Сказка о солнце

У него в голове все еще звучит звонкий, солнечный смех. Яркий-яркий, как будто Ши Цинсюань как всегда рядом, тянет его за руку куда-то, не особо обращая внимания, что Хэ Сюаню не то что идти за ним не хочется, а и сам Ши Цинсюань теплых чувств не вызывает ни капли. Хэ Сюань занимается самообманом или просто-напросто сходит с ума. Ему, собственно, все равно, но непрерывно звучащий где-то в голове задорный голос Ши Цинсюаня хочется заставить замолчать, пусть бы уже навечно. Сердце небьющееся из груди хочется вырвать тоже и смотреть, как стекает кровью по пальцам собственной, чтобы перебить ощущение горячей-горячей чужой. Все равно ведь никакой разницы. «Мин-сюн, смотри!» Всего лишь очередной закат. Безусловно, на небесах они отличались особой красотой, но их он видел уже сотни, мельком — неинтересно, глупо и слепит глаза, а Ши Цинсюань каждый раз все равно тащил за собой и смотрел восхищенно и неотрывно, словно бы в первый раз видел, забывая отпустить чужую руку. У Ши Цинсюаня в глазах вместо привычной слепяще-яркой лазури — отблески солнечных лучей. Глубоко-глубоко, словно океан целиком из света в чужом взгляде. Утонуть в таком — на раз-два, даже и не заметишь. Хэ Сюаню не привыкать идти ко дну, захлебываясь, но только не так. Не здесь. И уж точно не в этом человеке. Это так горько и иронично, потому что Ши Цинсюань и есть причина, по который весь его мир был снесен в пустоту и раскрашен в беззвездно-черный. Там, где черные воды лижут безжизненные, равнодушные скалы, солнце не светит. Там вообще ничего нет, кроме Хэ Сюаня, сотканного из ненависти и теней, приходящих в глубокой ночи вместе с отчаянием. Ши Цинсюань — солнце мягкое, перезвон колокольчиков в голосе и небесная лазурь, расшитая серебром на одеждах. Ши Цинсюань живой и беспечный; на тонких пальцах играет ветер и путает играючи блеснувшие на солнце длинные волосы. Ши Цинсюань должен быть сошедшим с ума бродягой, снующим по узким, темным улицам, не желая даже жить на свете или лежать смиренно под толщей земли. Сказать ему это, тряхнуть за плечи, да посильнее, чтобы выбить все это выводящее из себя до трясущихся от сдерживаемой еле-еле ярости рук легкомыслие и жизнелюбие, — так ведь Ши Цинсюань взглянет на него своими огромными, широко распахнутыми и взирающими на все с неподдельным интересом глаза и просто посмеется. Ведь Мин-сюн — его мрачный, нелюдимый и угрюмый, но все же лучший друг — просто шутит. Юмор у каждого свой, а друзей принимают всецело. Так что погребенным в итоге оказывается Хэ Сюань — вместе со всей своей семьей, жизнью и воспоминаниями о том, какими теплыми и мягкими были лучи солнца. И Ши Уду постарался, чтобы его дорогой младший брат никогда не узнал об этом. Хэ Сюань же сделал так, чтобы братья не догадались, кто в конечном итоге станет их погибелью. Получилось иронично — в итоге его хватает под руку чертов Бог ветров, достает из темного угла, чуть ли не сдувает пыль восторженно, как с какого-нибудь древнего артефакта, и тащит за собой, потому что «Мин-сюн, ты замечательный друг. Я всегда буду тебе доверять, ты знаешь?» Горький, полынный смех, застывающий в горле, кажется тонкими осколками от хрупкого, треснувшего стекла, острыми щепками и соленой, жгучей морской водой. «Хорошо, — говорит он себе, — это только на руку». Хэ Сюань умер давно, а сейчас все — просто оболочка, истлевшие дочерна угли, втоптанный в землю прах. Держится на этом пульсирующем в груди желании — собственно, всему, что вообще осталось от него, как от человека, — отомстить. Отомстить же? Заставить погаснуть солнце в чужих глазах, перекрасить одежды в багровый, увидеть, услышать… что? Извинения, сожаление, вину, растерянность? Треск и звон всей этой изящно выстроенной вокруг Ши Цинсюаня иллюзии, разбившейся вдребезги по одному его щелчку пальцев? Хэ Сюань и сам не знает, что это на самом деле — разъедающее все изнутри, ядовитое, черное-черное и пожирающее его самого. Когда Ши Цинсюань приводит — скорее притаскивает волоком, но это, в общем-то, в порядке вещей, — его к берегу, где море не синее, а словно все из осколков сусального золота сложенное, Хэ Сюань вспоминает внезапно о серых скалах его владений, тянущих в такое же бесцветное небо свои каменные пальцы. Он не был там уже очень-очень давно. Застрял подле Ши Цинсюаня в чужой личине, притворяясь тем, кем не был никогда, слушая чужое имя, слетающее с растянутых в вечной смешливой улыбке губ — и одновременно, почти неосознанно задавая мысленно вопрос: ты видишь, кто я? Ты ведь должен, можешь увидеть, заподозрить что-то неладное, уйти прочь, спасти себя, а заодно и меня… Он не в силах сделать шаг вперед, но и не получается бросить все, сложить с плеч это тяжелое, давящее нечто, не имеющее названия. Потому что, вероятно, в нем больше ничего не осталось, ничего теплиться не может, кроме желания отомстить — пустого, гулкого и такого же мертвого, если суметь — решиться вглядеться. Его тело, вышедшее из черной пучины, чудом не разложилось, не истлело и не развеялось прахом над океаном, ставшим для него домом, а вот душа — очень даже. Все, что он сейчас имеет, смоет, сотрет грохочущим штормом, волнами тяжелыми и темными, рокочущими яростно и сметающими все на своем пути. Без следа навеки, — и это все, что имело когда-либо для него значение. А море, перед которым они сейчас стоят — искрится, лижет волнами золотистый берег и босые ступни, сверкает, смеется словно над ним. Предлагает выбор. Ши Цинсюань выбор не предлагает. Ши Цинсюань улыбается светло и задорно и протягивает что-то на ладони, что-то, на чем играют солнечные блики, отчего они кажутся еще ярче. — Это тебе. У тебя глаза точно такого же цвета, будет красиво. Видя, что Хэ Сюань стоит, не шевелясь, Ши Цинсюань вздыхает и сам кладет серьги в чужую ладонь. Переворачивает, проводит пальцами по бледной, почти белой коже. Мягко и быстро; через секунду прикосновение оказывается лишь воспоминанием, впечатанным в кожу иглами. Улыбается снова. — Надень, когда вернемся, — Ши Цинсюань снова смотрит на море и растворяется будто в нем. Не ждет «спасибо», да и все равно бы сейчас не услышал. Ши Цинсюань всегда замирал так, стоило солнцу только окрасить небо в багрянец и сирень. Хэ Сюань смотрит на серьги, лежащие в ладони, искрящиеся золотом, отражающими последние тонкие лучики солнца, заходящего за горизонт. Под цвет твоих глаз. Будет красиво. Хэ Сюань не обращает внимания на это тело, не помня даже, кому принадлежит — ему самому или мертвому богу, умершему за последнее желание его души, проеденной коррозией до основания. Ему просто абсолютно безразлично, но Ши Цинсюаню, кажется, все-таки нет. Он должен выбросить эти чертовы серьги в море, чтобы их унесло течением бесследно, а через сотни лет вынесло на берег на радость какому-нибудь бродяге. Ши Цинсюань, стоящий рядом, медленно вздыхает, точно вбирая в себя все эти запахи: морского берега, вступившего в свои права лета, недавно прошедшего стеной ливня с оглушающей, яростной грозой (во время которой Ши Цинсюань жался к Хэ Сюаню и восторженно замирал, когда очередной раскат грома сотрясал небо рокотом), бесконечной морской глади. Полный жизни во всем своем вечном буйстве и цветении. Такой разительный контраст с удушающей пустотой в человеке рядом. А должно ведь было быть наоборот, должно было, должно… Он сжимает холодный металл в кулаке, зная, что не сможет — не получится — выбросить их прочь, долой с глаз. (словно держит в руках кусок солнца, чего-то теплого и настоящего, недозволенного и недосягаемого) (просто обманывает сам себя) Ши Цинсюань вдруг моргает, дергается, словно очнувшись ото сна, ежится, обняв себя руками и тянет: «ой, Мин-сюн, тебе разве не холодно? Ветер такой резкий, давай пойдем дальше, хорошо?» На Хэ Сюаня вновь нападет до одури странное чувство, состоящее из раздражения, тупого смирения и желания улыбнуться, которое он тут же пытается задушить на корню. Хотя, впрочем, раздражение никуда не исчезает, потому что, Бог ветров, разве не ты можешь одним взмахом руки призвать ветер, чтобы кружился вокруг тебя, согревая и заставляя словно в танце развеваться полы одежд? Ши Цинсюань об этом явно не вспоминает или просто не хочет. Хватает его руку и стискивает холодными пальцами, не обращая внимания на то, что Хэ Сюань пытается ее вырвать — скорее по привычке и почти устало, чем резко. — Пойдем со мной, выпьем вина, согреемся. Пожалуйста, Мин-сюн, ну давай, не отказывайся опять. Оно хорошее, тебе понравится! Ши Цинсюань идет по стремительно холодеющему с наступлением сумерек песчаному берегу, оставляя цепочку следов, даже не дождавшись ответа — видимо, зная, что все равно сумеет настоять на своем. Хэ Сюаню снова — можно уже даже начать вести счет, — хочется горько усмехнуться. Он давно мертв — в любом случае, сколько бы вина он не выпил, его руки уже не согреются. Хэ Сюань не хочет вспоминать. Не знает, почему все эти глупые моменты, чужой звонкий смех и мягкие черты лица — еще не искаженные от ужаса, мольб и надрывного крика — постоянно звучат в голове и стоят перед глазами. (словно желают показать, раскрыть, что ничего — посмотри, взгляни правде в глаза, это же ничего не изменит, — не случилось, не поменялось, не растворилась внутри эта гулкая, абсолютная пустота, утягивающая вниз, на дно, под толщу воды) (чего ты добился разве стало лучше разве это то ради чего ты существовал все это время) (ты лишь потерял и ты это знаешь) Ши Уду стоит на коленях, у него вид безумца, и смех такой же дикий, захлебывающийся, отражающийся от высоких стен. Резонирует с сердцем-не сердцем, с чем-то, что бешено бьется в груди Хэ Сюаня. Ши Уду даже на пороге смерти, даже зная и видя перед собой того уже-не-человека, судьбу которого швырнул на алтарь, ни о чем не заботясь, все равно отказывается признавать вину. Все равно смотрит глаза в глаза, говоря безмолвно, потому что изо рта струится только темная кровь и прерывающийся, булькающий, исступленный смех. Смотри, читается на дне потемневших глаз с покрасневшими белками. Смотри, я не жалею, я знаю, что сделал, и если бы пришлось, я бы сделал это вновь, в дураках тут остался лишь ты. В глазах Ши Уду есть узнавание, есть — была — даже толика изумления, но нет раскаяния и сожаления. Нет страха. Но есть словно насмешка: и ради этого ты не упокоился с миром, не вступил в круг перерождений, лишь денно и нощно взращивал свою ненависть, чтобы в один день окунуть руки в мою кровь? Что же ты будешь делать потом? Хэ Сюань обрывает чужой смех и пронизывающий насквозь взгляд одним движением, легко-легко, стремительно. Звук похож на рвущуюся ткань. Крик Ши Цинсюаня позади срывается в рыдания, а внутри что-то обрывается. Ощущение похоже на то, когда падаешь вниз со скалы, а внизу, где бушует шторм — к тебе тянутся острые грани скал. Ближе, ближе и ближе. Солнца здесь нет. Ши Цинсюань перестает звать человека, которого на самом деле не знал никогда. Ши Цинсюань тонет в Черных водах, захлебываясь, опускаясь на дно, где только кости и сгнившие водоросли. Но не просит о помощи. Некого. Даже он это понимает. (а в глазах блеклых, помутневших — пустота-пустота, словно в отражение вглядываешься) Единственное, на что способен бывший Повелитель Ветров — шептать тихо-тихо, неосознанно и безостановочно: — Я хочу умереть. Я хочу умереть. Пожалуйста, дай мне умереть. И, наверное, это единственная мольба о спасении, которую он себе позволяет. Хэ Сюань не знает, что такое жалость. Сожаления. Боль. Это все было похоронено с ним прежним, с человеком, в одночасье потерявшим все, что, казалось, только можно было потерять. Больше было нечего. Что можно еще упустить, словно воду, убегающую сквозь пальцы? Если ты не живешь, а лишь существуешь, поддерживаемый лишь своей вскормленной ненавистью, какой бы липкой, ядовитой и едкой она не была. Это хоть что-то, это лучше, чем разрушающая до ядра пустота, бесконечная и безликая. Только теперь-то кроме нее нет больше ничего. Хэ Сюань не осознавал до этого, что даже мертвым может светить солнце. Ши Цинсюань сидит на траве, в окружении полевых цветов всех возможных оттенков с кувшином вина. Ловкие пальцы плетут какой-то венок из всего, до чего Ши Цинсюань, растянувшись на изумрудно-зеленых травах прямо в своем богатом ханьфу, смог дотянуться. Он ловит взгляд Хэ Сюаня, до сих пор стоящего поодаль и уже собирающегося уходить, потому что в очередной раз все это не имеет никакого смысла, только тянуть где-то в груди начинает. Смотрит своими глазами, словно собравшими все краски неба и зовет его, рассмеявшись. — Эй, Мин-сюн, иди сюда, не стой там так угрюмо! Никто все равно не увидит! У меня есть вино! Опять вино. Иногда казалось, что Ши Цинсюань пьет его вместо воды, ничуть не пьянея, лишь легкий румянец на щеках появлялся. Хэ Сюань не хочет. Хэ Сюань должен уйти прочь и оставить Бога ветров с его глупыми развлечениями в гордом одиночестве. Стоит кому-то пройти мимо, и Ши Цинсюань непременно усадит беднягу рядом с собой, без сомнений, уже не отвертишься. Но раз есть Хэ Сюань, то зачем отвлекаться на поиск какого-нибудь бога, спешащего по своим делам? Рука тянется к тяжелым, золотым серьгам. Такого же цвета, как и твои глаза. Ши Цинсюань это замечает и довольно улыбается. — Тебе нравится? Нравится же, да, Мин-сюн? Давай, ответь. Они слишком яркие. Слишком непривычные и тяжелые. Постоянно напоминают о том, кто их подарил. — Да, — сухое, отрывистое и, возможно, излишне резкое, но Ши Цинсюань привык. Его это не пугает. А стоило бы. — У меня таких много, но эти показались мне очень подходящими для тебя, — Ши Цинсюань заправляет волнистую прядь иссиня-черных волос за ухо, в котором висит что-то лазурно-голубое, длинное, слишком вычурное, по его мнению, и сверкающее на солнце. Хэ Сюань не приглядывается. Ему все равно, но Ши Цинсюань почти как ребенок, хвастающийся своим добром. Так ведь и есть — Ши Цинсюань изнеженный, беззаботный бог, не знающий бед, гордый и бесстрашный, вознесшийся на Небеса в шестнадцать лет с чашей вина в руках, как будто там ему и было всегда место. (на самом деле — не было никогда) (в ши цинсюане настоящего, дарованного судьбой по праву — ровно ноль) Ши Цинсюань протягивает ему наполненную чарку с прозрачным вином, как только он садится рядом, мысленно обещая себе, что вот это — точно последний раз, больше не повторится, скоро они, Ши Цинсюань с его братцем, привыкшим играть чужими жизнями, умрут от его рук, и все его родные смогут упокоиться с миром. А иначе, зачем он еще здесь? Ненависть полыхает лесным пожаром, но это не дикий зверь с оскаленными клыками, лишающий тебя рассудка, с ней можно научиться жить и отделять… от чего? Разве есть что-то кроме нее? Вино легкое и сладковатое, струится по горлу прохладой, словно расцветает на губах, как будто наполненное жизнью. Все здесь наполнено этой бушующей жизнью, кроме него самого. Ши Цинсюань внезапно надевает на него венок. Несколько лепестков осыпаются ему на колени и выглядят неуемно яркими на черных одеждах. Полупрозрачный, легкий аромат разливается вокруг, смешиваясь с запахом вина, трав и солнечного цвета. Так не должно быть. Это хочется почти выкрикнуть — битым стеклом через горло. Ши Цинсюань не знает. Ши Цинсюань уже вплел себе цветы в волосы и принялся за замершего Хэ Сюаня. Опомнившись, он отталкивает его руки. Цветы выскальзывают из пальцев и теряются в густой траве. — Да ладно тебе, — вздыхает Ши Цинсюань и срывает еще несколько — ворох белоснежных, нежно-розовых и небесно-голубых распустившихся бутонов снова оказывается у него в ладонях. — Ничего не изменится, если ты разок скинешь с себя всю свою мрачность. Когда еще будет такой замечательный день, как сегодня? Ты же мой лучший друг, Мин-сюн. Никому другому я цветы в волосы вплетать не собираюсь. Хэ Сюаню иногда начинает казаться, что все его пребывание на Небесах под чужим именем — просто парад иронии. Ничего не изменится, если… Хэ Сюань опускает руки бездумно и смотрит на просиявшего Ши Цинсюаня, тут же начавшего вплетать в его прядь волос какой-то простенький полевой цветок. С ненавистью можно ужиться. Только иногда это слишком изматывающе. Солнце передвигается по небу и заглядывает в глаза Ши Цинсюаня напротив, снова превращая их в морские глубины со светом, идущим со дна. Хэ Сюань никогда бы не признался себе в том, что очень скучал по солнцу. Хэ Сюань знает, что больше не увидит его. (моря в чужих глазах тоже) До душ мертвых оно добирается лишь один раз. Словно давая шанс уцепиться, выйти из беззвездного мрака. Смеется и тянет за собой, говорит и просит наивно и искренне: отпусти, брось, пойдем за мной, давай, ведь есть еще что-то кроме твоей пустоты, абсолютного вакуума, я покажу, поверь мне. Голосом Ши Цинсюаня, его звенящим смехом, честностью, открытостью и улыбчивостью. Словом, всем тем, что Хэ Сюань похоронил глубоко в своей мгле. (как и себя самого) Зыбкие тени пляшут на стенах. На полу кровь засыхает багровыми цветами. (а помнишь те полевые цветы в чужих волосах) Хэ Сюань стоит на руинах, где нет ничего живого. Где ничего не исправить. Где не оказалось совершенно ничего правильного. Где гаснет солнце.