два одиночества

- это т-твой жук-олень? - д-да… - эм, а… можно я его сфотографирую? иногда что-то большое начинается со взрыва, а иногда с камеры меж трясущимися пальцами и коричневым насекомым в прозрачной баночке, которую одолжила бабушка по соседству. они тогда вдвоём волновались, ибо один испугался, а другой боялся, что спугнёт. запах вездесущих лип оседал в лёгких чем-то тяжёлым, неподалёку кричали друг на друга соседи, но им обоим было совсем не до этого. в середине июня было аномально жарко, никто не хотел покидать свои дома. а они всё равно встретились. и потом снова. уже возле колодца, к которому пришёл джисон со своей мамой, чтобы набрать воды для липового мёда. хёнджин запомнился оранжевыми лилиями и звуком затвора фотоаппарата, а вспоминался своим вечным одиночеством у себя под рукой. джисон не хотел это одиночество украсть, он хотел с ним подружиться, научиться общаться, пока со своим даже не был знаком. наверное, своего вечного спутника хёнджин любил больше остальных. джисон не знал. хёнджин выростал в полтора раза - одиночество в три, хёнджин два - одиночество в четыре. со своим одиночеством джисон познакомился в лесу. ему захотелось найти голубику, которую никто в деревне не выращивает, но говорят, в лесу водится. он вошёл в лес, когда роса ещё блестела и драгоценная прохлада облепляла со всех сторон. стволы скрипели мелодии друг о друга, а насекомые надоедали своей наглостью. джисон всё ещё помнит, как ему рассказывали, что если неаккуратно вдохнуть ртом, овод залетит прямо в горло. хёнджин хоть и посмеялся, а когда уставал всё равно дышал через нос. шагая по извилистой тропе, вытоптанной местными, джисон и сам не заметил, как начал следовать за плывущими вдоль берега реки черепашками. они окончательно скрылись под гладью воды, когда жара выбила из лба парня несколько капель пота и роса совсем испарилась. сколько бы джисон не ходил вдоль и поперёк леса, тропинка так и не попадалась. изнемогая от жажды и ломоты в ногах, джисон впервые встретил своё одиночество. оно стояло с распростёртыми объятьями, словно старый друг, который был вечно рядом и преследовал по пятам на цыпочках. оно выжидало. его касания бросали в ужасный холод, не тот, что спасёт от жары, какой-то другой, джисону, пока, незнакомый, но уже пугающий. в руках одиночества парадоксально хотелось плакать и злиться. злиться на других, грустить из-за себя. вдруг из чащи донеслись крики. наверное, это было джисоново имя - он не слышал из-за шума в ушах. хёнджин со сбитым дыханием и абсолютной паникой в глазах, будто сдулся, увидев джисона с таким же паническим взглядом, слезами по всему лицу и телом в объятиях своих же рук. в следующую секунду джисоновы заменили хёнджиновы. - обнимай лучше меня. хван понимающий, иногда даже слишком. он не пытался украсть у джисона одиночество или подружиться с ним - хёнджин хотел им стать. тот вечер они провели в доме джисона, наполненным запахом трав, которые почему-то коллекционировала вся семья. у джисона вообще по мнению хёнджина был ведьминский дом. мало того, что "везде эти сорняки", так ещё и тянет к нему постоянно "как магнитом, ты меня не приворожил случаем?". из подвала стащили бутылку домашнего вина и спрятались за виноградниками, чтобы из дома точно не заметили. потом как-нибудь разберутся. - я переночую у тебя, - настаивал хёнджин, - ещё сбежишь куда-нибудь, а уследить некому. джисон знал, что сбегал здесь только хван. - ты кстати без фотоаппарата, необычно тебя видеть без этой висюльки на шее, - хан бы многозначительно тыкнул в грудь второму, но руки заняты бутылкой. через секунду вино было агрессивно выхвачено из рук и опрокинуто хёнджином. - вот не надо было пропадать на восемь часов, тогда может и не забыл бы. - мне кажется, или действительно тучи становятся темнее? - хёнджин запрокинул свою голову, подставляя лицо прячущимся лучам, его волосы развевались по ветру, иногда проезжаясь по носу и глазам. он сказал, что хочет отрастить их ещё длиннее, чтобы совсем как панк, и на гитаре научится играть. у него всегда было слишком много целей, которые никогда не становились явью, а он всё равно оставался парадоксально счастливым. - лучше перекрестись, ничего не темнеет, просто солнце спряталось, - джисон сидел и смотрел на хёнджина снизу вверх. у него по рукам пробежались мурашки и хан впервые почувствовал этот страх. он бы сказал, что боялся хвана, но и сам понимал, что боится не его. он боится последствий. оба подумали, что стоило перекреститься, когда они убегали от внезапного сильного ливня. одной рукой хёнджин закрывал фотоаппарат, а другой тащил за собой, расслабленно удерживая джисона за ладонь, смеясь по пути, потому что хан невероятно глупый, ведь завёл их бог знает куда, а теперь до их дома бежать. капли стекали по волосам и лицу, разбивались о землю, и от луж разлетались брызги по сторонам. джисон начал тормозить, когда сбоку мелькнул дом хвана. они остановились мокрые с головы до пят, и только хан хотел предложить зайти, как: - нет, - хёнджин, наверное, никогда не звучал так резко и темно. в то время лицо юноши сузилось и глаза почернели, словно наполнились смолой, ладонь сжала чужую. - это не мой дом. такой ответ не оставлял выбора, кроме как послушаться, потому что злую часть хвана джисон хоть и не видел никогда, но увидеть желания не было. рука хана выскользнула из чужой, и холод иголками прошёлся по органам. джисон отвёл взгляд от спины человека спереди, а на плечи словно гора взвалилась. напряжение перекрывало шум дождя, и никто из их двоих не мог начать двигаться дальше. никогда не мог. раньше джисон и не замечал, что с детства не видел хёнджина в футболках. даже сейчас, когда вечером земля всё ещё горячая, он сидит в в клетчатой рубашке с длинными рукавами. - а полезли на крышу? - джисоновы пальцы, покрытые пятнами поздней шелковицы, тыкнули по направлению крыши его дома. - ты нормальный вообще? - у хёнджина тогда ноги были уже длиннее, чем все лавочки в округе, поэтому приходилось сидеть просто на тёплой земле, а джисон только-только принял своё одиночество. - сейчас полезем, а подумают, что мы - воры. и как оправдываться будешь? - так мы же аккуратно, никто и не заметит, - он поднялся, отряхивая джинсовые шорты, за которые ещё по голове получит. - тем более дом то наш, пошли! - он резко дёрнул второго за руку, в ответ та странно хрустнула. одиночество накрыло своими сухими длинными руками, сжало сердце в тисках и стало просачиваться в кровь. у джисона глаза округлились, заблестели, вот-вот расплачутся, как в старые добрые. хёнджин начал смеяться с того, как резко хан приземлился прямо на колени, уверяя того, что "нет, боже мой, всего лишь хрящ хрустнул, ты чего тут сопливишь?" джисон потянулся опустить рукав, чтобы осмотреть руку, когда хван сильно сжал чужую ладонь, легко отодвигая. в итоге больше всех пострадали колени джисона, но прежде чем пойти их обработать, они просидели в обнимку с друг другом, успокаивая свои одиночества, пока луна не скрылась за тучами. сейчас снова лето. джисон в который раз приехал на дачу с семьёй, потому что город неправильно шумит и слишком ядовитый. колодец стал скорее достопримечательностью, а за продуктами можно было просто в магазин сходить. в прошлом году джисон не приезжал. ему честно было очень страшно. он мог всего за такой срок потерять чуть ли не самого близкого человека из всех, хоть и помимо трёх месяцев лета они не виделись больше никогда. хан с их последней встречи вырос, а с ним и одиночество. оно перебралось из-под стола в шкаф в комнате общежития. временами хихикало с потуг джисона начать свою жизнь или с его попыток сбежать от вездесущего холода, хоть и пропадало часто. ведь хёнджин его одиночеством так и не стал. но у него ведь ещё есть шанс не так ли? первые три дня джисон не вылазил из дома, натирая все полы дочиста с отцом. следующие два дня они рассаживали ирисы и лилии, ухаживали за любимым родительским виноградом, перебирали сушёные травы в доме. джисон в надежде выглядывал на улицу через забор, но никого нужного так и не находил. даже через неделю хёнджин не появлялся, сколько бы хан не подпирал деревянный забор возле чужого дома. судя по всему, там вообще не было никого. джисон пообещал: если хван не объявится до конца месяца - он уедет и не вернётся. а может и вернётся. уезжать - тяжело, неизвестно тяжело ли ждать. хан был невероятно зол. на хёнджина, на омертвевший дом, на слишком широкий плед, а больше всего на самого себя. - ты чего тут? - отец шёл от тайно ненавистного соседа, у которого джисон раньше воровал шелковицу. у него руки измазаны в техническом масле, потому что сосед не молод, а репутацию сохранять нужно. - джисон, ты уже вторую неделю постоянно за воротами сидишь. думаю вот, случилось чего? хан вздёрнул голову, чтобы посмотреть на лицо отца, сказав: - не, ничего особенного, - а ведь правда, две недели прошло, и ждать действительно сложно. одиночество где-то спряталось, в ожидании, а джисону всё равно пусто. иногда становится необъяснимо холодно и мурашки бегут. в пятницу третьей недели хан стал сомневаться: стоит ли вообще ждать? хёнджин не приедет - очевидно, тогда смысл ему тратить часы на бесполезное ожидание? - пап, а сколько обычно ждут? - глупо такой вопрос задавать, когда тебе уже восемнадцать. в воскресенье они взялись за готовку, поэтому сейчас в кастрюле начинала кипеть вода и на сковороде шипели овощи с рисом. отец, отвлечённый своим обожжённым пальцем, не сразу расслышал, поэтому переспросил. - ну, знаешь чего, сын, - наконец-то начал мужчина, потряхивая своей пострадавшей частью тела, - думаю, ждут обычно, когда готовы человеку подарить вечность. вряд-ли это можно описать временем или другими подобными штуками. мы всю жизнь чего-то ждём, может и после. я вот твою маму… подарить хёнджину свою вечность? джисон отвёл взгляд от жестикулирующего мужчины, выглядывая в окно на беспокойных ласточек в небе. он уже отдал хвану своё одиночество, хоть тот и не принял. а примет ли хёнджин вечность? месяц прошёл уже как восемь дней, на стуле неделю стоит наполовину заполненный рюкзак. джисон не уехал. порывался, закидывая по одной-две вещи в день, а в итоге всё равно то валялся в жёлто-розовом поле, то ходил по лесу, чьи тропинки запомнил со времён первой встречи с одиночеством. надежда стекала по рукам, растворялась в воздухе, но зачем-то он оставался, слепо ища выхода. давно, однако, он не видел одиночества. оно определенно умело ждать, только то и делало, что ждало. на десятый день хан, словно очнулся от долгого сна, роняя пластиковую почти полную лейку на землю. перед ним стоял хёнджин. точнее стояло одиночество, хёнджин на нём висел. у хвана побледнела кожа, синяки под глазами стали ещё больше, чем два года назад. взгляд у него словно смоляной - тёмный и тягучий, невидящий. хёнджин казался потерянным в руках своего одиночества, которое переросло в него самого, будто парня и не существовало вовсе. истерзанный острыми когтями хван стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, опустив взгляд в землю, не решался посмотреть. джисон почему-то почувствовал, что потерял его. под пятками земля размягчилась, стала мхом, то ли от впитаной воды, то ли от переполняющих чувств джисона. первый шаг был сложнее, чем месяц прожитый каждодневным ожиданием, что превращало дни в что-то тягучее и бесконечное. - прости меня, - хан сжимал ледяное тело, надеясь, что оно может быть растает. перед глазами плыло, веки щипало, но сейчас точно было не время. ощущать его своими руками, вспоминать, что он действительно существует и вот тут - прямо перед джисоном, казалось сказкой спустя столько времени странной пустоты. у хвана руки свисают, как у марионетки - совсем безжизненные, холодные, не принадлежащие парню совсем. это не те руки, которые таскали с собой дешёвый цифровой фотоаппарат. - я так виноват перед тобой, хёнджин, - джисон ещё сильнее стиснул парня, надеясь хоть на какую-то реакцию. - нет… это не ты виноват, - наконец-то начал говорить хван. у него начали подрагивать плечи, а руки так же болтались. - с самого начала это была моя вина, - чужие руки медленно стали ползти вверх по спине, боязно обхватывая, словно утопающий пытается спастись, но раздумывает: а достоин ли он этого? наконец-то объявилось джисоново одиночество, накрывая их обоих с хёнджиновым. и словно молния пронзила сознание хана: ведь хёнджин всегда был его одиночеством. тогда в лесу он нашёл не одиночество - он нашёл хёнджина. хван хотел стать его одиночеством - у него получилось. оказалось, у хвана появилась новые привычки - садиться на одну ногу, а ещё постоянно теребить пальцы и чесать предплечья, будто пытаясь что-то стряхнуть с них. оказалось, волосы хёнджину отрастить удалось, но на гитаре так играть и не научился. в то время фотоаппарат покрывался девятнадцатым слоем пыли, потому что сил не было даже дышать. оказалось, у хёнджина единственным домом осталось одиночество. он прятался в нём, а оно согревало, гостеприимно раскрывалось свои губительные объятия. оно любило хватать за руки, медленно проводить вдоль них или наоборот впитываться со всей силы, когда хван пытался вырваться. одиночество словно не оставляло ему выбора и всё делало по-своему. оно любило хватать за шею длинными пальцами, окрашивать кожу в бардовый, пока воздух не закончится. лучше бы закончился. а потом бросать со стула на жёсткий скрипучий пол, как бесполезную тряпку. они сидели в кухне и говорили слишком мало, но одновременно очень много. хёнджин забыл что этот дом их, то есть и его тоже, неловко касался чашки, будто она - что-то чужое и новое. джисона грызла изнутри вина, хотелось упасть на колени, положить голову на пол и расплакаться, ибо он - слепец. вместо головы он положил свою руку, вместо пола - ладонь хвана. тот не сразу поднял взгляд, сконфуженно рассматривая узор на скатерти. тёплая рука хана стала первым лучом солнца с утра, словно новым началом. - давай останемся, - потому что с чужим одиночеством нужно было подружиться, научиться общаться, а может и украсть, если понадобится; потому что фотоаппарат нужно вытереть от пыли; потому что нужно найти их новый дом. - давай, - потому что нужно человеку подарить свою вечность; потому что одиночество нужно отдать в хорошие руки; потому что нужно их новый дом построить.