних листьев. Я резко оборачиваюсь в твою сторону и мгновение спустя вижу, как он возникает у тебя за спиной, приставляя нож к горлу, а затем резко отводит руку в сторону. Лезвие оставляет на твоей ровной коже глубокий порез, воротник одежды окрашивается в красный.       А спустя секунду я просыпаюсь в истерических криках.       Перед глазами — темная пелена, я, еще не осознавая, где я нахожусь, вскакиваю на кровати и продолжаю кричать. Сквозь туман и звон в ушах я слышу, как дверь в комнату открывается. Включается свет — и я начинаю видеть очертания комнаты, переставая кричать, лишь панически озираясь и пытаясь сфокусировать взгляд.       — Алис, Алис, — слышу я знакомый голос. Перед глазами возникает обеспокоенное лицо Максима. Он протягивает ко мне руки и я, совершенно не контролируя себя, судорожно хватаюсь за них, затем утыкаясь носом в его шею. Он здесь. Он жив. Я вдыхаю приятный запах лаванды. Он без футболки. Это его запах. Более-менее вернув контроль над дрожащим телом, я чувствую, как слезы стекают по и без того мокрым щекам. Во рту пересохло, а ко лбу, покрывшемуся испариной, прилипли пряди тонких волос. Я опустошенно смотрю перед собой, пытаясь отдышаться. Мои ладони, заключенные в руки Тарасенко, обессилено лежат на одеяле.       — Ну все, — Максим бережно отпускает мои руки и обнимает меня. — Это просто сон.       — Мне надо умыться, — говорю я и совершенно не узнаю свой голос.       Брайн кивает, и я, невольно отстраняясь, на дрожащих ногах выхожу из комнаты. Забредая в ванную, я сразу открываю ледяную воду и, набрав немного в ладошку, прикладываю ко лбу. Поднимаясь и встречаясь с собой взглядом в зеркале, пячусь назад. Я всегда была бледная из-за низкого гемоглобина, но сейчас мое болезненное выражение лица пугало. Пересохшие губы были синюшными, темные круги с голубизной вен под глазами отчетливо выделялись на коже.       Еще немного повозившись в холодной воде, приведя себя в более-менее приемлемый вид, я возвращаюсь в комнату. Макс все еще сидит там, озадаченно смотря в сторону. Я прохожу и падаю рядом на кровать.       — Тебе принести воды? — обеспокоенно спрашивает он.       — Да, спасибо, — спустя несколько минут молчания, все еще не своим голосом произношу я.       Тарасенко исчезает в дверном проеме и мне становится некомфортно одной в комнате. Я забираюсь с ногами на кровать, накрываюсь одеялом, руками затем обнимая себя, все еще подрагивая при этом, и поворачиваю голову в сторону панорамного окна. За ним простирается ночной Питер, такой спокойный, что я невольно засматриваюсь, не замечая, как Брайн возвращается. Я принимаю из его рук стакан и полностью осушаю его.       — Что тебе приснилось? — спрашивает он у меня, забирая стакан.       — Не надо, — почти сразу отвечаю я, упираясь взглядом в узор на пододеяльнике. Не надо, потому что я опять вижу это перед своими глазами.       — Ты кричала мое имя.       «Я хочу кричать его на весь мир».       Я молчу, все еще сверля взглядом одеяло. У меня нет ни оправданий, ни сил колыхать это в своей памяти.       — Ладно, — грузно произносит Максим спустя молчание, — я оставлю свет, постарайся заснуть.       Парень встает и направляется к выходу, но я, не глядя, останавливаю его, хватая за руку.       — Останься пожалуйста, — слишком смело для себя прошу я.       У него все причины отказать мне, но я чувствую, как матрац рядом со мной прогибается под его весом. Тарасенко ложится, откинув руку в мою сторону и жестом приглашая меня лечь рядом. Я накидываю на него одеяло по пояс и кладу голову на его плечо. Он берет мою руку и кладет себе на грудь, оставляя ее накрытой своей ладонью. Я чувствую под пальцами теплоту кожи и размеренный стук сердца и вдыхаю успокаивающий запах фруктовой мяты. Мне плевать, как все это выглядит сейчас с моральной точки зрения. Мне слишком страшно быть без него.       Спустя время я проваливаюсь в объятия Морфея. В этот раз мой сон безмятежен.