Театр теней

***

      Некоторые тени настолько длинные, что появляются раньше света.       Томми думает так. Есть люди, которые, по ощущениям, полностью состоят из света, и в них не может быть тени. Их чертовски мало, таких святош, но они есть.       Есть люди, которые приобретают все свои тени — уродливые и не очень, небольшие и в алчности заполонившие всевозможные щели, раздутые самомнением и скомкавшиеся от страха, — в течение всей своей жизни.       А есть такие, как Томми. Те, чьи тени родились раньше их самих.       Она тоже из таких людей.       Они — тени. Все, что их окружает, — белоснежные полотна хлопковой ткани этого чертового театра мертвецов. Дни, которые они вынуждены проживать один за другим, — не гаснущий ослепительный свет.       Они стоят по разные стороны от белого полотнища, видят только очертания друг друга. Они не могут быть открыты друг с другом. Ни с кем, в общем-то, не могут.       И никогда не смогут.       Каждый из них вливает в свою тень что-то, что от него совсем далеко, что никак с ним не вяжется. Тени ведь нельзя прощупать и как следует осмотреть. Это — одна из искуснейше выполненных иллюзий. В тени можно спрятать многое из того, чего нет в оригинале, ее составляющей. Не всякий может разгадать секрет преимущества в этом действии, но они оба смогли.       Набивание тени ложными качествами — одна из искуснейше выполненных иллюзий. А они — искуснейшие лжецы.       Они не видят лиц друг друга. А потом, достаточно привыкнув к тому, что, так или иначе, находятся в непосредственной близости, начинают медленно один другого разгадывать.       Томми знает, — теперь знает, — она поняла его суть гораздо раньше, чем он понял ее.       Эбигейл Риверс была на редкость умной женщиной — умела выглядеть глупой, когда это было нужно. В ее юном возрасте это качество могло говорить об одном — о неимоверной приспособленности к выживанию.       Красивое лицо и полная ума голова. Эта девочка, едва переступившая за двадцатилетие, можно сказать, сорвала куш.       Кровь с молоком.       Вот, как о ней подумал Томас, когда увидел ее лицо, сокрытое от других вуалью лицемерия. Но ему — ему, состарившемуся так рано за пределами своей родины; на чужой земле вылившему с хлещущей из пробитых пулями ран багряной, горячей кровью все свои по-юношески глупые мечты; выжжевшему светом и жаром оглушительных взрывов блеск звездной пыли молодости в радужке кристально чистых глаз; оставившему за морем свое съедаемое смертью и жалко заходящееся в агонии сердце, — она претила одним только закрытым ледяной ширмой притворства взором.       Девчонка встала ему поперек горла приторной патокой. Сладко обволакивала нутро и по-звериному расцарапывала изнутри. Так, что не моглось дышать. Говорить с кем-то о ней. Говорить с ней самой. Медленно ее сладость горечью растекалась по языку, спускалась к животу и скручивающей хваткой оставалась рядом. Оставалась в нем.       Неприятие ее расчетливо наброшенного образа переросло в неукротимое желание рассеять этот самый образ. Заглянуть за разделявшее их теневые сущности полотнище. Сойти с ней ненадолго со сцены театра черного и белого.       Они сливались чернилами своих теней, соединяясь в одну тягучую мрачную бездну, марая друг друга темными тайнами и разливая свои грехи из сосудов собственных тел. Томми задыхался, когда ночами, после, по ощущениям, нескончаемых, наполненных усталостью, ответственностью, необходимостью оставаться сильным и непоколебимым, часов дневного спектакля они оставались наедине, становились неразличимыми в сгущавшейся сонной темноте. Становились всем и ничем одновременно. Сплетались взглядами, настоящими, не подернутыми законами лицемерных грязных игр; языками, влажными и жаркими, и с них не перетекал из легких в легкие умерщвляющий яд; телами, которые по ночам были обнажены и полностью открыты и податливы.       Томми, не обращая внимания на явно недовольные взгляды Полли, где-то в глубине своей души уверовал, — впервые за такое длительное время! — что они сошли со сцены. Хотя бы друг для друга. Что они уже не играют. Хотя бы друг с другом.       Юная Эбигейл в душе своей оказалась совсем взрослой, и ее пальцы, которые — Томми нравилось думать, — совсем недавно, несколько лет назад были по-настоящему детскими, коротенькими и с маленькими ногтями, прохладой проникали в его волосы, сплетались с темными прядями, среди которых легко можно было различить серебро нитей старости. Эбигейл насмешливо морщила кончик носа и лукаво щурилась. «Ты такой старый, Томас».       «Ты такой старый, Томас».       Так она сказала в их последнюю встречу. Мягко, грустно, пронзая взглядом, словно затуманенным всеми жизненными ненастьями. Последнее касание ее изящных прохладных пальцев к его бритой щеке вышло до саднения в груди болезненным. Как драматично.       Потому что Томми Шелби никогда не знал Эбигейл Риверс. Был ли в этой жизни кто-то еще, кого бы Томас не смог разгадать? Пожалуй, только она. Эта девочка со взглядом зрелой, мудрой женщины и красивыми речами, медом стекающими с четко очерченных тонких губ, на которых никогда не было помады. И с вожделенным жаром, блестящим сладковатой влагой между облаченных в тонкий шелк чулок ножек.       И он начинает жить на сцене этого вечного театра абсурда дни напролет. И все, что он видит вокруг, — непобедимая, беспощадная, глухая ко всему тьма чужих теней, — начинает заполнять его до краев.       Тени заполняют его пустое тело, оставшееся без души и сердца, по мере того, как любовь, только что выросшая на засеянной солью промозглой земле благоухающим цветком, разом умерла.       Что он вообще такое и что продолжает истошно ныть в его груди, если свое сердце, израненное, изрешеченное, нервно дрожащее, больное, он так и не привез с собой домой с войны?       Ночами его цепкие пальцы, днем непоколебимо удерживающие хладнокровно направленный на кого-то пистолет, подрагивают, поднося дымящую смрадом сигарету к губам, с которых неустанно срывается задумчивое:       — Ты такой старый, Томас.       И казалось, словно липкий в сахарной сладости голос всегда имел горький привкус его крепких сигарет; дыма и смога в небе над его босоногим и грязным детством; пороха и смерти из той черты чужбины, что так и не вернула беззаботных мальчишек в их родные дома, заменив их пустыми мертвецами с отпечатком смерти в глубине замутненных глаз.       Потому что это правда, очевидно.       Потому что Эбигейл Риверс знала Томаса Шелби, а сам Томас Шелби не знал ту девчонку из красивой и чудовищно пошлой помеси крови и молока. Потому что она вся сама была сладкой, паточной ложью.       Потому что они — главные игроки в этом спектакле.       Эта их жизнь — одна из искуснейше выполненных иллюзий.       А они — искуснейшие лжецы.

***