It's (drippin) love

Донхёку было пятнадцать, когда он посмотрел на Марка и заметил то, как его сердце начало биться быстрее, откликаясь в его трясущихся кончиках пальцев и покалывая до нервного смеха, так, что в горле начинает пузыриться, словно газировка. Ему было пятнадцать и он был неудержим, неучтив в своем стремлении завоевать небеса и стать на них звездой, но ему также было пятнадцать, и он желал дотянуться, дотронуться, и никогда не отпускать. И Донхёк дотронулся, но Марк тут же покраснел и оттолкнул его, наделяя обширным репертуаром оскорблений, капающем с языка, и Донхёку больше не хотелось чувствовать то, как эти слова рикошетили от его кожи. Взамен он брал слепящий микрофон в клубе Микки Мауса и пел, пока музыка не оседала в его легких, едва позволяя дышать. Он делал все что мог, чтобы смотреть на одобряющую толпу милых молодых созданий, что скандировали его имя, подбадривая свое солнце, лишь бы он горел ярче. Он делал все что мог, чтобы смотреть на них, а не туда, где расцветала тень марковой улыбки, тихая и затяжная, словно зимняя заря. В конце концов, это не сработало. В конце концов, Донхёк продолжал смотреть на Марка, когда у него были пшенично-блондинистые волосы, вьющиеся, словно рамён, и он продолжал смотреть, когда стилисты сбрили половину его бровей, и даже когда они с Марком отказались друг от друга одним прохладным летом, наполненным молчанием холодной войны. Донхёк продолжает смотреть, потому что ему нравится как Марк смеется, беспечно откидывая голову назад и пьяными, закрытыми глазами, потому что его руки всегда находят Донхёка в любой заполненной комнате и тяжело опускаются на его затылок, потому что рэп Марка покрывает его нутро липким жаром, опускаясь ниже живота, потому что Марк помнит его день рождения и его любимые песни, и то, что Донхёк любит кофе с двумя кусочками сахара, кроме их совместных длинных ночей, когда ему нравится кофе только с одним, потому что Марк – гений музыки, и тексты его песен вьют морские узлы из сердца Хёка, потому что Марк красив и ужасен в своей преданности, и Донхёк не может вспомнить момент, когда бы он не смотрел. В конце концов, Донхёк смотрел на Марка, пока эта привычка не поглотила его полностью, и даже тогда он продолжал смотреть. В этом и заключается проблема любить кого-то, думает Донхёк, ты не можешь остановится, даже если это необходимо.

***

Доён замечает, что Донхёк разглядывает Марка на выступлении в Осаке одной поздней мерцающей ночью – он смотрел с такой нежностью, которой даже не было в нем самом, – и он хватает парня за шиворот и тащит за кулисы. – Есть что-то слабое в нем, – сказал Доён тогда, – Что-то, что никогда не позволит ему быть нежным, что-то, что боится любви. Ты не видишь этого, в твоих глазах горят звезды, и ты никогда не увидишь. Но я знаю, и для меня это слишком очевидно. Тенор Доёна может резать и проливать кровь также легко, как извлекать мелодию, и от его честности не убережётся никто, даже Донхёк, одинокое милое солнце, влюбленное в Икара, который подлетел к нему слишком близко. Доён грустно улыбается, но в его улыбке нет никакой жалости, даже ни капли. – Милый, не будь глупым. Такие как он не рождены любить нежно, ты же знаешь. Он будет брать, и брать, и брать, пока от тебя ничего не останется. Слова Доёна оставляют на сердце Донхёка трещины, будто на гранате, он чувствует, как рубиновые семена падают вниз с каждым его вздохом и удивляется, как любовь может превратиться в такое нежнейшее разрушение. (Это ложь, он знает. Он делал так уже не первый раз. Его крестили солнцем, и солнцу ничего не остается, кроме как жечь и гореть. Но, ох, как же замечательно, любовь моя, ощущать это тепло иногда) ((Чего Доён не знает, так это то, что Донхёк тоже не был рожден для нежной любви; эта маленькая певчая птичка с вулканическим пеплом с Чеджу, бренчащим через его вены, и лесным пожаром, томящимся на кончиках его смеха. Донхёку нечего боятся, потому что они с Марком – единое целое.)) (((Они похожи, ведь Донхёк тоже никогда не учился быть нежным, и они с Марком делят одну и ту же пушечную бронзу в своих костях и одно и то же стекло в своих сердцах, они делят то, как их любовь жестока и истинна, как у диких существ. Но главное, они делят то, как они смотрят друг на друга, взглядом, который умеет только брать, и брать, и брать.)))

***

Когда Донхёку было семнадцать, он думал, что Марк заслуживал лучшего. Лучшего, чем он когда-либо надеялся дать ему. Он смотрит на длинноногое, фарфоровое существо, лежащее на ворсистом коврике их комнаты, скрытое от летнего солнца и погрузившееся в страницы своих куплетов и рифм о испорченной любви, и Донхёк думает, что Марк заслуживает лучшего. Он думает, что Марк заслуживает кого-то тихого, с длинными сахарными волосами и нежными бедрами. Не мальчика, который жжется и насмехается над пеплом, не полуразрушенное грешное солнце. Не такого, как Донхёк. Но потом Марк начинает смотреть в ответ. Он начинает смотреть в ответ, и Донхёк видит, что погребено в ямах его глаз, карих, словно сожженый янтарь, и погруженных под фракталами голубых, ореховых и фиолетовых контактных линз. Марк отвечает взглядом за кулисами, и во время трансляций, и в отражении зеркала, пока они чистят зубы в четыре утра. И это еще не полноценная жажда, но уже искра в его глазах, которой раньше не было. С чего-то же надо начинать. Это так, потому что Марк кладет ладонь на его бедро, так, что Донхёк чувствует острую боль, прожигающую его джинсы даже спустя часы. Это так, потому что он дарит ему безделушки и красивые вещи, хрупкие серебряные цепочки и Баленсиагу из чужих стран через океаны и континенты; это создает впечатление, что он действительно думал о Донхёке даже на другом конце света, будто на самом деле каждый раз он когда видит милые вещички, он думает о своем Хэчане, который упрятан в позолоченной клетке Сеула за тридцать тысяч километров от него самого. Это так, потому что по ночам он зовет его Хёки, даже когда думает, что Донхек его не слышит. Это все так, ведь Марк смотрит на него, и Донхёк начинает видеть то, как он сам горит, отражаясь в марковых глазах. Это не любовь, еще не любовь, но это настолько необузданно и грубо, как только Марк никогда не позволял себе быть до этого, и его взгляд прожигает Донхёка как клеймо, бросая ему вызов отвести глаза. И этот вызов абсолютно бессмысленный. Донхёк смотрел на Марка слишком долго, чтобы избавиться от этого желания, и в день, когда он отвернется от него, он похоронит себя заживо. Донхёк улыбается своей звездной улыбкой, заставившей весь мир полюбить его, и смотрит в ответ. Попробуй обжечь меня, малыш, и я обожгу в ответ. Когда Донхёку было семнадцать, он думал, что Марк заслуживает лучшего. Но противоположности сближаются, и айдолы с хамелеоновой кожей и глазами цвета жидкого шелка и голосами яростной бури, мальчики со стеклянными скелетами и позолоченными губами, плавящимися, когда они соединяются, мальчики, похожие на диких зверей, которые знают только как мурлыкать песни о любви и разрывать мир в клочья, заслуживают только друг друга.

***

– Я красивый? – спрашивает его Донхёк однажды, после двух часов в кресле стилиста, с глазами, накрашенными бронзой, и надутыми вишневыми губами. Он знает, что красив, его зеркало, его фанаты и его мама не стали бы врать, но он хочет услышать это от Марка, увидеть как румянец заливает его щеки. Марк останавливается, и позволяет своему взгляду изучить все, начиная глазами Донхёка, его сияющими скулами, и заканчивая губами. Он только боится смотреть на острый конец его рубашки, где виднеется его голая кожа, и изгиб его бедер, покрытых кожаной тканью. Он сглатывает, встречается глазами с Донхёком и серьезно произносит: – Ты несравним.

***

Иногда, поздно ночью, когда остальные спят – или в зале, они всегда в зале, практикуются до седьмого пота – Донхёк смотрит в потолок и представляет созвездия, просвечивающиеся через гипсокартон. На потолке есть царапина, в темноте похожая на маленькую Кассиопею, если сощуриться, и он думает, что этого достаточно, чтобы успокоиться на время. Иногда, когда они остаются слишком поздно на практиках, и заря начинает проглядывать в окна, он безумно представляет, будто видит звезды в Марке Ли. Он видит Большую Медведицу в мышцах его спины, Андромеду в углублении его ключиц, созвездие Голубя в нежном трепете его рук, когда он обнимает его, и он хочет забрать эти созвездия, убрать его подальше в свой карман и копить их только для себя. Но больше всего он хочет почувствовать звезды его улыбки на своих губах. Но взамен Донхёк смеется, смеется над его шутками и смеется над самим собой, и танцует вне досягаемости марковых легких касаний, как будто солнце, и звезды, и луна, отпечатавшиеся в коже Марка могут его обжечь, взорваться, словно сверхновая и уничтожить его в одно касание. Как замечательно, думает он, прежде чем заснуть на плече Тэиля рядом с кулером, какой замечательный способ падать и какой замечательный способ гореть.

***

В другой вселенной, Ли Донхёк и Ли Минхён наконец-то знают, как любить нежно и любить кого-то другого. Это не всепоглощающая и не раскаленная добела любовь, слепящая, как звездная пыль, не та любовь, которая была у них, но ее достаточно. Донхек вырастает душераздирающе очаровательным и божественно тонким, с холодными руками и опустошающим голосом, что разрушает сердца людей в блестящие крошки, и он учится любить человека, с которым нужно говорить тихо, человека, который смотрит на него с розами в глазах. Марк учится счастью, или хотя бы спокойствию, которое с ним граничит, пусть оно даже не такое сладостное, как ему представлялось. Марк Ли становится ужасно богатым, читая рэп, который грязно капает с его языка, и разочарованию, которое дарит его танцу еще большую остроту, и разделяет свою любовь с девушкой, что носит жемчуга на шее и касается его слишком мягко, как ранняя весна касается февраля. В этой вселенной они идут разными дорогами. Резиновый браслет, определяющий их порывы друг к другу никогда не соединяется, и не соединится, ни в одной вселенной, но он слабеет в местах, где уже нет смысла держаться дальше. Донхёк перестает смотреть. Марк никогда не утруждал себя взглянуть в ответ. Они встречаются еще раз, когда им обоим под тридцать, на телешоу, и думают о том, что упустили много лет назад, и больше никогда не встречаются. – Ты вообще любил меня когда-то, Хэчан? – спрашивает Марк. – Раньше ты звал меня Хёки, – устало отвечает Донхёк, и это единственный ответ, который ему нужен. В этой вселенной версия их любви заканчивается бескровно, но печально, и Донхёк распродает все билеты на свой концерт на Уэмбли и делает одиночество своим лучшим другом, и Марк выигрывает семь Грэмми и зарабатывает слишком много денег, но не избавляется от голода, который его поглощает. Но это не та вселенная, любовь и прочие вещи не заканчиваются так горько в этой жизни. Донхёк находит мальчика, который держит весь мир на своих плечах и рай под своими ногами. Марк заменяет свои молитвы именем Донхёка на своих губах, и находит это гораздо более сладостным, чем все библейское, но таким же божественным. В этой жизни, они сжигают друг друга дотла, перерождаются бледными, как сама роскошь, и с улыбками цвета слоновой кости. В этой жизни они находят друг друга, и они любят друг друга совсем не нежно, но иногда даже адский огонь может поглощать все так мило. Если бы Донхёк был романтиком, он бы сказал, что все это предначертано. Марк, как выяснил Донхёк, просто сентиментальный еблан в душе, и он называет это судьбой. Боги иногда позволяют сказкам свершатся. И неважно, предначертание это, судьба, или просто тот взгляд, которым они одаривают друг друга, даже грешники иногда заслуживают хорошего конца. И Донхёк должен быть грешником, он точно грешник, судя по марковой Библии, потому что как еще объяснить то, как он хочет кого-то вот так? (Ответ: Потому что взгляд – это нежный способ насилия. Желание – это и его корни, и его плоды. Донхек – грешник, но только когда он не знает, как отвести взгляд.)

***

Донхёку было девятнадцать, когда Марк полюбил его в ответ. Он больше чувствует, чем слышит, когда Марк подходит сзади него, и его руки, обхватывающие донхековы ребра, отмечают его, словно укус. Его золотые вьющиеся волосы отрастают черным у корней, его зубы, задевающие раковину его уха ощущаются как молитва и заставляют дрожать. Он думает о Марке-айдоле-с-мраморной-кожей, и Марке-беснующемся-аде, и Марке, мальчике, который вырос слишком рано, который вырос перед ним, рядом с ним, с ним, и Донхёк хочет его всего. – Нам нужно выходить, расписание начинается в восемь, – выдыхает Донхёк, и он известен многими вещами, но самоконтроль точно не одна из них. Он хватает ртом воздух, и стук его сердца переходит в стаккато, стоит только Марку коснуться его рук. Он тихо смеется в донхеково ухо, но все выходит слишком лихорадочно и слишком порочно, чтобы назвать это смехом. "Нахуй расписание", и тянет руки ниже. Ниже, и ниже, и ниже, все горит там, где он его прикасается. Они зовут Донхёка солнцем, но солнца гораздо больше в Марке, думает он. В этом мальчике заключены взрывающиеся галактики, они там точно есть, потому что это единственное объяснение тем чувствам, которые возникают у него, когда Марк разрушает его таким образом. Но Донхёк отдает столько же, сколько получает, и вздох, который издает Марк когда он тянется сзади, резко оттягивая его за волосы, должен быть канонизирован, ведь это единственная вещь, ради которой Донхёк бы опустился на колени перед алтарем. Руки Марка сжимают его бока, и он почти что оставляет синяки, заставляя жар внутри него подниматься и опускаться вниз, к бедрам. Марк наклоняется вперед: – Давай, Хёки, спой мне что-нибудь, пожалуйста, – низкий стон задерживается в донхековой груди, заставляя его упасть на спину, – Ты такой красивый и очаровательный, что аж больно. Я не могу сдерживаться, когда ты смотришь на меня так, когда ты хочешь любить меня и обжигать меня, – руки Марка притягивают его ближе, пока между ними не остается ни миллиметра, и Донхёк дрожит, сгибая бедра, пока трение не ударяет по нему так, как надо. – Не споешь мне? – просит Марк. Он покрасневший и бездыханный, как будто бы Донхёк зажигает его как спичку, даже не пытаясь. Донхёку кажется, что он растворяется, и поворачивается, утопая в клетке рук Марка, пока они не смотрят друг другу в глаза. Он смотрит на Марка, так, как обычно делает, и будет делать, поднимает руку, чтобы провести ею по его подбородку, "Я всегда буду петь тебе" – шепчет он, тонким и слабым голосом, будто бы из него выбили весь воздух. Такой вещи как Рай не существует, думает он, не существует, когда жизнь на Земле выглядит так. Донхек поет ему, молясь и проклиная одновременно, но в этот раз он даже не пытается смотреть ни на что, кроме Марка.