Семь сердец

Уж три года прошло, как на этом самом месте сожгли колдуна. И не то что бы место было особенным, не то чтобы здесь осталась хоть горстка пепла, хоть след от столба, к какому его, вырывающегося, привязывали, хоть какой-нибудь знак, напоминающий об этом, но вот уж три года как вся деревня забыть не может, как звонко трещало пламя и какой чёрный вздымался дым. Колдун дёргался в путах, силясь разорвать верёвки, царапал столб, оставляя на нём неглубокие борозды и такие же неглубокие раны у себя на пальцах, и кричал. Никогда ещё эти места не слышали таких криков. Он смеялся, глубоко вдыхал дым, но отчего-то не терял сознания, рыдал, - слёзы тут же высыхали, да так и прикипали к коже, - кривил губы, что облазили, плавились под поцелуями пламени, и обещал отомстить. Его срывающийся, почти нечеловеческий от боли голос твердил, что местных погубит их же жестокость, что проклятие, им насылаемое, давно уже здесь – в их безжалостных душах. Люди отворачивались, закрывали глаза и уши. А он повторял это, не останавливаясь, пока огонь не забрал у него язык. В воздухе пахло костром и сожжённой плотью, пахло проклятием, родившимся с последним вздохом и набравшимся сил от последней искры. Обугленное тело с запрокинутой головой смотрело пустыми глазницами в небо, а толпа расходилась, глядя под ноги. И пусть никто не говорил этого вслух, все понимали: что-то изменилось теперь, и в этом небе, и в этой земле у них под ногами. Настал новый день, рассеялся, разошёлся запах гари, тело исчезло, рассыпалось, растворилось, убрали столб, а спустя неделю и пепел смешался с землёй. И не скажешь, что было что-то, что кто-то умирал в муках, и чей-то пустующий дом остался на краю деревни. Месяц прошёл, и от дома остались лишь доски – бурей снесло. Дома местных же почти не задело, так, по мелочи, кому забор наклонило, кому ставни попортило, кому дверь. Тогда решили, месяц проклятия прождав, что нет его, что силы у умирающего не хватило, что огонь защитил их от зла, это самое зло сожрав до костей. Решили, то было правильно, пусть и страшно. Два месяца прошло, совсем позабыли. Лето на дворе, август, урожай. Ветви деревьев ломятся от плодов, пшеница золотом, небо чистое, воздух в горах сладкий, свежий, и вода в ручьях быстрая, прозрачная, будто зеркало, холодная, будто лёд. Красиво вокруг, и проезжие любуются – сказка. А приезжим здесь рады – рады хвастать тем, как земля их богатая родит, как звёзды ярко светят по ночам и какой здесь месяц серебряный. Три месяца, уж и от дома разрушенного следа не осталось. Как в одну из ночей женщина выбегает на улицу с криком, месяц этот серебряный смотрит на неё свысока, люди на шум спешат, перепуганные. Она говорит, видела тень у себя над постелью, видела, как что-то большое, широкое, рогами цепляя развешанные рушники, колыбель её малышу качает, а малыш, беспокойный обычно, спит, точно мёртвый. - Что ж ты ребёнка бросила, а сама побежала? – причитает какая-то старуха, пока кто-то особо смелый заходит в дом и выходит тут же, с живым младенцем на руках, проснувшимся, плачущим. С той ночи спать он спокойно стал, а как время пришло – заговорил и пошёл вовремя. Женщина говорила, целуя его в щёки и в лоб, молитвы уберегли. Да только от тени той, большой и рогатой, молитвы спасали едва ли. Её видели по ночам, видели и днём, в лесной чаще среди деревьев, в саду возле корзин с урожаем, у постели и на пороге, высоко в горах и на берегах озёр. Боялись до дрожи, до седых волос, и поняли наконец: вот оно проклятие, задержалось слегка. И живёт теперь глубоко в горах, в пещере на склоне - там его чаще всего видели. Звали чудищем, обходили те места стороной и раз за разом недосчитывались овец после пастьбы. Шкуры овечьи, выеденные изнутри, распоротые на брюхе, но более никак не испорченные, находили у той горы. Будто чудищу они ни к чему были, а людям - пряжу из шерсти ткать и зимой греться. Кто за чудищем с оружием шёл - не возвращался. Уж три года прошло, как на этом самом месте сожгли колдуна, и теперь там стоит молодой мужчина с мечом за спиной, принимая из рук главы мешочек с монетами. Приезжим здесь были рады, а бравшимся убить чудище – особенно. Двое предыдущих возвращались из гор целые, но ни с чем – говорили, заплутали, просто не нашли ни той горы, ни пещеры, ни уж тем более чудища в ней, возвращали золото и продолжали свой путь. Один, ничего не найдя, но золото с собой прихватив, решил через горы, деревню обогнув, сократить дорогу, да только нашли его, мёртвого, когтями разодранного, у самого края леса, и монеты при нём, кажется, даже больше, чем было. Эти монеты, - половину, - совали теперь новому. На словах, на пальцах объясняли, как к горе пройти, палкой на земле чертили, куда и где сворачивать. А он говорил, пока не найдёт - не вернётся. Говорил, сердце этого чудища им в доказательство принесёт, а всё остальное - рога, зубы, шкуру, вторую половину монет, заберёт себе. И ещё еды попросил в дорогу. Ему дали хлеба. Вызывались даже проводить, да он отказался - сказал, предпочитает один. - Как зовут-то тебя хоть? – Спрашивали, чтобы знать, что затем, в случае неудачи, писать на могиле, если лес или чудище не заберут тело себе. - Ганс. Ушёл на рассвете - до пещеры пол дня пути, и всё по лесу, по вытоптанным тропинкам. Ганс глядел по сторонам: кругом птицы летают, поют, зайцы, из-под куста выпрыгнув, тут же под другим скрываются, зелень, здоровая, изумрудная, стволы у деревьев крепкие, не изъеденные насекомыми, белыми грибами не поросшие. А у подножья их - грибы, съедобные, целой россыпью. Не лес - чудо какое-то. В родных землях ему такого видеть не приходилось - там леса, зачахшие, тонкие, сухие, влага и плесень везде, осыпавшиеся иголки и пустота такая, что, бывало, и волк из чащи к людям выйдет, чтобы еды попросить, так в мёртвом лесу голодно. А здесь же, не лес - сама жизнь. У пещеры той, - её он нашёл быстро, - ели растут. Пышные, малахитовые. И овечья шкура, к пряже готовая, на камне лежит. Ганс вытянул меч, взвесил в руке, - лезвие из серебра на солнце блеснуло, - крикнул погромче и на пещеру уставился, внутрь идти не хотел. Послышался шорох, глухое рычание, шаркающие шаги - чудище на свет вышло, огромное, о двух закрученных рогах. Когтистое, широкоплечее, на пружинистых лапах с подогнутыми коленями, в буром медвежьем меху. Голова - череп, не то лошадиный, не то олений, голые кости и пучки меха меж этих костей. Пустые глазницы, а в них - лиловые огоньки. Ганс выставил меч вперёд. Билось чудище по-звериному, но на двух ногах стоя, когти, каждый что клинок, рассекали воздух. Но Ганс побеждал, одно за одним пронзая сердца чудовища. А было их семь – каждое, пульсируя, просвечивалось сквозь шкуру. Пронзил первое, и чудище зашлось оглушительным рыком, пошатнулось. Второе, Ганс едва успел избежать когтей, уклонившись, отскочив в сторону, лезвие скользнуло по стволу ели, и иголки посыпались вниз, отчего-то жёлтые, совсем сухие. Третье, земля содрогнулась, сжалась, лапы чудовища поднимали пыль, крупную, острую, как песок. Ганс щурил глаза. Ему казалось, темнее стало, солнце ушло раньше положенного, или, может, он счёт времени потерял в этом поединке. Четвертое, пятое - ничего, кроме звериного воя да иссякающих сил. Шестое, и чудище свалилось с ног, мёртвое. Одно только сердце, седьмое, живое ещё, билось, светилось маленьким огоньком где-то в центре, словно свечка. Его Ганс вырвал из груди, вспоров и без того изрезанную уже шкуру, выломав мешающие кости. Тяжёлое, пульсирующее, красное, едва умещалось оно в двух ладонях. Таким отнёс он его жителям деревни, решив за прочей добычей вернуться позже, развернув на ходу свёрток с хлебом и бросив его тут же себе под ноги – хитрые, жадные люди подсунули что-то чёрствое, давно изошедшее плесенью вдоль и поперёк. Ганс за это не стал на них особенно обижаться, он скоро заберёт причитавшееся ему золото, а если подумают и тут обхитрить – пронзит сердце любому такому хитрецу. В лесу было темно, хоть глаза выколи, и путь он нашёл одной лишь удачей, одним лишь своим природным умением. Ганса встретили огнями, зажжёнными в окнах, монетами и шумом - вся деревня высыпала на улицу посмотреть на сердце, на героя, на черту леса, наконец-то свободную от пугающего силуэта. - Гляди, ещё бьётся! – В испуге всплеснула руками одна из девушек, но взгляда отчего-то не отвела. - Быть может, в ларец уложить? – Предложил старик, верно, заранее помышляющий о том, как станет рассказывать приезжим и детям о чудище, о победившем его незнакомце и коротко, как диковинку, как заморскую пташку, показывать трофей – живое сердце в сундуке. - Нет! Оно вон светится, гляньте! Оно живое! Его проткнуть нужно! Или сжечь! На этом и сошлись. Ганс с готовностью достал меч, не желая ждать оплаты до той поры, пока здешние натаскают дров, наиграются с костром, и залил себе кровью все руки, всю и без того окровавленную одежду, пронзив сердце в одно движение. Огонёк затух, а за ним, без особого шума, все разом, люди, обступившие героя, рухнули в пыль, в полном молчании, не успев ни вскрикнуть, ни даже вздохнуть. Сердце рухнуло вслед за ними – Ганс уронил его, обернулся, изумлённый, по сторонам, даже рот раскрыл, не понимая, что же случилось, но догадываясь. Вспомнились иголки те, жёлтые, осыпавшиеся ему на сапоги в тот миг сражения, когда он ещё способен был видеть что-нибудь, кроме красного, стекающего с ресниц прямо в глаза, кроме глаз чудовища – таинственных фиолетовых искр. Он так и стоял, оглядываясь вокруг, пока не увидел фигуру вдали – не упавшую ли вместе со всеми, поднявшуюся ли на ноги. И перебрал в пальцах рукоять. - Мне не страшен твой меч. – Раздалось то ли с той стороны, где стояла фигура, то ли сверху, то ли сзади, то ли отовсюду сразу, и голос, подрагивая, сбивался, смешиваясь с неясным звуком. Гансу казалось, то был ветер или шёпот, но затем он различил – то был треск костра. – Мне уже совсем ничего не страшно. А тебе, путник? Фигура приблизилась, быстро, но волнами, точно подгоняемая ветром зола. Ганс отшатнулся, не в страхе, в выученном множеством поединков движении защиты. - Я ничего не боюсь! Фигура, тощая, тёмная, улыбнулась: - Это славно. Губы её были чёрными, пальцы - тоже, ими она, наклонившись, подцепила мешочек с золотом, протянула Гансу, более не приближаясь. С руки её на ткань сыпался пепел. - Страх – нехорошая вещь, он напрочь застилает разум. Люди так боятся того, чего не понимают, а в страхе не могут понять того, что, быть может, при должных усилиях смогли бы. А ты, верно, всё понимаешь? Ганс, не опуская меча, осторожно принял мешочек в свою ладонь, бегло стряхнул пепел, и тот перемазал ему пальцы, глянул на сердце у себя под ногами – кровь из того смешивалась с пылью, - нет, всё же с песком, теперь, в свете огней, в спокойствии, это было видно отчётливо, - собиралась в крупные капли, из них - в лужицы. - Он хранил их. - Не только их. Всё здесь: деревья, землю, воду, хлеб. Животных. Их немного жаль, да? Ганс кивнул. Значит, с хлебом его всё же не обманули. - Кто ты? - Я когда-то так же хранил их. И они отплатили мне огнём. Ганс вспомнил о проклятии, о котором ему говорили, как о маловажной для дела мелочи, о колдуне, сгоревшем на этом самом месте, и с трудом рассмотрел в чертах чужого, - безусловно, мёртвого, - лица боль, впечатанную туда страданием, застывшую, запёкшуюся вместе со слезами, что сейчас виднелись, точно тёмные борозды на щеках. - «Вас погубит ваша же жестокость»… - Точно так. – Кожа у его губ треснула от разговора, но оттуда не вытекло ни капли – пламя избавило его ото всей крови, - Иди, путник. Тебе здесь нечего делать, у меня нет на тебя обиды, ты, можно сказать, и есть моё проклятие. Иди через лес, там уже нечему тебе навредить. Колдун помедлил немного, а затем с его ладони сорвался огонёк, лиловый, и, пролетев чуть вперёд, замер в воздухе. - За ним иди. Не заблудишься. И Ганс пошёл, не решившись спорить, погружённый в собственные мысли. В кармане звенели монеты, под ногами трещали сухие ветки, а затем в воздухе слабо, но ощутимо запахло дымом. Он подумал, ему показалось, и только ускорил шаг. Уж три года прошло, как на этом самом месте сожгли колдуна, и теперь там всю ночь, до самого рассвета, будут гореть погребальные костры для каждого, кто это видел. А наутро колдун уйдёт туда, откуда пришёл ненадолго, и уведёт с собой за руку трёхлетнего малыша.