Чэньцин

      Липкие лапы тьмы затягивают в свой омут, не давая возможности осознать происходящее. Желание защищать невинных и спасти собственную семью, некогда бывшее самым важным и значимым, постепенно отходит на второй план. Чёрные и безобразно когтистые руки тянутся к нему, сжимают ещё бьющуюся жилку на шее и душат, не давая и шанса: убить в себе всё, что было дорого, что может стать причиной слабости и помешать совершенствовать свой Тёмный Путь — единственный выход.       Ему так нашептали голоса, сладким ядом разливающиеся под кожей, в венах, гулко пульсирующие где-то в аорте. Они текут медленно, словно тягучая чёрная смола, втягивая каждую песчинку в свои сети, откуда уже не выбраться. Текут болезненно и заполняют все органы, буквально разрывая их своим напором. Ведь их речи слишком опьяняют нездравый рассудок, а длинные чёрные руки льнут к шее, утягивая в удушающие объятия.       И нет для Вэй Усяня уже ничего прекраснее этих рук, которые он накрывает своими болезненно исхудавшими, где тонкая кожа буквально повисла на торчащих костях, а неестественно заметная паутина вен опутала запястья. Она улыбается ему самой ядовитой прекрасной улыбкой, касается губами точёной скулы и слизывает проступившие капли крови. Вэй Усянь знает, когда стоит замереть и отдаться во власть, позволяя проникать в собственное сознание, переворачивая всё с ног на голову. Он покорно стоит и принимает каждое её решение, после выдавая за своё. Чэньцин знает, как надавить на хозяина, слишком изящно, для столь уродливой самой прекрасной твари, убирая перепутанные грязные пряди за ухо и ластясь к груди. Она шепчет. Шепчет сладко, дурманя и увлекая за собой. Вэй Усянь тут же меняется в лице — напряжённые мышцы расслабляются, взгляд уставших глаз становится более спокойным, даже игривым, а губы вытягиваются в тонкую полосу, приподнимаясь уголками вверх.       Чэньцин играет им так умело, как не смог бы никто и никогда. Она позволяет перепачканным рукам прижать себя к соломе, что служила Старейшине постелью, позволяет касаться своего чистого, словно нефритовое изваяние (только для него), тела и грубо владеть собой. Вэй Усянь упивается липовой беспомощностью и вгрызается в шею, словно изголодавшийся дикий зверь, кусает и вылизывает, наслаждается мгновением собственного превосходства (так ли это?) и снова впадает в ступор, стоит этим хрупким рукам схватить его за горло.       Чэньцин ютится в объятиях Старейшины, обхватив руками шею. Длинный язык скользит по шее, зализывая слишком заметные следы, что на бедном силой теле остаются даже от нелепых толчков. Она успокаивает его душу и зарождает в ней гнев ко всему окружающему.       Вэй Усяню всегда казалось, что в своей обители он создавал нечто сильное, наречённое людьми монстром, которым способен управлять. Но он до последнего не замечал, что этот монстр умело дёргал за ниточки, играясь со своей добычей и поедая осколки его разбитой вдребезги души.