Sweet fucking sixteen

— Почему ты снова делаешь это с нами, Рик?.. — Я не знаю, Морти!... Может... может быть, потому что я хочу умереть? Он действительно хотел бы умереть, пожалуй, он по-настоящему мечтает об этом. Каждый раз он подбирается так близко, чуть ли не за руку здороваясь со смертью, кивая ей в лобовое стекло своей тарелки — ещё чуть-чуть, и мечта его сбудется... И каждый раз вовремя вспоминает, что он не один. Ведь он всего лишь хотел отдохнуть. Он собирался пересидеть, переждать, пока вонючие жуки потеряют его след или просто заебутся с ним бороться. Он хотел всего пару недель, проведённых в обычной кровати, на выстиранном и выглаженном заботливыми руками белье — а попал в тюрьму попрочнее, чем кандалы федеральных педрил. Да какого же хуя?.. Его игнорируют. Его боятся и, что хуже всего, ему просто-напосто не верят. Маленький пиздюк его дочери — любитель сериалов, супергероев и сладкой дрочки — считает его старым маразматиком, напиздившим реквизита со съёмочных площадок. Рик обещал Бет оставлять свои авантюры за дверью её дома, а, желательно, за границей Солнечной системы, а значит, не может показать мальчишке, как охуенно стрелять из бластера по жестяным банкам на заднем дворе. Приходится тащить его за пределы зоны безопасности. Рик хочет признания, он бы и сам признался, но за такое сажают. Бухло учетверяет его возможности, он перебарщивает с количеством впечатлений, с наглостью вторжений в личное пространство, со степенью принуждения. Перебарщивает с безумием так, что это становится заметно его друзьям, которые не позволяют себе ни слова осуждения в его сторону, даже когда насвинячиваются в сопли с ним за компанию. Бет заметила бы, не будь она так занята собственными экзистенциальными заморочками. Сучка Саммер точно всё знает, но держит при себе, в ожидании подходящего момента, не иначе. Ничего не видит только Джерри, искромётно тупой. И сам Морти. Маленький, редкостно наивный, невыносимо недосягаемый Морти. Конечно, он добивается, чего хотел, признание получено — и всё делается ещё хуже. Одинокие дети вечно влюбляются в кого ни попадя, кто только сподобится обратить на них внимание, чего уж говорить о нём — бывшем звёздном пирате, гении и вообще таком со всех сторон крутом, у Морти просто не было шансов. На бесхитростном круглом личике всё написано, как на бумаге, карие глаза глядят с опаской и опускаются тотчас же, встречая взгляд в ответ. Прикосновения обжигают, реакция на них пацана — дёргается, вспыхивает, начинает мямлить — заставляет мысленно закатить глаза. Ебать, какое палево, просто пиздец. — Тебе обязательно было заставлять его убить несколько сотен версий себя, чтобы уесть? — ехидно спрашивает Саммер, проводив взглядом бледного, выбитого из колеи историей с «сохранением» брата. — Нельзя было просто, хм, подложить лягушку ему в кровать, или натянуть трусы на голову, как нормальные люди делают? — Какого хуя тебе надо, Саммер? — Ну, знаешь, просто всё это напоминает мне кое-что. У меня в детском садике был чувак, который все время дёргал одну девочку за косички. Она плакала, жаловалась воспитателям, его родители наказывали его, но всё было бесполезно. — Саммер мечтательно закатывает глаза к потолку под пристальным, подозрительным взглядом деда. — А потом... Короче, пару недель назад они прислали мне приглашение на их свадьбу. Типа все эти приставания были признаком симпатии, не находящей адекватного выхода ввиду половой незрелости субъекта — прям в точности по Фрейду. — Саммер самозабвенно треплется, а Рику охота прибить её вместе с её Фрейдом. — Рано, конечно, ведь им и восемнадцати нет, но для истинной любви возраст не имеет значения, да, деда Рик? Тем более, они ровесники, и это совсем не то, чем, например, если бы ему было двадцать семь, или, например, под семьдесят — вот что действительно гнусно, старик и малолетка, правда, дедушка Рик?.. — Пошла нахуй, Саммер. Не трогать, не думать, не смотреть. Заткнуться и перестать нести пьяный бред о ста годах и «на веки вечные». Врезать себе по морде, перестать насиловать подростковый мозг мультивселенной, космосом и собой, разбить портальную пушку, улететь нахуй с планеты. Вернуться и пьяно рыдать под дверью его комнаты, плюнуть на всё и жить как обычно — в вихре впечатлений, не давая опомниться ни себе, ни ему. Ебаные шестнадцать. Это число горит у него на сетчатке, когда он закрывает глаза, проваливаясь в наркотический сон. Проебаться, как последний мудак, оставив таблетку экспериментального торчева там, где обычно лежат таблетки от головной боли. Битых три часа успокаивать охуевающего от галюнов и эндорфинового взрыва мальчишку, потому что противоядия нет — эксперимент же, он на себе собирался испытывать. Если перестать пиздеть, он мог бы сделать сраное противоядие за сраные десять минут... Но кто тогда испытает дерьмо, если таблетка была всего одна, а результат нужен утром? Эксперименты на внуке — лишний повод раскаяться, его любимый сокровенный фетиш, который никто у него не отнимет. А ещё таблетка — сраный афродизиак, там, конечно, всего намешано, на то он и Рик, чтобы не искать простых кайфов, но МДМА там больше половины, и это его единственная возможность дать пиздюку право на первый шаг, а самому наблюдать и ждать — решится или нет? Конечно, он решается. Выбравшись из очередного трипа, смертельно бледный, с вытаращенными глазами и тяжко бьющимся сердцем, едва отдышавшись в руках заботливого дедушки, Морти зажмуривается и идёт ва-банк. У Рика есть миллион других версий его внука, которых он может подкинуть его матери, улетев с ним за три пизды от неё. У него есть стиратель воспоминаний, которым он может воспользоваться, если потом пожалеет о содеянном и захочет вернуть всё назад. Рик никогда не отказывался от того, что хотел, но теперь его клинит. — Я, я так устал, Рик, это пиздец какой-то, останови это, пожалуйста, — истерически шепчет мальчик, пряча лицо в складках его халата. — Монстры... Их так много, они убьют меня, Рик, у-у-убей их, пожалуйста!.. — Нет никаких монстров, Морти, — бормочет Рик, поглаживая косточки маленьких позвонков. — Это всё ненастоящее, малыш. Мальчишка трясётся, прижимаясь к нему, постепенно успокаиваясь, и он обнимает его совершенно без задней мысли, как обычный взрослый, желающий утешить испуганного ребёнка. А точно без задней, озабоченный ты мудак?.. — А ты — настоящий? — голос Морти приглушён тканью халата. — Конечно, блядь, настоящий, — хмыкает Рик, и его хватают за руки, тянут вниз, заставляя нагнуться, целуют неловко — куда попало, кажется, в подбородок, похуй, что и в каких культурах там принято, в их случае вообще никуда нельзя. Наверное, он чересчур долго боролся с желанием запустить пальцы в растрёпанные волосы, ткнуться в них носом, в нежную кожу под ухом, вылизать... теперь, когда ему говорят: «Можно, бери», его клинит, его руки сами вцепляются в мальчишечьи узкие плечи, не давая приблизиться, держа от себя на расстоянии. — Морти. Рик никогда ещё не видел, чтобы кто-то был настолько разочарован. Не видел такой ужасной надежды, за секунду сменяющейся таким же ужасным стыдом за сделанное. Мальчишке, мать его, стыдно, стыдно перед старым негодяем, который заставлял его пихать контрабандные семена мега-деревьев в свой зад, нырять с головой в говно и расстреливать инопланетян с локтя, который истекает похотью на собственного внука и специально подсунул ему наркоту, чтобы развести на секс. — Морти, это просто наркотики. На самом деле ты не хочешь этого, — говорит Рик, пристально разглядывая красные пятна, вспыхнувшие на совсем ещё по-детски пухлых щеках. Осознав, что вцепился в мальчишкины плечи, будто когтями, Рик отдёргивает руки, Морти потирает плечи, наверняка останутся синяки. — Не хочу? — Морти внезапно бледнеет, застывает с открытым ртом напротив деда, будто только что узнал что-то ужасное. — Я не хочу?.. так же, как в тот день, когда ты привёз меня на Цереру, и мы ловили там речной планктон? Я подвернул ногу, а ты, ты... — Морти говорит так тихо, и каждое слово — как камень, который он изо всех сил швыряет в деда. — Ты взял меня на руки, о Боже... — Морти выглядит так, будто он в полнейшем шоке, как выглядел бы любой, кто вспомнил что-то невероятно важное, что-то, о чём не должен был забывать. — Ты был такой... ты был такой заботливый, совсем как сейчас... И мы с тобой... О, Боже... — Морти закрывает лицо руками, совершенно красное лицо, и Рик думает — какого чёрта пацан это вспомнил, ведь он сделал всё, чтобы заставить его забыть. — Рик, я всё помню, — говорит Морти, не отнимая рук от лица. — Все эти... долбаные случаи, когда ты стирал мне память. Зачем ты это делаешь, Рик? Ебаная таблетка. Похоже, подсунув мальчишке неиспытанное говно, он наебал сам себя. Вот это побочка, ну нихуя себе. Интересно, сожри он сам, что бы он вспомнил?.. — Ты сам просил меня стереть тебе память всякий раз, когда... когда горошина, что у тебя вместо мозга, не могла примириться с действительностью и твоей в ней ролью, — ехидно говорит Рик. — По-твоему, эту херню я должен был оставить? Морти беспомощно хлопает ресницами, он бы поспорил, но воспоминания одно за другим валятся на него. Слишком много, слишком отстойно. Все его слёзы и обиды из-за Рика. Все его ошибки, доказывающие, что он и в самом деле такой тупой, как кажется всем вокруг. Бедный Бибо и ещё сотня других милых существ, смерть которых на их совести. Морти плачет и мотает головой, это всё слишком для него. Рик вспоминает кое-что — и бросается к верстаку, к своим препаратам. Есть вещи, за которые он и не подумает осуждать Морти. Торопясь, он вскрывает ампулы, разводит нужные порошки в пробирках, смешивает, встряхивает, набирает шприц. Цепко хватает Морти за предплечье, с размаху всаживает иглу в плечо. Морти смотрит на него почти блаженно, как олигофрен. — Она... она выбрала Саммер, Рик, — шепчет он перед тем, как свалиться без сознания ему в руки. Проснувшись, он помнит всё, кроме этого. Успел, блядь. Минус одна истерика. — Всё... всё закончилось, Рик?.. — Да. Да, Морти, всё в порядке. — У тебя всё-таки было противоядие, мудила?.. — Нет. Таблетка перестала действовать, Морти, и тебя просто вырубило. Они сидят на полу, Морти всё ещё жмётся к нему. — Рик. — Морти, тебе пора в кровать. Могу открыть портал, если тебе лень тащить свои булки по лестнице. — Рик, я... я люблю тебя. — Иисусе, что?.. Морти, иди поспи, у тебя были галлюцинации, а теперь — бред как остаточное явление. — Рик, я всё помню. Ты хотел этого точно так же, как и я. А потом стёр, чтобы я не знал, что ты тоже хотел, так ведь? Побоялся, что я буду считать тебя плохим?.. Рик упорно смотрит в сторону, ему не нравится, когда его уличают, особенно если это связано со страхом, или совестью, или, не приведи Господь, любовью. — Рик, я не просил тебя стирать всё это. Я правда тебя... — Блядь, да вот заладил! Рик закрывает глаза, шумно втягивает носом воздух, ворошит остатки седых волос. Ему не по себе, признаться, он готов совершить временной прыжок, чтоб самому сожрать ту таблетку. — Это не любовь, Морти, — с трудом произнося слова, говорит Рик. — Ты просто... ты просто увлечён, тебя восхищает что-то... необычное, и ты хочешь присвоить это. Ты просто хочешь владеть мной, Морти. Это не любовь, — Рик трясёт башкой, упрямо отводя взгляд. — Знаешь что, Рик?.. Взволнованный, высокий голос дрожит, как обычно, когда Морти пытается с ним спорить — уверен, что его опять не послушают, но всё равно говорит, маленький борец за правду. — Знаешь что? И-иди нахуй с твоими муками престарелого педофила. Перестань мерить других по себе и поверь в то, что кто-то просто хорошо к тебе относится. Просто хочет сделать для тебя что-нибудь. Мне, мне тоже страшно говорить тебе всё это, пиздец как страшно, и не только потому, что мама накажет меня, если узнает. Он действительно весь дрожит, волнуется и заикается, его трясёт, как когда накупаешься в речке апрельским вечером и выходишь из воды на воздух, или когда приходит твой черёд отвечать экзамен, к которому ты не готов, или когда признаёшься в любви впервые в жизни. — З-знаешь, чего я б-боюсь больше всего? Что ты, что ты бросишь меня, эгоистичный придурок, как бросил маму, просто потому, что у тебя есть дела поинтереснее, чем возиться с тупыми подростками!.. — Вот сравнение с мамой, Морти, тут совершенно неумест... Морти кидается к нему, хватает его лицо и прижимается к губам, расслабленным от неожиданности, даже робко проскальзывая в его рот языком. Страстного поцелуя снова не выходит, и Морти отстраняется, совершенно красный, растерянный, не знающий, что делать, охуевающий от собственной смелости. Вторая попытка терпит поражение вслед за первой. Остаётся крайнее средство. Рик знает, что он плохой и заслужил дерьмо в своей жизни, но пытка сексуально перевозбуждёнными внуками — не то, чего он ожидал в наказание за грехи. Морти, стоит отдать ему должное, кандидат в мастера спорта по дрочке, и двигать рукой в чужих трусах у него получается не хуже, чем в своих. Морти пристально следит за ним, готовый отскочить в любой момент, готовый к тому, что на него закричат или прибьют, но не останавливается. Рик закрывает глаза, опирается спиной на стену, но ещё через секунду делает над собой усилие и снова отталкивает его. — Ну почему? — тихонько спрашивает Морти. — В прошлый раз тебе понравилось... Рик замученно рычит, запускает пальцы в свои волосы, дёргает растрёпанные пряди. Смотрит на Морти, выглядя абсолютно обессиленным. — Я не могу, Морти. Не могу... испортить тебе жизнь. Он отводит глаза, но Морти, кажется, рассердился. — Не хочешь портить мне жизнь? Что за херня, Рик? — говорит он возмущённо, и Рик в который уже раз радуется, что всё-таки сделал в гараже шумоизоляцию. — Да ты... Да ты уже испортил мою грёбаную жизнь, как только мог, эгоистичная ты скотина!.. Морти вскакивает с пола, порывисто стаскивает с себя свою футболку, подставляя под чужой взгляд своё тощее тело. Его кожа испещрена шрамами, один ужаснее другого, каждый — напоминание о том, как он чуть не сдох в очередном приключении. Рик тоже поднимается с пола, разглядывает его, сумрачно прищурившись — все эти шрамы, абсолютно все — его вина, хоть он и валит всё на мальчишкины тупость и нерасторопность. — Меня жрали живьём, Рик, проглатывали и выплевывали чаще, чем обычные люди ходят в кино! — распалённо говорит Морти. — Мне откусывали руки и ноги, выбивали глаза и зубы, мне стреляли в голову и в задницу, и это только те воспоминания, которые ты не стирал! Я не был в школе больше года, все контрольные за меня пишет бот, пока я таскаюсь с тобой по твоим весёлым и милым приключениям! Я молчу о том, когда я последний раз целовался, не с твоими инопланетными шлюхами, которых ты готов под меня пачками подкладывать, а с обычной, нормальной земной девчонкой!.. Я, блядь, каждый грёбаный день умираю из-за тебя, мудила, и если, несмотря на всю эту хуйню, ты считаешь, что у меня нормальная жизнь, и тебе ещё есть, что портить... Зубы Морти больно стукаются друг об друга, потому что его рывком привлекают к себе, сильно дёргая за плечи. Рик целует его жадно, болезненно прикусывая губы, как наркоман, неделю сидевший без дозы. Руки гуляют по телу, ощупывая каждый миллиметр кожи, совсем чуть-чуть загоревшей под светом разноцветных инопланетных солнц. Морти гладит его шею и плечи и, кажется, теряет дыхание. Рику кажется, что он не сможет его отпустить никогда. Отлепившись от его губ, он прижимает его голову к своей груди, будто ребёнка, потерявшегося в магазине, перепугав родителей. — Малыш, мой маленький, — бормочет Рик и сам себя не слышит. А Морти слышит и шепчет ему на ухо: — Это тебя заводит, да? Нравится, что на тебя, старого козла, запала малолетка? Рик застывает. Если это маленькое чудовище издевается над ним, то он просто убьёт его. — А может, тебе нравится то, что я твой внук? У тебя просто не стоит уже на нормальные вещи, тебя возбуждает только что-то очень, очень неправильное, правда?.. — шепчут горячие губы ему на ухо, и он отпускает его, делает шаг назад, неверяще смотрит на мальчишку. Тот стоит перед ним, весь растрёпанный, на лице горят красные пятна, и глаза прищурены, Рик пытается понять, не ненавидят ли его, но Морти улыбается ему, как психопат. Играет с ним, гадёныш. Как будто не понимает, как опасен его дед. Как он опасен для кого угодно и в особенности для Морти. Подняв руку, Рик проводит пальцем по груди Морти, исследуя на ощупь один из самых страшных шрамов — они оба помнят, как он ему достался и как долго заживал. Видать, до Морти что-то доходит, потому что его глаза широко распахиваются, и он тоже отшатывается от деда. Да, он всё прекрасно понял, и он напуган. — Ты грёбаный извращенец, Рик, — шепчет Морти. — Это... это отвратительно. Ты... чёрт, это просто ужасно!.. Страх в его глазах настолько очевиден, что Рик скрипит зубами. Тянется к своему внутреннему карману, и Морти тут же понимает, зачем. — Не надо, не стирай! — говорит он. Снова шагает к нему. Страх и красные пятна никуда не исчезли, его снова трясёт, но он всё равно тянется к нему, подходит совсем вплотную, задирает голову. — Потом сотрёшь. Рика срывает. — Маленький паскудник, — бормочет старик, прижимая мальчика к стене всей своей массой, нащупывает пряжку ремня, стаскивает с него джинсы. — Не знаешь, с кем связался... сучка. — Да я тебя знаю лучше, чем ты сам, мудак, — шипит мальчишка, явно нарываясь. Рик усмехается недобро, стягивая его на пол. Морти дрожит под ним, но даже не думает сопротивляться. Его рёбра ходят ходуном под обтянувшей их кожей, ему страшно и, наверное, холодно, у него точно никого никогда не было, и он — самое прекрасное, что Рик видел за свою жизнь. Ему хочется выдрать паршивца, прижав за шею к полу, так, чтобы его стоны были скорее стонами боли, чем удовольствия... Но это его грёбаный внук, его Морти, и он держится. Двигается так медленно, как только может. — Рик, — вдруг выдыхает мальчик. — Мне так хорошо. Старик замирает над ним. Это хуже, чем всё, что могло с ним случиться, это даже хуже признания в любви. — Заткнись, Морти, — произносит Рик, целуя худосочное плечо. — Замолчи. Уже через полчаса ты будешь думать по-другому, поверь мне, поэтому просто, блядь, заткнись. — Мы оба в заднице, Рик, — отвечает Морти. — Не сваливай всё на себя. — Из нас двоих только я по-настоящему в заднице, Морти, — усмехается Рик и в качестве подтверждения двигает бёдрами. Морти мычит «бляядь» и тут же утыкается лицом в свой локоть. — И поверь мне, так глубоко, что тебе и не снилось. Глубже, блядь, некуда. — Знаешь, Рик... всегда есть, куда глубже. Рик не верит своим ушам. Ещё сегодня утром маленький паршивец глаза боялся на него поднять, а сейчас стонет под ним, оттопыривая задницу, да ещё и отваживается на похабные комментарии. Вот сучка малолетняя. А ещё говорят, чужие быстро растут. Тут своё так выросло, что он и пёрнуть не успел. — Что ты, блядь, имеешь в виду, маленький кусок говна?.. — Если бы ты... Боже... — ему действительно так хорошо, но это слишком говённый повод гордиться. — Если бы ты ударил меня... Или схватил за волосы... Или придушил... Это было бы... блядь... Это было бы ещё хуже, намного хуже, Рик, чем то, что ты делаешь сейчас... — Что ты несёшь, Морти, что ты, блядь, несёшь?.. Он не может понять, всерьёз ли мальчишка предлагает причинить ему боль, или просто болтает языком, чтобы не дать их пиписькам упасть от ужаса. И поэтому снова велит ему: — Заткнись, Морти. — Так заткни меня. Рик молчит над ним, не веря тому, что происходит. Он любит этого мальчишку больше всего на свете, он совершенно искренне считает его самым хорошим, что было у него когда-то. Он чувствует себя последним негодяем, разложив его на полу своего гаража, а этот негодник предлагает ему то, о чём он запрещал себе думать с тех пор, как первый раз увидел его во сне: огромные глаза, руки, вцепившиеся в воротник жёлтой футболки, дрожащие, обтрескавшиеся губы, шепчущие: «Пожалуйста... трахни меня!»... — Просто, блядь, сделай это... Рик. Его имя, произнесённое голосом его блядского внука, уже второй год остаётся тем, ради чего он снова и снова латает свои дряхлые, испорченные алкоголем органы, продлевая их жизнь. — Как скажешь, детка. Знал ли мальчишка, вдевая утром в свои штанишки этот распутный, украшенный металлическими клёпками ремень, о том, как он будет использоваться вечером? Вряд ли, иначе Рик и вправду всего лишь старый дурак, не подозревавший, на что фетиширует его самый хороший на свете мальчик. Рик укладывает Морти на спину, встречается с ним взглядом — наверняка таким же настороженным, как у самого мальчишки. Они оба как будто ждут подвоха — друг от друга, от членов семьи, которые могут нагрянуть со своими воплями и стуком в дверь, от вселенной, которая на самом деле в любую секунду может исчезнуть, оказавшись симуляцией. Ремень на тонкой шее смотрится охуительно. Кожаные проклёпанные ремешки просто созданы для того, чтобы впиваться в бледную кожу его внука. Он тянет за кончик совсем несильно, но Морти всё равно инстинктивно тянет руки к шее, всё равно смотрит на него, как попавшаяся маньяку жертва — с плохо скрытым страхом. Рик тянет чуть сильнее, и Морти открывает рот, пытаясь вдохнуть. И больше Рик ни о чём не думает. Слишком прекрасен его внук, со своим покрасневшим от удушья личиком, с закатывающимися глазами, со своей эрекцией, только усиливающейся от боли. Асфиксический оргазм прошивает всё тело, заставляя биться в судороге. Рик любуется им, придерживая голову от удара о плитку на полу, и лишь когда он затихает, ослабляет ошейник. Мальчик резко втягивает воздух, приходит в себя, тяжело дышит и хмурится, глядя на деда, сознание постепенно возвращается в его глаза, они сидят друг напротив друга и молчат. Они наконец-то знают друг о друге всё, но вряд ли смогут спокойно с этим жить. Теперь они соединены гораздо крепче, чем раньше, но вряд ли это сделает их счастливей. — Доволен, Морти? — спрашивает Рик. — Это то, чего ты хотел? Ты рад, что получил своё? Он встаёт и отворачивается от Морти, застёгивается, не оборачиваясь. Он чувствует себя мерзко, настолько же мерзко, насколько минутой раньше ему было хорошо, это мгновенная телепортация с небес в адское пекло. Он почти уверен, что Морти чувствует себя так же, и, что гораздо хуже, считает своего дедушку отвратительным. Он не должен был допустить этого. Он не должен был позволять себе. Теперь, когда всё закончилось, он ненавидит себя ещё сильнее. Стиратель памяти по-прежнему лежит во внутреннем кармане, и теперь-то уж точно приходит время его достать. — Не смей стирать это, слышишь? Как будто его кто-то спрашивает. — Не смей, мудила, — требует Морти, вскакивая и сжимая кулаки. Рик смотрит на него, на его обнажённое тело, на жуткий красный след вокруг шеи, уже начинающий просвечивать синими пятнами от клёпок. На этот раз работы будет больше, одним нажатием на кнопку не обойдёшься. Нужно убрать все следы. — Ты сам это начал, маленький кусочек говняшки. Сколько раз ты просил меня стереть что-то, Морти? Двести, триста раз?.. — Но я не просил стирать это. — Хочешь помешать мне? Рик наводит стиратель Морти между глаз, и тот хватает его за руку, отводя от себя. Рик перехватывает прибор, снова прицеливается. На этот раз Морти просто выбивает игрушку из его руки, она падает на пол, чудом не разбившись. Рик грубо толкает мальчика, нагибается. Морти пинает стиратель ногой прямо из-под носа у деда, и тот звереет, снова отталкивает мальчика в попытке добраться до прибора. Получает по морде. Удивлённо смотрит на свою руку, которой только что вытер кровь с лица, затем на Морти — яростного, хищного, решившего защищать своё. — Какого чёрта, Рик?.. Через пять секунд Морти снова связан своим же ремнём, только на этот раз за руки. И клёпками наружу. — Какого чёрта, Морти? — спокойно парирует Рик, пихая его на стул и поднимая с пола стиратель. — Тебе шестнадцать, идиот. — А тебе семьдесят два, но как по мне, из нас двоих ты больший идиот! — кричит мальчишка в гневе. Вертя в пальцах прибор, Рик устало думает, не стереть ли память и себе. — Очень смелое заявление, Морти, учитывая то, что ты путаешь интеграл и производную, а я могу за один день создать целую новую вселенную. — Козёл ты, Рик. — Чао, Морти. Рик наконец нажимает на кнопку. «Ненавижу тебя», — успевает прошептать Морти, глядя на него поверх лампочек стирателя полными слёз глазами. — Я в курсе, Морти, — уже когда гаснут лампочки, и мальчишка оседает на стуле, утыкаясь мордой в стол. Рик стоит рядом, разглядывая его, вспоминая, как прикасался к нему, как ощупывал каждый из этих следов на его коже, значащих так много. Больше всего жалея не о том, что случилось четвертью часа раньше, а о том, что он сделал только что, лишив их обоих всего. Но у него хотя бы останутся воспоминания. Нежно-розовая колба с подписью «Невинность» отправляется на дальнюю полку в секретной комнате Рика. Когда-нибудь, заебавшись отсутствием смысла, он забудет закрыть дверь, так же, как забыл утром таблетку в той коробке, где обычно хранит обезболивающее. Вечером Морти приходит к нему, вроде как помочь с экспериментом, но на деле только мешается, роняет отвёртки, сопит за спиной. — Морти, блядь, — бесится Рик. — Хуль тебе тут надо?.. Мальчишка молчит пару минут, и он спиной чувствует его взгляд, что вот-вот просверлит портал у него меж лопаток. — Р-рик... я люблю тебя. Если бы Рик собственноручно не очистил его башку от воспоминаний, он решил бы, что пиздюк насмехается над ним. Может, стиратель сломался? Нет, он совершенно уверен, что всё удалил — и тот поцелуй на Церере, и ту взаимную дрочку на Деймосе, и то самое, самое первое признание, после которого он неделю бухал как не в себя. И самый последний случай — после которого ему впервые захотелось убить мальчишку. Рик медленно встаёт, окидывая замершего перед ним Морти тяжёлым взглядом. — Да что ты, блядь, говоришь. Когда-нибудь он убьёт их обоих.