Я погибну, если и ты тоже...

Некое время назад был рождён на свет мальчик... Он был обыкновенным, но рождённым под непростым условием. Он был предназначен. Предназначение его — стать родным сыном не для своих родителей. Над сложнейшей операцией трое — будущие родители этого дитя и чародейка, что создавала образ мальчика, как внешний, так и внутренний, — трудились несколько месяцев. Слияние в нечто единое между двумя сильными людьми — длительный процесс, к тому же чародейка желала лучшего результата, хотела создать своё лучшее творение, мечтала получившимся осчастливить двух других людей, которые ей дороги. Сильным был Геральт, он ведьмак. Сильным был Юлиан, своим духом, энергетикой, своим творчеством. Сильными в этом мире были не только магики и обладатели сверхчеловеческих способностей, но и люди, умеющие правильно воздействовать на окружающих. Музыка Юлиана оказалась одной из сильнейших способностей, которые только встречались чародейке Йеннифэр. От того и создание для них малыша было её ответственным и сложным заданием. И тогда, по прошествии долгого времени, наполненного мучительными ожиданиями, предположениями, ребёнок наконец сделал свой, хоть уже не первый, но всеми очень желанный вдох. Он уже дышал раньше, но находился ещё не здесь, не с ними. Сейчас же он был настоящим человеком, ставшим родным для не своих родителей. Его назвали Фабиан. Спустя несколько лет Юлиан и Геральт отчётливо различали в лице и характере Фабиана свои собственные черты. Глаза у него были Юлиана, но свет в них, необычайный блеск передался от Геральта. Фабиан имел светлую кожу, как то было у ведьмака, но губы его бледными не были, они были как у человека. Внешностью на сына более повлиял именно Геральт, а вот характером и поведением это точно был юный Лютик. Лютиком, кстати, для Геральта Юлиан перестал быть. Он уже не цветочек, красивый, но ядовитый. Он уже не звезда любовных виршей и бездельник. Он преданный, вечно влюблённый в своего ведьмака поэт и музыкант. Творец, для которого музой, вдохновителем остался лишь один из тех очень многих, что были раньше. Один. Единственный. А Фабиан был для него частью Геральта, которую он безмерно любил. Он любил их двоих и никого более. Фабиан был для Геральта частью Юлиана, которую он безмерно любил. Он любил их двоих и никого более... Они странствовали всей семьёй, но задерживались в каждом из мест, только бы не грузить ребёнка вечными передвижениями. Юлиан воспитывал в Фабиане чувство красоты и искусства, благородства. Геральт передавал ему знания, связанные с самозащитой и оружием. Учил справляться с лошадьми и ещё другими животными, именуемыми разбойниками, умеющими сражаться лишь своими несуразными словами. Юноша рос, становился краше, всё более схожим на своих отцов. Фабиан любил их, уважал и готов был горой встать против любого, кто лишь слова плохого скажет. Чаще всего это, конечно, были люди его же возраста, а за теми, кто говорил об их семье скверно, но был уже постарше, приглядывал Геральт. Фабиан мог называть каждого отца по имени, разговаривать на свободные темы, встревать в какой-либо серьёзный разговор, ведь всегда мог поднести вполне хорошую мысль. От родителей при создании он получился сильным, очень сильным по своей сути. Сильнее и Юлиана, и Геральта. Его аура, его слова и его внешность имели необыкновенное воздействие на всех, кто его встречал. Он видел любовь своих родителей, знал, что их связь крепка и имеет свою собственную силу. Он был плодом их любви и этим гордился. Фабиан был счастлив жить в семье, где страсть не угасла, где общий ребёнок лишь скрепил пару больше. Фабиан очень их любил. Он был безумно благодарен чародейке Йеннифэр за то, что она создала его, за то, что старалась вывести своё лучшее творение именно для его родителей. Они для неё были особенными, и за это Фабиан её благодарил. У этой семьи жизнь текла превосходно, все дела шли более чем хорошо. Но вскоре это изменилось, обернулось противоположностью, стало горем...

***

Незнакомец нёс бездыханное тело не спеша. Проходя путь к дому погибшего, где семья скоро будет скорбеть, он, казалось, и сам тосковал о всеобщей утрате. Мужчина собирал мысли о том, как бы донести подобную весть. Это тяжело, сообщать о смерти любимого и родного, к тому же неся его тело на своих руках. Ему больно представить, как сейчас на него посмотрят грустные глаза, как нальются они слезами, а округа заполонится криками, полными скорби, отчаяния и неверия... Он не скажет слов, он лишь остановится напротив окон. Он будет ждать. Фабиан увидел первым. Он сщурился, в попытке разглядеть хоть что-либо, хоть что-нибудь, что опровергло бы его мгновенные догадки. Догадками их назвать неправильно, ведь парень не гадал, он чётко видел, но верить не желал. По телу пронесся холод, Фабиан замер, погружаясь в шок. Неверие, отрицание, но одновременно и с тем точное знание действительного. Там был он. На руках лесничего был он... Он и не пытался дышать размеренно, не пытался приостановить вырывающиеся, пока ещё тихие, всхлипы и хрипы. Его руки тряслись, его ноги дрожали, но он подходил ближе. В глазах темнело, он бы желал сейчас полноценно погрузиться во тьму, лишь только не видеть... Лишь только проснуться в тёмной ночи от жуткого кошмара. Незнакомец не встретил его взгляда, не уловил и в лице юноши ни единой малейшей надежды, что его отец лишь болен, спит или сильно ранен. Фабиан видел раны, видел умерших людей. Сейчас он видел своего умершего отца. Сторона лица Юлиана полностью покрыта запекшейся кровью, волосы слеплены, также измазаны в его собственной крови. Фабиан до жути дрожащей рукой прикоснулся к груди отца, тело которого держал незнакомый мужчина. Почувствовав, что парень хочет, чтобы Юлиана опустили на землю, он медленно присел, аккуратно укладывая тело на поверхность, и держа его голову в руках. На рубаху погибшего спадали крупные капли слёз несчастного ребёнка. Фабиан кратко взглянул на мужчину, поднёс руку к голове Юлиана, теперь держал её он. Незнакомец поднялся, намереваясь оставить юношу, а, чуть помедлив, решил сказать. — Лошадь не нашли. Он слетел с высокого тракта... Угодил на скоростях в дерево, — тихо говорил лесник, — Мы думаем, он погиб мгновенно... Он ушёл. Оставил на площади перед домом их вдвоём. Его помощь здесь ни к чему, его нахождение рядом ни во что не перейдёт. Он ушёл. Оставил Фабиана скорбеть, не сдерживаться, кричать. — Па-а-ап! Прошу, нет... Папа! — его голос срывался, хрипел. Фабиан прижимался лбом к его груди, чувствовал руками его холодную кожу. Он продолжал кричать. Просто кричать, выражая сильную боль. Геральт мгновенно прильнул к окну второго этажа в их доме, он испугался, крики с улицы не были схожи на крики страха, просьбы прийти на помощь. — Почему, ну почему, пап! — шёпотом обессиленно продолжал парень, — Как же так? Ведьмак спустился быстро. Он уже увидел. Он приближался к ним быстрыми шагами, совершенно не понимая, что сейчас делать. — Геральт, почему так? — обернулся к нему Фабиан, заметив рядом. — Лютик... Мой Юлиан, — взвывал Геральт, не обратив внимание на сына, что глядел на него полными слёз красными глазами. Ведьмак взял руку Юлиана в свою, прижался к ней губами. — Он с тракта слетел, — с прерываниями приговорил Фабиан, — И там дерево, и... Он хотел коснуться плеча Геральта, сейчас от них друг другу нужна поддержка, но сам ведьмак предупредил жест, больно ухватив сына за запястье. Он поднялся, потянул и Фабиана вверх. — Это из-за тебя! — вспыхнул Геральт, хватая юношу за рубаху и ведя чуть назад, — Он следовал туда ради тебя. Всё было бы в порядке, если бы не твои желания! Фабиан замер, из глаз мигом брызнули слёзы. Геральт вновь опустился на колени. Юноша попросту не смог бы обдумать сказанное отцом, он приблизился к Юлиану тоже, робко коснулся его пальцев. Тогда Геральт вспылил сильнее. Он едва что-то прорычал, затем резко выдвинул руку в сторону, с силой отталкивая юношу от тела. — Следуй в дом, Фабиан, — приказал он, даже не глянув на сына. Парень встал, отряхнул штаны и ушёл в дом, постоянно оглядываясь по пути. — Юлиан... — тихо говорил ведьмак, — Лютик... Я же не смогу без тебя... Геральт ещё долго сидел там с ним, обнимал, прижимал к себе, прижимался, целовал. И плакал. Вечером он без эмоций и любой заботы позвал Фабиана прощаться. А после домой вернулся только юноша, Геральт с ним не воротился. Геральт не понимал, что потеря таилась не только в любимом супруге, но и в любящем отце для их сына. Для сына, который потерял одного отца, но утратил их двоих...

***

Фабиан остался один. Зарабатывал на самые меньшие нужды всем, чем только представлялась возможность. Помогал торговцам, иногда пел, заменяя некоторым слушателям своего отца. Всё же встречались ему и те, кто хотел просто услышать голос сына любимого поэта и певца, ведь Фабиан был его частью. Эти люди тоже жалели о той смерти. Он мог бы много выручить, как только распродал бы какие-нибудь записи оригинальных текстов творца, но делать этого категорически отказывался. Он приходил в яростное недоумение и злость каждый раз, как ему кто-угодно это предлагал. Как так? Он и мысли не подпускал о возможности променять наследие отца. Променять силу Юлиана, продать её, по своей воле утерять. Да, ему было тяжело, но он справлялся. Вынужден был справляться. Вынужден был справляться в одиночестве. Каждый, в точности каждый день он возвращался с деньгами в дом, но и со слезами. Каждый день он рыдал о потерях. Он потерял всё. Всё, что только у него могло быть. Погибший Юлиан и оставивший Геральт. В голове Фабиана не укладывалось до сих пор, как же сумел так поступить Геральт. Он понимал, что очень сильная любовь к Юлиану оставляла глубокие шрамы, не отпускала его. Но ведь он их сын, плод их любви, часть не только Юлиана, но и самого Геральта. Так почему же его не видно в этих кругах уже месяцы? Тогда, в один из дней, Фабиан заметил кое-что в отражении зеркального стекла...

***

Его жизнь была невыносимой, он винил всех, кого только сумел вспомнить. Себя, Геральта, Йеннифэр, да даже того лесничего, что поднёс к их дому горе. И если уж случилась в их семье смерть, то, быть может, узнай они эту весть по-другому, сейчас и Геральт находился бы рядом. Его жизнь была невыносимой в тот момент, когда он разглядывал приближающийся с леса знакомый силуэт. Он был знакомым всё ещё, хоть и не встречающимся глазу очень много дней. Фабиан не предал бы семьи, не предал бы дома. Он оберегал его, содержал в чистоте, вспоминал вместе с домом, как все они некогда были счастливы в нём. Геральт шёл не быстро. Он боялся показаться сыну, которого бросил. Боялся увидеть дома на окраине, перед которым однажды они с Фабианом терпели несчастье. Юноша без колебаний вышел встретить Геральта на улицу. Ему, несмотря на все мысли ненависти к отцу, всё же хотелось его обнять, одарить поддержкой, если не получить её от него. Хотелось с ним поговорить, вновь почувствовать его окружение. Хотелось рассказать ему о неких изменениях, но наверняка Геральт заметит. Он скучал. Безумно скучал. Хоть и был безумно обижен. Геральт подходил ближе, уже находился в десятке метров от крыльца, где стоял, ожидая непредсказуемого, Фабиан. Глаза его блестели от стоявших в них слезах. — Фабиан, — выдохнул Геральт, резко прижимая к себе родного человека. Сына. Не просто часть Юлиана, а сына. Его сына. Он обнимал его и надеялся на прощение, либо же обещание когда-то простить. Щёки юноши быстро окрасились чуть видимыми блестящими мокрыми дорожками. Он насколько только мог прижимался к Геральту. — Прости меня... Не могу представить, что мне нужно для прощения. Ничего не желаю, лишь бы ты меня простил, сын, — Геральт отстранился, не открывал глаз. Он аккуратно взял его руку, прижался губами к ладони, пальцами легко проводя по запястью Фабиана. Ведьмак распахнул глаза... Он встретил виноватый взгляд Фабиана, провёл большим пальцем по выступающим красным полосам с некрасивыми неровными гранями, что теперь покоились на его руке. Это он был виноват в таком увечии сына. Не только в таком. Он травмировал его сильно, объяснять и не приходится. Лишь спустя пару мгновений взгляда на сына Геральт схмурился, что-то было не так. — Это началось недавно, — объяснял парень, — поначалу шире стали скулы, челюсть гляди как на твою схожа, отец... Он говорил с печалью, едва удерживая слёз, ведь осознавал, что именно с ним происходило. Фабиан менялся. — Я прощаю тебя, папа, только если ты обещаешь меня не покидать... Фабиан менялся. Последующее время линии его челюсти и скул отчётливо были такими, как у Геральта. Менялся его прямой, чуть сширенный к кончику нос, становился другим, не тем, что больше напоминал нос Юлиана. Фабиан менялся. Становился менее сговорчивым, совершенно не весёлым, не раздающим радость собой и своей силой. Казалось, теперь он был как никто слаб. Слабым он стал уже давно. А об изменении внутри него никто из них не мог знать точно, последствия чего же они. Непростой судьбы в последнее время или тем, что часть Юлиана терялась в нём, угасала, пропадала его сила, что некогда закладывалась в Фабиана. Он больше замыкался в себе, не зная способов предотвратить утрату. Ещё одну утрату... Его лицо хранило в себе Юлиана, что же случится, когда черты его сойдут полноценно? Почему же такое вообще смогло случиться, он тоже не знал. Но теперь имел поддержку Геральта, коего звал сейчас только отцом, крайне — папой. Но по имени уже никогда. Ведьмак знал, да и сам Фабиан, что смерть Юлиана тянула за собой и его силу, не желая оставить её в этом мире. Тянула и его части, что находились во внешности и характере их сына. Геральт обещал разобраться. Всякий раз, когда Фабиан приходил к нему, весь дрожащий, в слезах, и рыдал в успокаивающих объятиях отца. Обещал, что они последуют к чародейке Йеннифэр за ответом и просьбой, мольбой исправить и остановить. Геральт обещал немедленно отправиться в путь после страшных криков Фабиана, который видел в отражении цвет своих волос — совсем едва ещё не белый. Бледные, будто ведьмачьи, губы дрожали, болью отдавались мелкие полосы порезов, коими Фабиан пытался придать им цвет. Геральт обещал, но вновь ушёл. В лице Фабиана не осталось и части от Юлиана, а значит, он снова его потерял. Пережить ещё раз подобное было сложно для Фабиана. Прошло всего шесть дней, и Геральт вернулся, но, если бы не сделал он этого сейчас, то воротился бы, наверное, в пустой дом. Тяжёлые переживания сына из-за предательства отца, ведь тот обещал, клялся, что не оставит, сыграли свою отдельную роль. Юноша привык часто смотреть в зеркальное стекло, потому и новое изменение заметил сразу. Он бился в истерике, швырял в стены всё, что только лежало близко, он бил кулаками в зеркало, пока то не превратилось в мелкие-мелкие осколки, измазанные кровью его рук. Он терял Геральта. Его сущность теряла часть Геральта вслед за уже утерянной частью Юлиана. На шестой день отсутствия отца Фабиан увидел в зеркале чужого человека. Он не узнал его. Не узнал себя. Но и не был это он. В отражении показывались тёмные глаза другого человека, его прежде густые от Геральта брови сейчас были тонкими, более светлыми, губы наполнились так ранее желанным цветом. Форма его лица была незнакомой. Перед ним был ни в единой своей части ни Геральт, ни Юлиан. Перед ним стоял не Фабиан. Если бы Геральт помедлил ещё день, то не обнаружил бы в доме ребёнка, что страдал и готовился к смерти. Не приди Геральт сейчас, он потерял бы всё. Он спешил вернуться, хоть и знал, что нет прощения содеянному. Он предал. Он оставил. Не в первый раз. Геральт теперь не ждал у порога, он входил в дом, судорожно окликивая сына, будто предчувствуя что-то. В комнате наверху он обнаружил Фабиана, лежащего на полу среди россыпи осколков зеркального стекла, руками парень крепко обнимал лютню отца. — Фабиан, — ужасаясь, Геральт подлетел к нему, как только заметил кровь недавно стекающую с его лба, а сейчас замершую несколькими полосами, держащими направление в разные стороны он раны. — Геральт, — он дрогнул, проснулся мгновенно и сразу кинулся к груди отца, обхватывая руками его спину и стараясь как можно сильнее прижаться. Он нехотя отстранился назад, медленно поднял голову, — Пап... — плакал он, показывая лицо. Геральт медленно протянул руку к его щеке, очень легко коснулся. Он сожалел. Он видел, что и его часть уходила от Фабиана. И это была его вина. Ведьмак обнял вздрагивающего в рыданиях сына, гладил его по голове, закрывал глаза в попытках осознать происходящее. — Прошу, не оставляй меня, отец... Я погибну, если и ты тоже. Если и ты уйдешь. Если буду лишён твоей части. Вчера вечером Фабиан готовился к смерти. Он желал умереть, нежели видеть в себе ребёнка не своих отцов. Он был бы виноват перед Геральтом, перед Юлианом и Йеннифэр, но существовать так он больше не мог. Осколком зеркала вчера он рассёк бровь. Это было не краткое движение, а долгое, болезненное от приложенной силы. Он повёл бы осколок дальше, ниже, не желая видеть когда-то ещё своё новое лицо и не желая, чтобы когда-то его увидел Геральт. Но подумал в тот момент, что Геральту больнее стало бы увидеть увечия на лице сына, чем просто чужое лицо. Он хотел на следующий день вонзить себе какой то ни было осколок в живот. Хотел бы понимать, что умирает, хотел бы думать напоследок, прощаться... Геральт предостерёг любую возможность того, чтобы Фабиан смог увидеть своё отражение в пути. Реки, стекла окон, зеркала. Он следил за всем, что только оказывалось вокруг него. Каждый день говорил Фабиану, насколько он прекрасен и красив. Насколько он его любит и желает оберегать, хотя и знал, что теперь не заслуживает веры сына в его слова. Они следовали к Йеннифэр. Впереди их ожидали месяцы мучений, и совершенно было не ясно, как в это время будет жить Фабиан. Они хотели не просто поменять его внешность, обернуть назад, но и закрепить образ отца навсегда или же вернуть его часть, его составляющую. Но когда чародейка впервые создавала его, он не дышал. Сейчас придётся делать то же, однако с бо́льшим риском для его жизни. Он был готов. — Я увижу тебя буквально через минуту, но для тебя возможно даже пройдут года. Геральт, мне очень жаль. Я тебя прошу, береги себя. Не для меня — ради себя. Не уходи, пожалуйста. Фабиан стоял у виднеющейся оболочки красного дыма, где скоро будет находиться он и абсолютно не чувствовать жизни. Он с надеждой смотрел на отца и Йен, мечтал, что скоро станет красивым, как Геральт. Он будет его сыном, но не внешне чужим ребёнком как сейчас. Он просил о том, чтобы отец не загубил себя, ведь он страдал не меньше. Фабиан всегда понимал боль Геральта от смерти Юлиана. Их любовь сильна. Геральт и сегодня его любит. Любит и плод их любви, совершенно не обращая внимания на внешность, ведь Фабиан являлся их сыном без значения наружного. — Я люблю тебя, Фабиан, — прощался Геральт, кратко целуя сына в щёку и сильно сжимая его в объятии...

***

Времени ушло больше, не как полагали Геральт и Йеннифэр. Фабиан отделался легче всех, боли он не чувствовал, но Геральт, у которого вновь перенимали часть него, бился в жутких болях рядом с красной оболочкой. Он видел спящего Фабиана сквозь неё и это придавало ему сил, большего рвения. Йеннифэр тоже боль ощущала, боль от нехватки собственных возможностей. Ей приходилось доводить себя до изнеможения, оглушать округу криками, иногда создавать разрушающие волны, что сносили все полки и шкафы в её мастерской. Она не прекращала. Не останавливалась. Процесс затянулся и без того, но однажды Йеннфиэр указала Геральту на дополнительную капсулу из дыма. Она не отвечала на вопросы. После продолжительных колебаний ведьмака, временно умертвила и его. Чародейка трудилась сильнее прежнего, она созывала некоторых других чародеев для помощи, проблема для неё была важна. И вот спустя ещё долгие дни она со слезами на глазах и яркой улыбкой могла признать — дело завершено. Она смотрела на свою мастерскую, сильно потрепавшуюся за последнее время. Но была счастлива. Геральт и Юлиан были ей дороги, Фабиан ей был дорог тоже. Она любила Юлиана и Геральта за спасённую собственную жизнь, за прекрасную компанию и дружбу. Они любили друг друга. После раскрытия капсул Фабиан долго не приходил в себя, он спал на обычной кровати, никак не возвращаясь к жизни. Геральт и на шаг не отходил от него, он проклинал всех, кого знал. Но Йеннифэр был благодарен. Она сделала для них невозможное...

***

Спустя некоторое время Фабиан слабо открывал глаза. Он проморгался прежде, чем заметить спящего в неудобном кресле в углу комнаты Геральта. Парень закашлялся, почувствовал тяжёлую боль в голове, но всё равно пытался улыбнуться при виде отца. Геральт проснулся, дрогнув и сразу направляя взгляд на Фабиана. — Выглядишь плоховато, — заметил юноша. — Фаби... — Геральт быстро оказался рядом и теперь держал его руку. Он улыбался. Он не верил виденному, но от него же и был счастлив. — Всё случилось хорошо? Поможешь мне дойти к зеркалу? Геральт придерживал его за спину, помогал обессиленному сыну подняться. Медленными, полными ожидания шагами они подошли к столику с зеркалом. Геральт стоял позади парня. Фабиан сделал несколько звучных вдохов и выдохов, подводя ладони ко рту в жесте своего пребывания в шоковом состоянии. В глазах мигом проступили слёзы. — Пап!? — он смотрел на Геральта в отражении, затем обернулся к нему самому. Смотрел на него сверкающими в счастье глазами, улыбка на его лице становилась только шире. — Да... — радостно подтвердил Геральт. В отражении зеркального стекла Фабиан увидел себя... В его лице не было только части Геральта. Фабиан теперь увидел себя таким, каким всегда помнил. Он увидел то отражение, которое видел на протяжении большей части жизни. Йеннифэр вернула ему и часть Юлиана... Ей тогда казалось, что она сможет свершить невозможное. Что невозможное уже свершено, ведь любовь двух — ведьмака и поэта — нечто абсолютное сильное хранило в себе навсегда память Юлиана. Любовь Геральта и Фабиана к нему помогла изменить ту скверную, чужую внешность, придав лицу юноши прежний вид. Вид, который был у него когда-то от Юлиана и Геральта. Вид, который он очень любил и ценил. С бровью разве что не получилось, теперь на ней покоился тот напоминающий боль шрам. Сохранились шрамы и на руке. Но все они означали, что в его жизни происходили переживания, и всё равно это составляло образ сегодняшнего Фабиана. Он снова стал болтливым, его голос зазвучал новыми красками, его рассудительность и доброта вновь наполнили душу, хоть сам Фабиан предположил, что характер его не менялся из-за потери составляющих от его отцов. Характер менялся в ходе этих трагедий. Но сейчас казалось, что всё идёт к лучшему. — Мы справились, пап! — от радости кричал Фабиан, буквально кидаясь на отца с объятиями. Он не обращал внимания на собственную слабость или боль в голове. Он был рад. Был счастлив. Они были счастливы.

***

— ... Ну, и мне пора бы делать выбор. Так что ты думаешь, пап? — они сидели в дальнем углу трактира, Фабиан безустанно болтал, но Геральт был задумчив, — Куда мне всё-таки следует податься? В Оксенфурте меня бы научили геометрии и арифметике, а в Императорской Академии я смог бы выучить языки... Или всё же Артфоркс? Там обучат актёрскому делу. Или, наверное, это не моё? Эй, ты слушаешь? — А? Да, прости, Юлиан, я... — Пап, я не... —замялся Фабиан от неловкости сказанного из-за ошибки отца. — Чёрт, извини, — Геральт опустил взгляд, сжмурился, потёр лоб. С ним такое случалось. Фабиан всегда это замечал, но не придавал вниманию, не указывал отцу на неверность. Он знал, что тяжело. Геральт видел в нём Юлиана. Поведение, внешность, компания, где раньше с Геральтом вместо него был Юлиан. — Я тоже скучаю по нему... Фабиан глядел полными сожаления глазами на растерянного Геральта. Он протянул к нему руку, успокаивающе дотронулся. Тогда казалось, всё стало чуть менее беспокойным. — И я, сынок, и я... Но Юлиан есть в тебе и во мне, он живёт в нас и в нашей любви. Обещаю тебе, я буду хранить любовь к вам двоим вечно, насколько способен прожить и пронести это чувство с собой. Я люблю тебя, Фабиан, и никогда не оставлю. Фабиан верил. Любил их двоих. Сохранял в своём сердце и в себе самом. И совсем скоро мог знать совершенно точно, что он счастлив.