Я здесь

Он твердит себе, что это сон, и просто хочет проснуться.Тёплые шершавые пальцы скользят по позвоночнику, от крестца до шеи; почти что ласково перебирают там пряди волос, и по обнажённой коже скользят мурашки. Он слабо дёргается — цепь, приковывающая его поднятые руки к крюку на потолке, мелодично звенит, и от звука в горле встаёт желчь. Пальцы на шее замирают. — Не бойся, Изуку, — голос негромкий, не шёпот, но близок к нему. Тёплое дыхание слишком уж близко к коже — а потом пальцы вновь движутся, приподнимают волосы, и шеи касается мягкий поцелуй. Желчь превращается в жгучий ком, не дающий дышать. Он дёргает руками, силясь призвать причуду. «Один за всех» молчит, как будто его и не было. Молчит, как молчал и до этого, когда ещё были силы пинаться и брыкаться и пытаться вырваться. Это сон, твердит он себе. Всё словно в тумане; темнота перед глазами, разбавленная тусклыми пятнами света, колеблется, как будто в дымке. Он не уверен, как сюда попал. Они были на миссии с... кем-то. Они что-то делали? Кого-то спасали? Или патрулировали улицы? «Они» — это кто?.. Ладони, в этот раз обе, скользят по его лопаткам к груди, под провисающий вперёд костюм, расстёгнутый до самого конца, и с губ срывается непонятный звук, похожий одновременно на всхлип, вскрик и бормотание. Он сам не понимает, что говорит. Только чувствует, что слишком часто и поверхностно дышит, и как от недостатка кислорода колет губы. Колени подкашиваются сами по себе, и плечи и запястья простреливает болью, но его подхватывают под грудь, заставляют встать снова, а затем крепкая рука зажимает ему рот, заставляя вдыхать через нос. Он чувствует губами шероховатую поверхность шрамов на ладони. Жгучий ком в горле душит, но у него получается кое-как втянуть носом воздух. Мир не проясняется. Он всё так же плывёт. Какой сейчас час?.. В помещении — в подвале, или в лаборатории, или где-то ещё — нет окон, нет часов; может, он их просто не видит. Но иногда его хватают за волосы, запрокидывают голову и заставляют пить. Иногда от него отходят — он не знает, надолго ли, потому что к нему всегда возвращаются. От знакомого металлического звука шагов его тошнит. Наконец, его отпускают. Дышать становится легче, пусть и ненамного. Ладони вновь возвращаются на его грудь. Ему кажется, будто его исследуют. Раз за разом скользят по всему телу, от плеч до бёдер, где позволяет провисший костюм, гладят, ощупывают, пробуют на прочность. Ногти впиваются в кожу, заставляя содрогаться; его лижет огонь, от которого он дёргается, пытаясь отстраниться; из проколов и неглубоких порезов течёт кровь, запекаясь коричневатой коркой. И этот голос — голос, который сопровождает все прикосновения, болезненные и нет, — он никогда не молчит. Он постоянно говорит, он хвалит его, он поражается ему, он восторгается. Он шепчет с благоговением. И сейчас тоже. Когда тёплые ладони доходят до живота, между лопаток упирается лоб, и волосы щекочут спину. — Ты потрясающий, Изуку, — говорят ему искренне, и глаза горят от выступающих слёз. Когда одна из ладоней скользит ниже, они наконец-то проливаются. — Нет, — хрипит он, содрогаясь от прикосновений к члену, и в следующее мгновение пальцы на нём сжимаются, как будто предупреждая. — Ты ведь уже понял — я знаю, как сделать тебе хорошо. — Очередной поцелуй, в этот раз в плечо, и свободная ладонь оглаживает его бедро. Молния костюма до него не доходит, но он уже порван достаточно, чтобы рука могла добраться до того места, где к телу плотно прилегает броня. Он всё ещё в ней — с него не сняли ни перчатки, ни обувь, и это так унизительно, что щёки горят огнём, а ресницы липнут друг к другу от слёз. Ладонь на члене несколько раз проводит по стволу, дразняще скользит по головке, и стоять снова становится тяжело. Дыхание вырывается из груди нервно и рвано, и он чувствует, как румянец сползает на шею и будто бы бежит по всему телу, потому что голова кружится только сильнее. Перед глазами всё плывёт. Пальцы сжимают его бедро так, что становится больно. Стоять вновь тяжело, но больше его не ловят, а позволяют безвольно провиснуть на цепи, с металлическим звуком проехавшись ногами по бетонному полу. Горячее дыхание опаляет ухо. Он дёргает головой в жалкой попытке отстраниться, но за это его наказывают шлепком по члену, и из горла вырывается вскрик. — Ты такой интересный, — бормочут ему на ухо, и в этот раз он содрогается, но не отводит голову. — А знаешь, что самое интересное? Твоя причуда. Я всегда знал, что мир несправедлив, но чтобы настолько? Изуку, я же знаю, кем ты был. Такой бесполезный, никому не нужный, беспричудный Деку... Так откуда? Скажи мне, откуда? Разобрать его слова сложно — он говорит слишком быстро, а в ушах словно набита вата. Но с каждым словом он стискивает пальцы на бедре всё крепче и крепче, и короткие ногти так вонзаются в кожу, что горячие слёзы снова бегут по щекам. Он прерывается. — Ох. Прости, — говорит он так просто, как будто случайно наступил ему на ногу, и разжимает пальцы что на бедре, что на члене. Это всё сон. Если убедить себя в этом, можно взять его под контроль, представить, как он просыпается или хотя бы вырывается. Дерётся. Но вместо этого сон продолжается, и он слышит, как человек позади него опускается на колени. Касается лбом поясницы. — Но ты всё равно такой прекрасный, — слышит он искренний, отчаянный шёпот. — И я так тебе завидую. Шершавые губы касаются его кожи, и он всхлипывает, когда они скользят к ягодицам. Когда пальцы хватают их, раздвигают, и его касаются языком — горячо, влажно и абсолютно ужасно. Всхлипывает, а потом сдавленно стонет, пытаясь податься вперёд, подальше от прикосновений. Но его подхватывают под колени, отрывают ноги от земли, и ничего не остаётся, кроме как кусать губы и пытаться не рыдать от отвращения. — Ну почему, — он задыхается, просто не может сдержаться, — ну почему, ты же... ты же... Его продолжают вылизывать с таким рвением и упорством, что по всему телу пробегает горячая дрожь; он не понимает, как его может это возбуждать — ведь... ведь... Но это просто сон, кошмар, а в кошмаре может твориться всё, что угодно. Он просто переработал. Слишком долго не спал. Плохие сны — всего лишь последствия. Он пытается успокоиться — но ощущает язык внутри, в себе, и его ноги дёргаются. Он сам не замечает, что стонет. — Никогда не думал, что это так приятно, согласись? — слышится за спиной голос, а в нём — улыбка. Но отстраняются от него ненадолго, и в этот раз его мучает не только язык, но и пальцы, перекатывающие в ладони яички и касающиеся члена — именно так, как надо, как сам он делает в одиночестве своей квартиры. И когда судорога проходит по всему телу, он прокусывает губу до крови, но даже не удивляется своей реакции. Отчасти — потому что дымка только усиливается. Отчасти — потому что ничего другого и не ожидал. На мгновение он, видимо, проваливается в беспамятство, потому что приходит в себя от двух пальцев, скользящих внутрь. Человек за ним уже не на коленях. Он стоит и дышит ему в плечо, наклонив голову. Пальцы дёргают его вверх, болезненно, но не слишком, так, будто пытаются заставить его встать ровно, выпрямиться, несмотря на непослушные ноги. Но он не может, потому что они утыкаются прямо в простату, и с окровавленных губ слетает вопль. — Да, знаю, что приятно, — шепчут ему, и он даже не может возразить, потому что открыто рыдает, и его бьют непрекращающиеся судороги, заставляющие цепь над головой звенеть и бряцать. Но он пытается мотать головой — и тогда пальцы впиваются ему в волосы и запрокидывают голову назад с такой силой, что шею пронзает болью, а в висках начинает пульсировать. Перед глазами появляются чёрные точки. Мотать головой он точно больше не может. Его отпускают — толкают голову вперёд, и она безвольно провисает. Слёзы капают из раскрытых глаз на серый пол и на металлические носки ботинок — он смотрит на них, какое-то время даже не понимая, что видит. А потом в поле зрения появляются ещё одни ботинки. Точно такие же. С такой же бронёй. С такой же выглядывающей из-под неё красной тканью кроссовок. Его волосы снова накручивают на кулак, но поднимают уже не так резко, и он вынужден смотреть на тёмные штаны и простую зелёную толстовку, перепачканную подозрительно бурыми пятнами. А потом — на бледное, веснушчатое лицо с большими зелёными глазами, усталыми, обрамлёнными чёрными мешками, с тонкими красными капиллярами, как будто он не спал несколько дней. — Я всегда думал, что ужасно плачу, — у него такой хриплый, но высокий голос, как будто самого изнутри что-то душит. — Но ведь... нет. Большие пальцы скользят по щекам, стирая слёзы. Проводят по слипшимся ресницам, а потом легко хлопают по щеке, словно приободряюще. Слёзы от этого текут только сильнее, горячие, щиплющие уголки глаз и нижние веки. Он чувствует, как они собираются там, накапливают, а потом стекают по щекам, и почти не реагирует, как щеки касается чужой язык. До него снова доносится бормотание, но в этот раз разобрать ничего не получается, потому что в ушах шумит кровь. Он только видит брошенный на него оценивающий взгляд и не хочет думать, что это означает. — Ладно, давай снимем тебя, — это сказано будто между прочим, но он знает, что это означает. Он не помнит, как и когда, но его уже освобождали — воспоминания обрывочные, туманные, но он понимает, что «освободить» — не значит дать уйти. Просто позволить кровь вновь притечь к рукам, пока... пока... Когда что-то над головой кликает, и цепь ослабевает, ноги не выдерживают веса собственного тела, и его подхватывают, не давая рухнуть на пол. Говорят что-то на ухо — он не понимает, но чувствует, как его укладывают на спину. Пытается пнуть или ударить, но его даже не нужно снова связывать — сил пошевелиться всё равно не хватает. Особенно когда его подхватывают под бёдра и заставляют закинуть ноги за голову, удерживая под колени. Поза такая ужасная, что сознание отказывается воспринимать происходящее. Он отворачивает голову, когда ладони со знакомыми шрамами упираются по обе стороны от лица, и закрывать глаза не нужно — перед ними и так всё темнеет. И ему страшно терять сознание, очень страшно, потому что он не знает, что за этим последует, и надежда только одна — что он проснётся, и весь кошмар закончится. Пожалуйста, пусть этот кошмар закончится... И только перед тем, как впасть в окончательное беспамятство, он ощущает на щеке шершавую ладонь и что-то горячее и твёрдое, касающееся его внизу. Зелёные глаза заглядывают в его глаза, и на чужих губах проступает слабая усмешка. — Не бойся, Изуку. Я здесь.