Птицеед

      Ванная комната сырая и тёмная, пропитанная тёплым запахом затхлости и плесени. Тяжёлые капли разбиваются о грязный кафель. Костяшки разбитые, а тонкие запястья оплетают отпечатки чужих пальцев в виде чёрных синяков. Чуя подтягивает разодранные колени к груди и глотает кровь.       Есть такие пауки — птицееды. Они часами выслеживают свою добычу и нападают совершенно неожиданно, исподтишка; вцепляются в жертву своими хелицерами и поглощают её тело без остатка. — Служба 911, что у Вас произошло?       Птицеедов невозможно приручить, нельзя научить их подчиняться. Единственное, что заложено в их крошечном мозгу — подчинять себе других. — Избиение. Я хочу сообщить об избиении.       Птицееды едят всё, что движется и контролируют разум жертвы своим внешним видом — они бесшумные и опасные, и, несмотря на внушительные размеры, незаметные, едва уловимые. О присутствии птицееда рядом с собой узнаёшь только тогда, когда он уже вгрызся в твою глотку.       Чуя сообщает свой адрес диспетчеру и, вытянув измазанную в крови руку вперёд, рассматривает золотое кольцо на безымянном пальце. Тонкое и изящное, оно так и норовит соскользнуть с костлявого пальца. — Сэр, пожалуйста, оставайтесь на линии, помощь уже в пути к Вам. Вы можете запереть дверь? — Да.       Осаму за запертой дверью не рычит и не бесится. Даже не злится. Только суетливо, но беззвучно расхаживает по серой, затхлой квартире, слегка раскачиваясь из-за приличного градуса в крови, и прислушивается к каждому звуку, чтобы, когда Чуя выйдет из своего укрытия, быть готовым в этот же момент на него напасть. Схватить и уничтожить, раздавить и сожрать. Утащить остатки едва живого тела к себе в логово. Как птицеед. — Полиция прибудет в течение пяти минут, оставайтесь на линии. Вы можете объяснить, что произошло?       Голова распухает от боли и тяжести, а по горлу густо и вязко тянется кровь, от неё дико тошнит и вяжет во рту. Хочется выплюнуть собственные внутренности себе под ноги и похоронить себя прямо здесь, в собственных слезах и крови, на холодном заляпанном кафеле в ванной. — Он просто устал. Был дерьмовый день, — Чуя обмакает пальцы в кровь, скопившуюся в ямке над верхней губой, и растирает её на кончиках пальцев.       Птицееды не едят птиц, но в голове Чуи всегда проявлялась картина, как громадное членистоногое чудовище впивается в брюхо полуживой птицы, которая лениво хлопает окровавленными крыльями по земле и заторможенно раскрывает клюв в последнем своём вдохе, прежде чем паук доберётся до её сердца.       «Больше такого не повторится», — в сотый раз вымученно вторит Чуя полицейским, механически улыбаясь, а на следующий день, вытирая кровь с разбитых губ, запирается в тесной сырой ванной и запивает растущую боль дешёвым пойлом. Каждый раз он просыпается в ванной комнате от света фонарика, бьющего ему в сетчатку глаза, и от чужих рук в резиновых перчатках, которые ощупывают его лицо и тревожат свежие ссадины и синяки. Дазай в это время сидит на продавленной софе в гостиной, а врачи зашивают ему рассечения на бровях или кистях рук. Это не драки и навряд ли избиения, потому что никогда не понятно, кто становится инициатором, но заранее известно, кто будет, заперевшись в ванной комнате, вызывать полицию и скорую, — Чуя.       Уже больше года, едва ли не каждый день их маленькую полуразваленную комнату наполняют звуки ударов и визгливые рыдания; серые, потрескавшиеся стены впитали в себя вкус и запах бессмысленных ссор. — Мы ведь женаты уже три года, — едва шевелит разбитыми губами Чуя и потирает кулаки, которые ещё двадцать минут назад счёсывал об лицо Дазая. — Знаешь об этом? Дазай не смотрит на него. Он, так же как и Чуя, сидит на полу разрушенный и уставший, пьёт из горла какой-то отвратительный на вкус виски, и его голос пустой и звенящий. — Мне плевать, — звучит из его уст бесцветно и сухо, но очень болезненно для Чуи, будто паучий яд течёт по вороху вен и превращает его тело в бесформенное отравленное желе, которым птицеед сможет закусить палёный виски. — Пошёл ты нахуй, Чуя, как же ты меня достал. Выметайся, — Дазай делает глоток и громко хрипит, еле поднимая руку, указывает дрожащим пальцем на дверь. — Сам иди нахуй, это и моя квартира тоже, — Чуя цепенеет от страха и весь вытягивается, готовясь снова раздирать костяшки пальцев об чужое лицо, в попытках себя защитить. Но он знает: птицееды нападают тихой и глубокой ночью, из засады.       Местный шериф говорит каждый раз: «Я позвоню твоим родителям и всё им расскажу, хватит с вас обоих этой ненависти», но Накахара ему в ответ лишь скалит свои окровавленные зубы. Это не ненависть. Потому что Дазай целует его сползающее с пальца обручальное кольцо и говорит, что это любовь. — Ты совсем спятил оправдывать эти рукоприкладства? — полицейский стоит в дверном проёме ванной комнаты и поглядывает на Чую из-под фуражки, грозно над ним возвышаясь, а сам Чуя всё так же сидит на холодном кафеле, пока фельдшер скорой помощи осматривает его лицо. — У меня не остаётся выбора, Накахара, я звоню твоим родителям. — Ну и звони, моей матери похуй на меня, — выплёвывает Чуя, но его нижняя губа дрожит. На самом деле это не так, и его родители будут сильно за него переживать. Мать будет плакать, а отец захочет раскрошить лицо Дазая об асфальт. Но Чуя и сам с этим прекрасно справляется.       На губах вкус медицинского спирта, но не более: в этот раз обошлось без швов. Чуя со стоном вытирает нос об плечо. Держась за грязные стены, поднимается на ноги, и нервно толкает полицейского в грудь. Под подошвами хрустит стекло, а в окнах красно-синими волнами мигают полицейские сирены. — Заберём его до завтра, — со вздохом говорит полицейский, заканчивая с протоколом. Чуя резко разворачивается к нему своим побитым лицом и тычет в него пальцем. — Нет, — ещё дрожащим, но твёрдым голосом говорит Чуя. — Он останется дома. Он меня не избивал, мы дрались. Я тоже бил его.       Мужчина закатывает глаза с презрением и машет рукой, направляясь в сторону выхода из загаженной квартиры, желая только одного: поскорее убраться из этого гадюшника и больше никогда не смотреть на эти разбитые лица. — Знаешь, Накахара, в таком случае я должен вас обоих забрать на двадцать четыре часа, но идите вы оба, сам знаешь куда, — Чуя проглатывает смех и крутит большим пальцем соскальзывающее кольцо. Когда-то оно было впору. — Цапаетесь, как кошка с собакой, надоели уже. Ещё один вызов, и я не стану разбираться, просто позвоню твоим родителям. — Да-да, — Чуя фырчит и проходит до двери вместе с полицейским. — Больше не будем. Пока, шеф.       Входная дверь хлопает, и Чуя крадётся в гостиную. Дазай сидит на полу, потому что диван, который когда-то был белый и чистый, завален пустыми коробками из-под пиццы и пластиковыми бутылками из-под газировки — на это безобразие страшно смотреть, не то что на него садиться. Чуя несмело присаживается рядом, крадёт из пальцев Дазая тлеющую сигарету и устало прислоняется головой к его плечу. Они курят и молчат, чтобы через пять минут слизывать кровь с десён друг друга. — Я тебя пугаю? — спрашивает Дазай, укладывая Чую на пол.       Дазай — самый настоящий хищник, беспощадный птицеед. Но Чуя его не боится. Уже нет. Но раньше его тело сковывало диким страхом, стоило только Дазаю появиться в поле его зрения. «Я тебя пугаю?», — спрашивает Осаму, а Чуя мысленно переносится в тот день, когда они впервые подрались, хотя тогда их драка не была равносильной и честной — Дазай напал исподтишка, разбил его губы и прижал к кровати, а потом целовал его дрожащее тело и молил о прощении. Чуя простил, но разбил ему нос в ответ. В тот же день первый перелом — Накахара сломал ему перегородку.       Сейчас Чуя уже не боится. Только ненавидит до обморочного состояния и любит ещё сильнее. — Ты — чёртово искусство, — скалится Дазай Чуе и облизывает россыпь чёрно-синих следов на его торщачих рёбрах до тех пор, пока тот не начинает шипеть сквозь зубы и тяжело дышать. — Похоже на космос.       Больной ублюдок. — Если ты собрался сделать это со мной на полу, то я снова разобью твою рожу, — Чуя выгибается в спине и хрипит.       Дазай заходится в своём смехе и отстервенело царапает впалые бока Чуи. У Накахары жалобно урчит в животе, и тот не может вспомнить, когда в последний раз ел что-то нормальное, кроме пиццы и огненно-острой лапши, от которой его желудок разрезает болью. Ему нельзя есть острое. Рёбра вот-вот проткнут ему кожу. — Тебе нужно бросить пить, Дазай, — Чуя скулит и почти плачет, пока Осаму скользит между его ног. А в следующую секунду получает хлёсткую пощёчину.       Он знает, что все их проблемы не из-за алкоголя, не только из-за него, но Чуя не пьёт уже больше полугода, а Дазай только рад хлестать виски в одно горло и приводить в эту квартиру, ставшую притоном, своих отбитых друзей. В такие моменты Чуя либо уходит на несколько суток, либо запирается в спальне, которая тоже провоняла пылью и грязью. — Завали ебало, нашёлся умник, — вяло отзывается Осаму, а Чуя трёт покрасневшую щёку и упирается ступнёй Дазаю в плечо.       Спина Дазая в царапинах, свежих и старых, а голос Чуи сломлен. По квартире разбросан хлам, едкий жёлтый свет фонарей едва просачивается сквозь заляпанные стекла, а Чуя, обнажённый, дрожит под тонкой простынёй. Дазай целует его в побитый нос, щёки и губы, целует глубоко и почти отчаянно, придерживая разбитыми синими пальцами подбородок. Грязные волосы размётаны по подушке, а кольцо снова соскальзывает на фалангу. Чуя подтягивает его большим пальцем на место и греется в руках Дазая — остатки былой нежности, которую тот ещё способен подарить. Утром Дазай снова приведёт сюда свою свору, а Чуя обязательно свалит в университет, из которого его только чудом ещё не выперли. А сейчас он может только беспомощно лежать, оплетёный лапами птицееда, и слушать, как гулко бьётся его обиженное сердце.       Чуя ни в чём Дазая не винит, не винит ни его друзей, ни алкоголь, потому что винит только себя. Он говорит, что ему плевать, но ревность сжирает его изнутри, как паразит, стоит только увидеть Дазая в компании его дружков. Его дружков — не самого Чуи. Чуя знает: Дазай ему не изменяет, он даже не смотрит на всех этих размалёванных девиц, что призывно крутят бёдрами рядом с ним. Потому что даже в дрова пьяный или под колёсами, он остаётся верным. Идиотом.       «Жили они долго и счастливо», — чушь собачья, и Чуя так сильно её ненавидит, как и Дазая, который улыбается всем, кроме него.

***

— Тошнит уже, блять, от тебя! Мудак! Ненавижу тебя! Убирайся!       Говорят, птицеедов, как, впрочем, и других арахнидов нельзя пугать, но разве возможно испугать такого — величественного и достопочтенного, огромного страшного хищника, который только и выжидает момента, чтобы напасть. Слезливые крики и истерики Накахары Дазая не пугают точно — он стоит, засунув руки в карманы истёртых джинсов, и надменно смотрит на Чую сквозь отросшую чёлку. — Посмотри, во что ты меня превратил! Посмотри, во что ты нас превратил! — Чуя рыдает и толкает Осаму в плечо. — Ты меня больше не любишь!       Двадцать минут назад здесь была толпа пьяных, блюющих по углам тварей, которых Чуя ненавидит, ненавидит, ненавидит. Одного из парней схватил передоз или бог знает что ещё, и большая часть толпы трусливо сбежала, а едва не сдохнувшего парня увезла скорая. Осаму будто плевать: он продолжает заливать в глотку алкоголь и смотреть, как Чуя умирает прямо под его ногами. Дазай так красив, что хочется сдохнуть, и Чуя рыдает ещё громче, съеживается в углу. — Мне тебя не хватает, — Чуя боязливо закрывает лицо ладонями, потому что недавние ссадины ещё толком не затянулись, а Осаму говорит презренно: «Не нравится — вали», и уходит куда-то вглубь прокуренной комнаты, и Чую наполняет злость.       Желудок сворачивается в спазме и отчаянно просит еды, а дома ни еды, ни денег — их остатки уходят на пойло и фастфуд. У Чуи полгода как язва, и он хочет разодрать улыбающееся кому-то другому лицо Дазая в кровь и перерезать себе вены.       Чуя чувствует себя брошенным ребёнком, когда смотрит на немногочисленную толпу у себя в квартире — когда-то она была уютной, а теперь в ней воняет, как на помойке и нет ни единого чистого места. Женский смех выжигает особенно большие и рваные дыры на сердце и в прокуренных лёгких, и, в последний раз взглянув на Дазая, Чуя подхватывает кеды и выбегает из квартиры. Уж лучше провести остаток ночи в подъезде или на крыше, или с кем-нибудь подраться, чем видеть всё это дерьмо. Чую надвое разрывает злость, и ему хочется кричать и разбивать вдребезги всё, что есть вокруг, ему хочется устроить собственный бойцовский клуб, чтобы без тени стыда и страха превратить в мясо чьё-то лицо и больше ни за что не ранить Дазая.

***

      Голод кружит голову и пригвождает к постели — Чуя падает на неё почти мёртвым грузом, а Дазая дома нет. Достаточно знакомо, потому что он не посажен на цепь, единственный, кто заперт в этом логове — это Чуя. Разбитый экран телефона мерцает в полумраке. Мама звонит уже пятый раз за день, но Чуя не берёт трубку. Накахара боится, что шериф всё-таки разболтал ей, но с другой стороны он только этого и жаждет. Он бы ушёл к маме, если бы мог, но родители живут за тысячу километров от него, а он здесь, прибитый намертво тоской и голодом к ледяной постели. Он представляет, что в его ладонях стигматы, и ржавые гвозди приварены к его костям, и именно из-за них он не может сбежать из этого дома.       Чуя едва находит в себе силы встать с постели. Он принимает душ, едва не падая в кабинке от голода и усталости, и закидывает вещи в стирку. Хочется съесть хотя бы кусочек пиццы, оставленный со вчера, но вероятнее всего Чую потом стошнит и замучает боль в желудке, поэтому Чуя падает на скрипящую кровать и проваливается в голодный сон, и молит Бога больше никогда не просыпаться.       Дазай приходит вечером. Чуя медленно открывает глаза и видит его, стоящего в дверях комнаты, и этот силуэт выбивает из него слёзы. Он садится на постели и испуганно прижимается спиной к спинке кровати и умоляет. Ему мерещатся восемь лап за спиной Осаму и хелицеры на лице, его глаза чёрные, как холод открытого космоса. Сейчас он прыгнет на него, размягчит его тело и выпьет без остатка. Чуя заходится в слезах, а Дазай пьяно смеётся. И тут сердце Накахары вспыхивает изнутри сверхновой звёздой. — Катись к чёрту, мудак! — почти верещит он, и Дазай отшатывается. — Не смей трогать меня, иначе я...       Чуя запинается и молчит, быстро дыша, а Дазай, ступая медленно и опасно, вселяет в тело Чуи ещё больший страх. — Что «ты»? Прекращай свои истерики, достал уже. Нравится так жить?       Шаги Дазая в голове Чуи слышатся словно топот сотен мохнатых лапок. Он бросает затравленный взгляд на прикроватную тумбочку, на которой лежит разодранная коробка из-под пиццы и испачканный в масле нож. — Если подойдёшь ближе — я вскрою себе глотку!       Шаг Дазая — и острозаточенное лезвие оказывается на шее Чуи, почти протыкает кожу. — Я умру, а ты загремишь в тюрьму!       Осаму замирает на месте, смотрит цепко, и в его взгляде бешено мелькают паника и любовь. Ну, да. Он бьёт его лицо, пользуется телом, а потом зализывает его раны. Чуя привык называть это любовью. Дазай медленно разворачивается и выходит из комнаты.

***

      Грязно-серые гольфы спадают с голени к щиколоткам, и Чуя постоянно их подтягивает, точно так же как и кольцо. Погода на улице тёплая и сочная, в воздухе пахнет пожелтевшей травой и солнцем — запах сентября. На сбитых коленках лежит увесистый учебник и потрёпанная тетрадь. Домашнее задание по философии, которое Чуя делает в старом парке, спрятавшись под деревом и нацепив очки на нос. Воспоминания упорно лезут в голову, мешая сосредоточиться на Людвиге Фейербахе и Иммануиле Канте, и на глаза наворачиваются слёзы. — Я вижу, что ты подглядываешь, Чуя, — Дазай улыбается лучезарно, и его улыбка в стократ ярче светящего в глаза солнца. — Неправда, я учусь, — упрямо настаивает Чуя, пряча румянец за страницами учебника. — Да ну? — Дазай приподнимается на локте, выгибая бровь, и пальцем наклоняет учебник к себе, рассматривая название. — Философия, значит? Если я сейчас спрошу тебя представителей немецкой классической философии, скольких ты назовёшь? — Чуя растерянно смотрит на улыбающегося Дазая, и фыркает, притягивая книгу обратно к себе. — Вижу же, что ты смотришь на меня.       И в следующее мгновение Осаму оказывается около лица в миг замеревшего Чуи. Он застигнут врасплох, а Дазай, выхватив из его рук книгу, наклоняет голову к его шее и даже не прячет довольную улыбку. — Нахер философию. Смотри только на меня, Чуя, — шёпот щекочет нежную кожу на шее, и Накахара сглатывает, прикрывая глаза. Дазай сжимает его лицо цепкими паучьми пальцами, а Чуя ощущает себя всего лишь горсткой космической пыли, постепенно тлеющей на солнечном ветру.       Это было два года назад, в этом самом парке, под этим массивным деревом, но всё изменилось. Дазая отчислили из университета. Обручальные кольца соскальзывают с худощавых пальцев, а на губах распускаются бутоны синяков. Чуя крутит кольцо на безымянном, заедает выступающие слёзы растаявшей шоколадкой, которую ему подарила одногруппница, и засиживается за учебником философии до самого вечера, когда солнце прячется за горизонтом — его линия похожа на золотую мерцающую нить, когда её касаются лучи. Раньше Дазай обязательно бы позвонил Чуе и с подрагивающим волнением в голосе спросил, почему тот задерживается. Но сейчас звонит только мама, телефон неустанно мерцает в сумерках и вибрирует в траве. «Мама» на разбитом экране настолько жалобное и настойчивое, что Чуе очень хочется, не раздумывая, поднять трубку и сказать: «У меня всё хорошо, мам», но ничего не хорошо, и этот полный грусти звонок не от Дазая. И от этого хочется умереть. Позже Чуя напишет матери смсʼку, в которой поклянётся, что у него всё хорошо и он просто занят учёбой и подработкой.       Но Чуя не учится толком и работает за копейки три раза в неделю в кофейне, такой же прогнившей, как и уродливый скрипучий диван в их с Дазаем квартире.       Когда солнце окончательно садится, и разноцветные всполохи вечернего заката умирают в холодном синем небе, просыпается осень, и плечи Чуи начинают зябко дрожать. Не хочется идти домой, от одного только этого слова выбитые костяшки пальцев начинают ныть, а следы от чужих рук на руках — чесаться. Это не дом, а логово паука-птицееда, в котором Дазай оплетает Чую любовью так же, как паук оплетает свою жертву паутиной. Но завтра с утра нужно идти в университет, а после него плестись на подработку, поэтому нужно хоть чуть-чуть поспать и относительно привести себя в порядок. Чуя закидывает учебники и пустую тетрадь в рюкзак и бредёт домой. В голодных лёгких один никотин, а в больном желудке только подтаявшая шоколадка и тупая боль.       Чуя останавливается около приоткрытой двери в квартиру. Из щёлки слышится скопище голосов, смех и рыдания. Звон битого стекла особенно пугает парня, и тот инстинктивно пятится назад от громкого звука, и через секунду из квартиры начинает выбегать накуренная, пьяная и до чёртиков испуганная толпа. Квартира пустеет так же быстро, как и голова Чуи, — мысли растворяются, и он уже не может полноценно соображать из-за нехватки глюкозы. Входная дверь с хлопками бьётся об стену, и Чуя вжимает голову в плечи и стоит так до тех пор, пока последний, путающийся в собственных ногах, парень не покидает квартиру. Его квартиру.       Дазай сидит на ненавистном Чуе диване к нему спиной. Выпускает струйку серого дыма высоко в потолок и вдумчиво поглаживает пальцем кольцо, пока Чуя медленно и боязно, огибая пустые бутылки, чужую кровь и рвоту, к нему крадётся. Осколок разбитой бутылки лопается под подошвами кроссовок, и сердце Чуи в трепете замирает, когда Дазай обращает на него взгляд. Осаму поглядывает на него из-за плеча — внимательно, выжидающе. Его глаза больше не выражают желание внушить кому-то страх. Его спутавшаяся, каштановая чёлка лезет в затравленные глаза, а пальцы, что держат надломленную сигарету, крупно трясутся. — Я прогнал их, — хрипящий прокуренный голос доносится до ушей Чуи, и мышцы на его спине начинают неистово дрожать. — Я знаю. — Потому что я запретил им говорить о тебе, а они всё равно говорили.       Чуя мнётся на месте и боится, но руки Дазая трясутся, всё его тело трясётся, и Чуя перекидывает ногу через его колени, устраиваясь на бёдрах. Чуя снова осознанно загнал себя в лапы к птицееду. Ну и плевать.       Истлевший окурок выпадает из пальцев Дазая на проеденный насекомыми ковёр. Чуя застывает в руках Осаму, прижимает его голову к своей груди, и пусть хоть весь мир в этот момент сгорит дотла, он ни за что не уйдёт и не позволит уйти Дазаю. У него лёгкие вспыхивают сентябрьским огнём, когда Осаму начинает плакать. — Не ходи завтра на учёбу, — тонкая фланель на плечах Чуи намокает под лицом Дазая. — И на работу тоже. Завтра пойдём в парк, договорились? — Договорились. — Купим нормальной еды и лекарств, и... и я поцелую тебя. — Поцелуешь? — Поцелую. Свожу на свидание. — Как раньше? Как подростки? — Да, совсем как подростки.       Пальцы Дазая с нажимом ползут вдоль позвоночника, и Чуя вдрагивает всем телом, и на его глазах наворачиваются слёзы. Дыхание Осаму тяжёлое, предвкушающее. Его холодные руки забираются под рубашку, отросшие ногти царапают худощавые бока, а губы метят шею.       Есть такие пауки — птицееды. Они часами выслеживают свою добычу и нападают совершенно неожиданно, исподтишка — вцепляются в жертву своими хелицерами и поглощают её тело без остатка. Их невозможно приручить или научить подчиняться, любое действие в сторону этих хищников действует как раздражитель. Птицееды рождены, чтобы вселять страх, и в то же время именно их используют, чтобы вылечить человека от арахнофобии. Они пугают и одновременно манят Чую своей опасностью и хладнокровностью. Дазай — самый настоящий птицеед, и от него невозможно убежать. Он не способен впрыскивать под кожу яд, но Чуя всё равно не может пошевелиться. Каждый шаг, каждое мимолётное действие со стороны Дазая оказывает на него паралитическое действие.       Растёгнутая рубашка болтается на безбожно костлявых плечах, и зубы Дазая впиваются в кожу — оголённую как провода под двести двадцать. Ногти и зубы одновременно рассекают плоть, а Чуя только рад носить шрамы на своём теле, потому что все они, до единого, от Дазая. Руки цепляются друг за друга, и Осаму вскидывает бёдра до звонких вскриков. У Чуи целлофановая плёнка перед глазами, и мутным взглядом он оглядывает серый потрескавшийся потолок, качая бёдрами быстро и часто. Губы и языки сплетаются, а кольца почти соскакивают с влажных от пота пальцев. Ноги пронзает дрожь, и Чуя стонет. Ему так хорошо, что плохо ещё сильнее.       Эта квартира — убожество. Мерзкая дыра и их общая могила, которую они вырыли сами для себя. Квартира, в которой содраны обои, которая запачкана разлитым спиртным и застывшей кровью. Её проще подпалить и сжечь до пепла, чем пытаться навести в ней порядок. Мусор, разбросанный по углам, сухой хрустящий пол и сырые стены, и даже этот чёртов диван, оглушительно скрипящий от каждых движений бёдрами, раздражает и бьёт по нервам. Запах плесени и гнили режет глаза. Ссоры, крики и ревность объяли эту квартиру и превратили её в семейный склеп. Дазай и Чуя сами её в это превратили. И теперь пора из этого выбираться, пока не стало совсем поздно.       Дыхание перемешивается, а крики взметаются в потолок, который, кажется, ещё чуть-чуть и рухнет на голову. Чуя отчаянно и крепко цепляется за плечи Осаму и плачет. — Что мне сделать? Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — скулит Дазай и прижимает тощее дрожащее тело к себе. — Сдохни.       «Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу», — любил беззвучно повторять Чуя эти слова раз за разом, когда смотрел свой любимый «Бойцовский клуб», но Дазай всегда цедил раздражённый выдох сквозь зубы на этом моменте. Херня. Земля зависима от Луны, а Чуя и Дазай зависимы друг от друга, и утратив друг друга, они потеряют смысл жизни. — Останься со мной, не уходи, не бросай меня, — теперь очередь Осаму молить и скулить на ухо Чуе.       Потому что Чуи не было дома весь день, и Дазай выбросил в форточку все ножи и бритвенные лезвия. Изображение того, как Чуя приставляет нож к своему горлу, навечно отпечаталось на внутренней стороне его век. — Я думал, что ты больше не придёшь, — Осаму и правда сегодня показалось, что он утратил всё до конца, но вместо обещанной свободы почувствовал только едкую боль, разъедающую всё его тело словно щёлок. — Заткнись, — хрипит Чуя, не успевая поддаваться ритму Дазая, и жалобно хнычет. — Заткнись, не хочу даже слушать тебя, ты просто конченный мудак. Куда... куда я могу деться от тебя? Везде же меня достанешь.       Внезапно Осаму останавливается и прижимает Чую к своему телу с такой силой, что у того ноет спина и дрожит под рёбрами. — Я могу отпустить тебя. Мы разведёмся, и ты сможешь устроить свою жизнь. Хочешь? Чуя сначала замирает поражённый, а затем мажет мокрыми губами по щеке Дазая и скользит грудью вдоль его тела, ласкаясь, прижимаясь, прося внимание и нежность, которых он не получал так чертовски давно. — Я хочу, чтобы мы переехали отсюда. Немедленно.

***

      Пришлось пожить в том притоне ещё полторы недели и продать кучу барахла и кое-какую технику, чтобы снять другую квартиру. Она однокомнатная, зато тёплая и уютная. В ней не скрипят полы и стены не пропитаны затхлостью. В ней пахнет свежим постиранным бельём и лавандовым кондиционером. Когда-то и предыдущее их жильё было таким, когда они только-только въезжали в него, после помолвки, но со временем из-за беспочвенной ревности и драк оно превратилось в сплошную гниль. Теперь такого не случится. Они в этом уверены.       Как и раньше, Дазай травит лёгкие никотином, но больше не пьёт, даже пиво. Засыпать без снотворного всё ещё трудно и есть здоровую еду без боли в животе пока невозможно, но Дазай отвлекает себя работой, а Чуя записался на приём к врачу. Ревность иногда ещё просачивается отравой сквозь рёбра у обоих, но на их пальцах сверкают тонкие платиновые кольца и теперь они приобрели новый смысл — не просто брак, а знак того, что разрушенное можно построить заново. И вовсе не нужно что-либо утрачивать.