Гимназисты

      Но вернемся в небольшую залу, где мы оставили Костю наедине со своими мыслями. Через полчаса туда вошла шумная компания из четырех человек, радовался звонкий голос Петра Степановича, который, казалось, слова сыпал бисером. Петруша убеждал своих единомышленников с различными взглядами на сложившуюся ситуацию в гимназии: в гимназии сняли директора «за покровительство взглядов прогрессивной молодежи». — Мы должны поднять бунт, устроить смуту, потребовать возвращения Воланда (т.е. директора гимназии), иначе мы можем и не доучиться до конца года и быть отчисленными из выпускного класса. Вас, вас, Николай Всеволодович, это в первую очередь касается, — Верховенский всегда, когда переходил на повышенный тон, обращался к Ставрогину на вы и по имени отчеству. — Ха-ха-ха! Если бы это не касалось вас, многоуважаемый Пётр Степанович, — подхватил тон Верховенского Ставрогин, при этом Николя крепко схватил Петрушу за воротник рубашки, — то вы бы не старались так… так усердно. Ваша медаль весит на волоске. — Я лишь ради вас, вас, потому что вы мне надобны… Я потом… как-нибудь… скажу вам… — Несносный мальчишка! Получай по заслугам! — Николай Всеволодович нанес громкий удар по щеке Петруши, отчего последний издал нечто подобное на крик и быстро, прикусив до крови губу, прошмыгнул в темный угол, к большому окну, занавешанному плотной тяжелой шторой. — А я считаю, что Петька прав, — медленно и развязно проговорил Грег. — Надо поднять бунт, иначе этот… как его там… никогда не узнает с кем связался. Мы заварим такую драку, что мало никому не покажется! У-ух! — Э, Грег! Ты опять меня неправильно понимаешь, я не о физической силе говорю. Эх, сила есть — ума не надо! — отозвался из темноты обиженный Петруша. — Да ну тебя, дурак! Я пошел действовать! — и Грег, в сердцах, ушел из комнаты. — …Болтуны, пустозвоны, дур-р-раки-и-и… — еще долго слышалось из коридора. — По-моему, с Корейко гораздо проще договориться, чем с Воландом. По моим сведениям, у него темное прошлое, т.е. есть рычаги управления. Благодаря этому мы сможем спокойно получить и медали, и еще кое-что в придачу на блюдечке с голубой каемочкой. — вступил в деловой разговор, как он умеет, Остап. — Опять ты про рычаги управления. — досадовал Верховенский. — Да, у всех людей есть свои рычаги управления, просто надо к каждому найти свой подход. Вам это лучше всех должно быть известно, мой маленький политический мошенник, не так ли? — Остап хитро улыбнулся, — Не ты ли, кукловод, дергающий за ниточки множество маленьких глупеньких детишек? При этих словах Николя побледнел, хотя они не были обращены к нему; его бледность моментально отловил стоявший в вечернем мраке Петруша. Но он не подал виду, потому что не хотел выдавать товарищу Бендеру тайну Ставрогина, о которой сам догадывался и всё больше убеждался, что правильно мыслит. — Pardon, я понял. Вам это не интересно. Тогда:

Arrivederci Roma…

Good bye…

Au revoir…

(Остап ушел, напевая себе под нос этот мотив). — Наконец, он ушел. Теперь мы должны серьезно поговорить. — Вам не надоело ломать комедию, шут гороховый? — Помиримтесь, помиримтесь, Николя — вот тебе моя рука в честь нашей дружбы. — Не рано ли переходишь на фамильярности, Петька, или как там тебя назвал Печорин? — Ты мне нужен только для одного дела! Умоляю, Николя… Хочешь, я встану на колени… — Сумасшедший! — Я — сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее бессердечие. — Ха-ха-ха! Ха-ха! Ты точно сумасшедший! Иди в комнату, скоро комендантский час, если попадешься в первый же раз, всё… finita la comedia, как говорится. — Николя ушел, оставив Петрушу чуть ли не не в истерическом припадке. — Ну, это мы еще посмотрим, кто кого! Смеется тот, кто смеется последний!

Пускай сегодня я никто,

Пускай твердят тебе, что я не то,

НО!

Дай мне этот день, дай мне эту ночь,

Дай мне хоть один шанс, и ты поймешь,

Я то, что надо.

      Голос Петруши всё отдалялся и, наконец, замолк совсем. В это время из-за шторы выглянул Костя, осматривая нет ли кого в зале и убедившись, что никого нет, вышел, удивленно проговорив: «Ну и дела!» — и отправился в свою комнату, где были уже все, кроме него и Остапа. По дороге ему вспомнилось:

А вы, надменные потомки Известной подлостью прославленных отцов, Пятою рабскою поправшие обломки Игрою счастия обиженных родов! Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи! Таитесь вы под сению закона, Пред вами суд и правда — всё молчи!.. Но есть и божий суд, наперсники разврата! Есть грозный суд: он ждет; Он не доступен звону злата, И мысли и дела он знает наперед. Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: Оно вам не поможет вновь, И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь!