Первая и последняя глава моей истории
29 июня 2020 г., 15:27
Примечания:
Данный очерк содержит спойлеры.
Изложенная информация - не больше, чем просто домыслы. Я не зарекаюсь о достоверности изложенных фактов, относительно отношения Андреса к представленным в эпизоде пассиям и мыслям. Для меня Берлин такой, однако же у всех разное восприятие героя, я это понимаю.
Это мой первый опыт написания короткой истории от первого лица. Буду рада узнать вашу точку зрения и мнение о изложенном в "Мемуарах Андреса Де Фонойоса", которое вы можете осветить в комментариях.
Спасибо. Приятного прочтения.
Никогда в своей жизни я не мог сказать, что являюсь обычным человеком. Потому что я им не был.
Обычными можно назвать старика, предпочитающего чашке кофе за завтраком стопку аппероля, женщину, высчитывающую каждый евроцент, а потом забывающую на кассе стольник, мерзко хохочущего после падения ребёнка - любого, абсолютно любого человека можно окрестить обычным, но про себя - язык не поворачивается. И вот сейчас «Берлин» - один из самых известных грабителей во всей Испании, нет, во всем Евросоюзе. Меня знает каждый, во всей этой искусной наглости. «Осмелились посягнуть на монетный двор», - хах. «Один из». Безвкусный костюм, единообразная маска рисует общую жизнь - «они». «Один из». Эти люди, наверное, не слышали о распределении ролей и значимости отдельных лиц. Ну да ладно. Народная любовь - это приятно. Ещё приятнее, конечно, личная симпатия - видеть, как кто-то не чает в тебе души, считает единственным и уникальным, не получая ничего взамен. Они и не получат. Не получили. Вот оно - то самое, что нужно. Чувствовать, как тебя оценивают по достоинству. Только за это и можно любить любовь. Неплохо же. Пожалуй, самое забавное - притворяться таким человеком, которого хотят видеть влюблённые глаза. Лишний раз улыбнуться, лишний раз коснуться запястья, сделать то, что хочет обработанная героиня, притвориться идеальным для неё и почувствовать - девушка рядом в твоей власти. Лишний раз убедиться, что да, я - тот, о ком мечтает любая, хоть и без того знаю, что это так. Незачем обманывать, все видно по глазам. Сразу. Искра в хрусталях кричит за человека. Надевать маску – это все-таки моя задача. Во всех смыслах. Дали - внешняя оболочка, но есть и нечто более прекрасное - внутри. Никого не любить. Это само по себе волшебно - жен, любовниц, своих же детей. Отпрыски, казалось бы, должны были быть моим отражением, всем лучшим, что есть в Андресе Де Фонойоса, отдушиной, а на деле оказались такими... обычными. С такими же простыми человеческими ценностями, бессмысленными проблемами, глупой привязанностью. Они не стали мной, моим продолжением, наоборот - оказались абсолютно другими, до безобразия простыми. И притворяться, что до отпрысков есть дело - самая востребованная ложь в арсенале. Мило улыбаться и заглядывать в глаза, когда, по факту, готов отправить приплод выгуляться около дороги, закрыть дверь на все замки, набрать полную ванну тёплой воды и не думать никогда больше о неудавшемся творении. Это не бессердечно, точно нет. Писатели тоже сжигали свои дурные романы. А тут и не во мне дело. Приходилось задумываться на досуге, когда голова гудела от бессвязных речей. Может, дело было в их матерях? Таких же лупоглазых, не имеющих ничего за душой простушек, покупающихся на любого рода трюки. Речь не об этом. Синдром обманутых ожиданий - вот что важно. Когда ты настраиваешься на нечто плохое, желваки очерчиваются лишь от одной мысли о неизбежном событии, которое наступает на пятки, а потом все обрывается, и ты осознаешь, что не увидишь того, к чему готовился. Как начать партию в шахматы, почти выиграть, но вместо того, чтобы сделать ещё один ход и произнести заветные «шах и мат», начать новый кон - Ариадну. Что до игры забытой, оставленной без дела в самый разгар действия, - Татьяна. О ней и пойдет речь. Все началось совсем недавно. До конца ограбления оставалось не больше суток. Помню, как сейчас: просторный кабинет, полуденное солнце. И я лежу на коленях у Каскалес, размышляю о планах на ближайшее будущее - недолгое, и даже слишком. Все достойные люди рано уходят. Это не страшно, но навевает тоску. От осознания того, что каждое мгновение, каждое будничное действие может стать последним - мир превозносится в глазах. Умирать не страшно, страшно не иметь выбора и не контролировать процесс. Есть много смехотворных способов создать иллюзию выбора умирающему, например, «100 дел, которые я бы сделал перед смертью» - безнадежно. Люди меняют себя, когда судьба бьет в гонг: «слишком поздно», даже если допустить такую наглость - поздно. Я понял это, когда среди солнечных лучей, прямо перед глазами, лёжа на чужих коленях, увидел Татьяну. Живая, вглядывающаяся в мое лицо, она напоминала мне о незаконченной партии в шахматы легкой улыбкой и прищуром. Я оставил ее, и женушка пришла сама, как и всегда. Безмятежность в лице, опускающиеся на полупрозрачные плечи кончики медного цвета волос, которые мне не единожды приходилось сворачивать в жгут и тянуть на себя в порыве страсти. Кожа была слишком бледная, просвечивалась с такой силой, что не сложно было понять – я спятил. Как это бывает с дряхлыми пенсионерами, что начинают видеть в медсестрах своих дорогих детей и внуков, или душевнобольными, разглядывающими живность потустороннего мира за стеклянными витринами. Последние, наверное, боятся этих ведений, но что до меня - приятно чувствовать на себе такой взгляд. Головой, конечно, я понимал, что стоит его избегать в последующем - просто иллюзия, оплот воображения – признак сумасшествия. Старался, но получилось, как получилось. Татьяна знала об ограблении, но даже так во век бы не пробралась в кабинет, не стала улыбаться в лицо новой пассии, молча смотреть, как я разлагаюсь, и ничего не предпринимать. Она... Глубокий вдох, вновь закрыл глаза, и она исчезла. Это был первый раз. Подумал было, сказался любезный удар по голове от горячо любимых союзников. Но даже с ним я чувствовал себя живее и вразумительнее всех присутствующих на осаждённой территории. Дело явно в другом. Как будто не могу отпустить Татьяну, с самого начала жду, что к носу поднесут доску для шахмат и скажут доиграть, но такого не случилось. Все должно иметь логическое завершение по канону. Только вот канон и есть обыденность во всем своём проявлении - не терплю такого. И нет, все-таки я не скучаю по бедной Татьяне, наверняка, сожалеющей о нашем разрыве. Случалось представлять, как она плачет в одиночестве и наслаждаться этими искренними, отведёнными мне слезами. То, что я не взглянул на них в реальности - итальянское великодушие. Не нужно глядеть на распахнутую человеческую душу, если тебе все равно на содержимое - отвернись. Вот только обладали бы люди манерами, присущими мне. Обладала бы ими Татьяна, которая появляется в самые животрепещущие моменты - когда хочется поговорить о будущем с умным человеком, поговорить с собой. Второй раз это случилось в уборной. Тугая струя холодной воды билась о керамический умывальник, в голове с такой же силой бились мысли о скором финале ограбления. Я смотрел в зеркало и думал о своей судьбе незаслуженно опороченного, по сути, человека, с лицом, которое любой зевака мог увидеть в программе новостей. «Сменить бы облик, содрать бы с себя кожу и стать кем-то совсем другим, оставаясь собой», - думал я: «Дожить бы спокойной жизнью, к которой привык». Внешность - явление временное, а то, чего не отнять - оно внутри. Притягательное и волшебное. Я набрал в руки холодной воды, умылся, и снова явилась Татьяна. Смотрела на меня из зеркала, заглядывалась в эту самую душу. Хотел было отвернуться, уйти, забыться в запахе Ариадны, который выступил чем-то вроде медвежьей услуги, спасением, в котором я не нуждался, но принимал. Оцепенение. Смотрел в зеркало и не мог оторваться, хотя мыслями уже находился в коридоре. От выразительных глаз и аккуратных губ, шелковистых волос - все притягивало магнитом. «Ты умрешь», - шепнула она, не сбивая улыбки, и этот голос раздался в голове трелью. Я прекрасно знал и до сих пор знаю, что я умру. Слишком очевидная истина. «Я умру», - вторил иллюзии вслух, осознавая всю глупость, тогда в отхожее место привели заложников. Татьяну пришлось оставить, в конце концов, нужно было узнать, как идут дела у подчиненных. Шел. В коридоре тишина, в голове же слова Татьяны: «Ты умрешь», она словно не закончила, «Ты умрешь один», - так должно было звучать, милая? Взглянул на застекленное фото и в отблеске лучей увидел ее улыбку, согласную с моими словами. Хотела осадить меня, наверное. Не вышло - голова была забита другим. У главного входа Москва испускал последние вдохи в окружении людей, по сути, ему не знакомых, но он не был один. Хотелось бы сказать, что мне никто не нужен, что я хочу увидеть перед смертью чистый небосвод, почувствовать лишь потоки ветра, а не чьи-то вспотевшие руки, но вид Москвы, его безмятежность, незаметная улыбка, которой он успокаивал Токио, сжимающую его руку и едва сдерживающую слёзы - она что-то бормотала. Эта сцена завязала мое сердце в гордиев узел, заставила изливаться ненавистным мне и не признаваемым чувством. «Так выглядит смерть нужного человека?» В голове пронеслась мысль, что я бы попробовал так. Умереть так. Нет, я не нуждаюсь в этом, конечно, не желаю, просто, думал, что не отказался бы умереть в компании, так, чтобы над моим телом столпились люди, не способные унять дрожь и остановить слёзы от окатившего волной горя. Мысли перебил хохот. От него пухла голова. Татьяна. Она смеялась так легко и беззаботно, как это было до нашей свадьбы. Тот смех, которым я обманывал себя. Тот, в который, казалось бы, влюбился, а на деле, просто желал, чтобы он раз за разом подтверждал успех сказанных мною слов. Ты думаешь, что влюбляешься в человека, но влюбляешься в свой образ, который показываешь ему. Хочешь сохранять эту маску и для того остаёшься рядом. Все верно, я не хотел вернуться к Татьяне, я хочу вернуть себе ту радость в лице, возбуждённость, надежду, которой мы жили вместе. Но такому уже не суждено случиться. «Я и вправду один», - думалось тогда. Кротко коснулся лба тыльной стороной ладони - жар. Взглянув на полумертвого, хотелось бы, в последний раз, ушёл в тень, размышляя о своей смерти. Кого бы я не был бы против видеть? В слезах, убитых горем, несчастных. Я не нашёл ответа - мне все равно. Абсолютно все равно на то, кто будет рядом. Пусть просто кто-то плачет, сожалеет о потере. О том, что не может спасти меня, как это происходит сейчас с Москвой. Ариадна. Пожалуй, это был самый простой вариант и очевидно, что он первым вспыхнул в голове синем пламенем. Влюблённый человек, тот, что видит во мне частичку себя, дышит симпатией, живет мыслями - для него это будет самой болезненной потерей, и эта горечь - то, что мне нужно. То, что я хотел бы видеть. В голове тогда стало тихо. Пришёл к прекрасному умозаключению и успокоил собственную Татьяну, что так тревожилась о моем «несчастном одиноком» будущем. Подобрать самые красивые слова, визуализировать самый романтичный миг, каким бы он мог быть для Каскалес. С таким колоссальным опытом за спиной это было легче простого. Красноречиво высказался, она почти что согласилась - на душе словно отлегло, я умру не один, за меня проронят не одну скупую слезу. Но голос в голове, не мой, Татьяны, вновь воспрепятствовал душевному спокойствию. «Ты умрешь один. Даже будь ты в многомиллионной толпе, умирать тебе придётся одному», - ее слова будто вбирали в себя концентрат, становились более участвующими. Но что страшнее, в них я слышал ещё и свою истину. Где-то в подкорке полагал, что голос моей жены был прав. Но то, что я для себя очертил, что отметил - разумнее. Когда по мне будет плакать влюблённая - будет спокойнее, будет лучше. Лицо Татьяны, совсем неживое, как с картинки, нависло перед лицом - она заглядывалась, казалось, в попытке разглядеть, при мне ли моя душа и прячется ли что-то за ней. Глаза ее в тот миг одновременно заискивали, но при том были такими холодными и отстраненными - с таким выражением лица любимая бы думала о чем-то, определённо. Ведь притуплённый взгляд мне хорошо знаком, Серхио смотрит так почти что всегда. Зря я тогда подумал о нем, ведь нависшая над головой иллюзия вцепилась в меня глазами, будто нашла потаенный клад. «Ты хочешь, хочешь, чтобы это был Серхио», - слова Татьяны внутри, разносились и бились о стенки разума моим голосом. «Не хочу, я точно знаю, что не хочу, чтобы это был брат. Он слишком... не подходящий на эту роль - его ужас от неспособности держать ситуацию под контролем наслоится на мой, и это станет действительно страшно. Нужен такой человек, которого не будет жаль. И это Ариадна», - думал я, когда пришло время отключать печатные машины. Мысли отступили, захватив с собой Татьяну. Спустился к Найроби. И на уверенность посягнули ещё раз. Адриана не любила меня, а точнее говорила всем так. Не хотела это признавать, хоть я и видел, определённо, она любила. Страшной любовью, на которую способны, пожалуй, лишь умалишенные. Наглая ложь. Посягательство на достоинство. Ушёл снова. С того момента не выходил из кабинета, где сижу и сейчас, расписывая все бредни, разбираясь в самом себе. Чего я хочу от смерти? Выбора? Лишнего подтверждения моей значимости? Чтобы меня запомнили? Чтобы я возникал в голове людей, как сейчас передо мной Татьяна? Неужели все, чего я хочу - чужого внимания? Сложно бороться с такими мыслями, искать в них истину, собирать пазл из реальных чувств. Татьяна, Ариадна, Серхио. В такие ужасные моменты, когда мир рушиться вокруг, жизнь предрекает тебе досрочный без выбора, а ты только и делаешь, что думаешь о своём раздражающем до дрожи бессилии, приходит осветление – «а что я сделал? Что я сделал, чтобы по мне горевали?». Поступки ведь и есть отражение желаний. Ухмыльнулся, прям только что. Ответ написан здесь, чёрным по белому «синдром обманутых ожиданий» - то, чего я хочу. Я могу, у меня есть время, ещё не поздно сделать то, что не в моей манере… но приобрести в достоинстве. И пусть это будет последнее в моей жизни дело, пусть после него у меня не будет возможности даже выполнить «сто дел, которые бы я хотел сделать перед смертью», никто не сгорбиться над моим телом и не начнёт трясти за плечи, будто в бреду, в надежде, что я проснусь. Пусть так, зато будут помнить – будет помнить каждый. Я буду ассоциироваться с самым безумным и ярким поступком в их жизни, и помнить будут только то последнее, что я уже морально набираюсь сил сделать. Это очень сложно, но так красиво - только великодушное «прощайте», которое выточат на моем теле пули вломившегося наряда. Я умру раньше, чем предрекали мне знакомые, раньше, чем предрекал мне брат, раньше, чем предрекали врачи и даже я сам. Одна была права в своих словах - Татьяна. Я умру. Это не страшно, когда ты знаешь, что избежав смерти сейчас, она догонит тебя через несколько месяцев, лет. Принимать решение самому – нестрашно, ведь куда хуже ждать смерть со связанными руками, где-то на далеком острове, где понять меня сможет разве что Татьяна, ненароком поселившаяся в моей голове. Она была права. Она, а не я. Возьму, пожалуй, с собой Каскалес, чтобы не мириться с грустным концом в полном одиночестве и не менять простроенный план так кардинально. Чтобы Татьяна не была права на всю сотню процентов. Жить было весело порой, так вот надеюсь, что смерть, которую я уже дружески похлопываю по спине, чтобы сказать, что она обозналась с датой, будет не менее отрадной.Спасибо, Татьяна.
