Миллионы способов

Дело было вечером, делать, как говорится, было нечего. Не совсем правда, впрочем, — дел было по горло. Например, в очередной раз поныться Тэхену на свои проблемы и накатить пару галлонов пива — чем Чонгук, собственно, и занимается, агрессивно закатав рукава рубашки по локоть и то и дело ударяясь головой о стол, что невольно вызывает вопрос, а в порядке ли у него все с этой самой головой. Во всех смыслах. Тэхену, правда, похуй, судя по всему, — сидит, подперев щеку кулаком, и методично кивает, состроив совершенно отвратительную мину, которую Чонгук абсолютно точно видел на одном из мемов. — Совсем тебя твоя уеба довела, совсем, — Тэхен криво открывает новую бутылку пива, чуть не уронив ту со стола; железная крышечка ударяется о кафельный пол кухни и пару раз перекатывается, звеня. — Ты хотел сказать «учеба», букву пропустил, — косят на него взгляд. — Буквы у нас только ты пропускаешь, — Тэхен поднимает пивную крышку и целится ею в мусорное ведро; удивительно, но попадает, — к примеру «ты мне нравишься, давай встречаться и любить друг друга во всех позах» в слове «привет». — Это ты так Юнги уебой назвал получается или что? — Чонгук полностью игнорирует сказанное секунду назад. — Вообще-то, — новую бутылку и ему открывают, — ты первый начал. — Но потому что он уеба! — Чонгук взмахивает руками, задеваю бутылку; та вздрагивает, но остается на столе, слава богу. — Вообще никаких намеков не понимает! — Попробуй не пропускать буквы, — Тэхен снова подпирает щеку кулаком, — и обойтись без своих всратых намеков, которые понимаешь только ты. — То есть как? — То есть подошел и такой «го ебаца». — Не, такое прокатывает только в тех пописульках, что фанаты пишут про айдолов. — О, так вот почему ты вечно в своем смартфоне зависаешь. Фанфики про Mamamoo читаешь что ли? — Тэхен до противного громко отхлебывает пиво. Чонгук в ответ выдает крайне длинную и крайне матерную фразу, путаясь в словах и пропуская буквы, которые ему советовали не пропускать. Хотя, пожалуй, речь не о тех буквах шла совсем. Он вздыхает пьяно и обреченно, снова ударяется лбом о поверхность стола. Дело в том, что Мин Юнги правда не понимает намеков — стоит всегда с каменным лицом, словно стена византийской постройки, и то и дело дергает мышцами в районе рта, словно не понимает, о чем речь вообще и что ему в ответ на такое выдать. Мин Юнги — откровенное дупло, если дело касается намеков. Без вариантов. Может, Чонгук и сам не очень в таких вещах, но, на его взгляд, фраза «не хочешь завтра в кино сходить» намечнее некуда. Намечнее — то есть с намеком. Переполнена намеками. Намекастая вся такая. («Хуекастая», — поддакивает Тэхен, за что получает щелбан.) Они с Юнги знакомы уже два года. Два года, полные для Чонгука терзаний и страхов подойти ближе того расстояния, на которое всем указывают. Полные сомнений и вопросов. Болтливых демонов в голове, что любят похлопать крыльями и в очередной раз напомнить ему, насколько он безынициативный идиот, что на пороге того, чтобы проебать счастье всей своей жизни только из-за своей нерешительности. Но дело ведь не только в ней, нерешительности этой, Чонгук уверен. Дело в том, что можно быть до пизды могучим викингом, что ебнул булавой по земле и «я тебя хочу, ты меня тоже, пошли в кусты» — проблема в куда большем, чем боязнь быть отвергнутым. Больше всего Чонгук боится потерять Юнги навсегда — того, что тот, после вскрытия всех карт, попросту отдалится, потихоньку сотрет его из своей жизни, уйдет, даже не имея желания оглянуться напоследок. Это страшно — до дрожи. Поэтому Чонгук продолжает сыпать глупыми намеками в попытке прощупать почву и сразу дает заднюю, когда не получает нужного отклика. Такой ребенок, честное слово. Но так не может продолжаться дальше. Чонгук по уши, Чонгуку нужно выплеснуть чувства, он уже не в силах сдерживаться. Он боится, но он не в силах. Это отвратительное чувство — понимать, что совсем скоро ты перегоришь, как блядский бенгальский огонек. Будет ярко, но в конце останется лишь горелая палочка, которой дорога только в мусорку. Он уже не знает, что делать со своим влечением. Не знает, но продолжает бояться. Терять навсегда еще страшнее, чем становиться мусором в чужой душе. — Мне нужен какой-то широкий жест, — пьяно заявляет Чонгук, — широченный максимально. Чтобы он понял, что я не просто так колбаски катаю. — Попробуй прийти, снять свои широкие штаны и устроить колесо обозрения, — Тэхен закатывает глаза и устраивает колесо уже своими глазными яблоками. — Слушай, от тебя вообще никакой помощи! — Два года это слушаю уже. Блять, ну день рождения у него через неделю, сделай что-нибудь сам, швырни в него своими широкими штанами — да бля, не бей меня! — букетом швырни и скажи, мол, люблюнимагу, давай греть друг друга зимними ночами. Готово, вы восхитительны! Чонгук в ответ неразборчиво мычит. Сделать что-то самому, значит. Кольцо из проволоки сплести что ли? Нарвать цветов с поля за городом? — Можешь торт ему испечь, — Тэхен залпом допивает пиво, — но не забудь его ромом пропитать настолько, чтобы я, который буду сидеть сбоку, от одного запаха опьянел настолько, чтобы забыл, насколько меня заебали эти твои пляски вокруг костра за все это время. Точно, Чонгук кивает. Испечь торт. Это он может. Найдет рецепт, купит ингредиенты, подарит, сделает щенячьи глаза, а там уже видно будет — признаваться прямо или нет. Готово, вы восхитительны, как и сказал Тэхен. Тэхен, может, и сказал, но через неделю шлет его в пешее настолько сочно и виртуозно, что Чонгук пару раз относит смартфон от уха и проверяет имя контакта, ибо Тэхен так никогда в жизни не ругался, хотя голос вроде и его. Подумаешь, позвонил в шесть утра и попросил приехать к девяти, зачем ругаться-то так? Тэхен все-таки приезжает, но не к девяти, а к десяти — злой, как черт, чуть не глазами вращает, пускает дым ноздрями и размахивает рюкзаком. Объяснения Чонгука, что ему нужна помощь в приготовления торта, не слушает совсем и продолжает стрелять ядовитыми словами, однако моментально успокаивается, когда перед ним на стол ставят бутылку сидра. — Что ж, — Тэхен деловито открывает бутылку, — рецепт изучил? — Типа того, — Чонгук в ужасе смотрит в свой телефон, — но все равно уверен, что это будет кошмар. Получается реально ужас. Они смешивают ингредиенты в неправильных пропорциях, а затем забывают про духовку всего на пять минут — этого хватает на то, чтобы основа торта стала сухой и черной по самым краям. — Я ненавижу свою жизнь, — стонет Чонгук. — А может, печеньки? — весело предлагает Тэхен. Веселый — потому что у Чонгука в холодильнике сидра было на неделю вперед. Для печенья нужно сливочное масло, которое можно купить только в специализированных магазинах. Нужна снова мука. Дохуя яиц опять. Чонгук нервно дергается, когда они с Тэхеном едут обратно из магазина, и по сто раз проверяют время. Успеют, но только в том случае, если первая же партия будет отличной. Чонгук вообще-то планировал сие дело довести до такого идеала, что крупинка к крупиночке, но, видимо, сегодня не его день. И даже Тэхена под сидром не обвинишь. — Короче ебошь яйца, — заявляет Тэхен, — во, заебись, мешай теперь. Стой, зачем еще одно яйцо?! — От души просто. — Я, конечно, помню, что у тебя недотрах, но не надо вымещать его на несчастном тесте. — Пошел знаешь куда! — Куда? — противно уточняет Тэхен, ибо знает, что Чонгук сейчас прав вообще не имеет. — К холодильнику за новой бутылкой сидра, — угрюмо уточняет он. Времени почти не остается. Чонгук помнит, что они договорились встретиться в шесть вечера у Юнги дома. Что ему нужно приехать пораньше, чтобы вручить имениннику свой всратый подарок-сделанный-своими-руками и следить за реакцией бешеным ястребом, ибо тут все на кону. Шаг влево, шаг вправо — все сразу ясно будет. Чонгук уверен. Юнги, может, и любит делать каменное лицо, но становится бесформенной жижей, когда кто-то дарит ему нечто, что сделал сам. И там уже не обмануть. Чонгук убегает в комнату, чтобы надеть то, что приготовил заранее, и просит Тэхена переложить готовое печенье в коробку, ибо времени совсем не остается. Счет буквально на секунды. Он вылетает в коридор, одетый модно-дорого-богато, но Тэхен не комментирует почему-то, жуя губы и всячески скрывая свое лицо. — Я настолько плохо выгляжу?! — срывается Чонгук. — Нет, конечно, нет, — Тэхен прижимает к груди коробку с печеньем, — просто я уже бухой. — Да ты по жизни такой, — отбрыкиваются на него, шнуруя кеды. Тэхен на полных правах обидеться может, но вместо этого ставит коробку на невысокую подставку для обуви и сам начинает надевать кроссовки, не переставая при этом тихо посмеиваться. — Ты настолько радуешься моему провалу? Что с печеньем, кстати? — Вкусное пиздец, — Тэхен завязывает бант на втором кроссовке и начинает ржать, — потрясающее печенье. Соре, я попробовал одно. — Ты…? — А что, какаху мы ж не повезем. — То есть вкусно? — Типа того. Они едут по нужному адресу в тишине, которая Чонгуку кажется странной, ведь это же Тэхен, он молча никуда не ездит — сыплет своими тупыми комментариями направо и налево, — но тот таращится в окно, лишь периодически бросая на Чонгука короткие взгляды, которые не нравятся совершенно и напрягают. — С днем хуеренья! — орет Тэхен и два раза шлепает Юнги по щекам — тот даже икнуть не успевает. Вот уж кому точно первым делом за нарушение границ бы прилетело, но почему-то все еще нет. — Спасибо, — Юнги оторопело отстраняется и смотрит на тот веник, которым ему буквально прилетело по голове — этот сраный букет покупал Тэхен, честное слово. — Где бухло? — с ходу уточняет Тэхен, и ему указывают в сторону гостиной. Он мгновенно исчезает, покидавшись снятыми кедами перед этим, а Чонгуку вдруг хочется испариться и вернуться ко всем тем глупым намекам, которые с пропущенными буквами. Типа. Это же удобно: швыряешь намек, смотришь на реакцию. Не устраивает — плюешь на это дело или пробуешь еще раз. Чонгук так два года жил. Но в итоге все равно стоит на этом пороге с какой-то сраной коробкой в руках, которую купил Тэхен. — С днем рождения? — нихуя не поздравление, больше вопрос какой-то. Юнги идет на кухню, по сторонам смотрит, не обращает на него внимания словно. Открывает коробку, к которой Чонгук успел притронуться только в автобусе. И. И что. И все. Чонгук вспоминает про себя молитвы на разных языках и готовится отойти в мир иной. — Что это? — Юнги достает из коробки одно печенье и хмурится. — Это не то, что ты подумал, — откровенно паникует Чонгук, — не это, вообще нет, боже, прости, я не хотел, господи. Печенье. Которое он сам вырезал формочкой маяка, которую купил в магазине там же, где и сливочное масло. Тэхен смеялся и говорил, что херня, какой к черту маяк, но он тогда успел вспылить и заявить, что для него Юнги как раз тот самый маяк, за которым он хочет следовать. Маяк был маяком, но в итоге стал непонятной хуйней. — Ты прикалываешься? — Юнги смеется, разглядывая содержимое коробки. Кто ж знал, что долбаное тесто в духовке расплывется и перестанет иметь форму маяка, сменив ее на форму хуя. — Нет! — Чонгук в такой панике, что максимально теряется. — Ни за что! Мы просто хотели- Юнги молчаливо наблюдает за его телодвижениями, а затем берет из коробки одно печенье. Чонгук готов поклясться, что краснеет так сильно, что уже никаких помидоров не нужно, потому что Юнги надкусывает одно из его творений. Читайте — откусывает половину хуя. — А мне сидр купили? — голос Тэхена сбоку выводит из ступора. — Съебись! — Юнги кидает в него что-то, но Чонгуку пофиг уже, потому что Тэхен исчезает, а перед ним вдруг чужое лицо: — Печенье в форме хуя? Серьезно? — Нет, хен, правда, там была форма маяка, но- — Этому маяку стоило появиться пораньше. — Но я- Чонгук круглит глаза и заметно краснеет. — Мы просто… Мы решили сделать печенье, а сливочное масло мало где купишь… И в том магазине были разные формочки. Я купил те, что были в форме маяка, — Чонгук опускает голову, весело усмехаясь, — кто ж знал, что маяки станут хуями. — То есть ты не заметил даже? — Юнги берет второе печенье, засовывая его себе в рот. — Не успел. Я был слишком занят тем, чтобы красиво приодеться, — Чонгук окончательно сдается и отступает на шаг, готовясь к сокрушительному поражению. — Отличное печенье, кстати. На вкус, — Юнги как ни в чем бывало улыбается и закрывает коробку, продолжая медленно жевать. — Так ты что же? Красиво одеться хотел или печенье сделать? — И что, и то другое! — Чонгук вроде бы хочет вперед податься, но на кухню снова заглядывает Тэхен: — Я не понял, где сидр? — Иди на хуй! Тэхен сразу же исчезает за дверным проемом, умело уворачиваясь от упаковки чипсов. Чонгук щурится, а затем поднимает взгляд на Юнги — неуверенно и с бесконечным вопросом в глазах. — Знаешь, — Юнги все еще сжимает в руках коробку с печеньем, — лучше бы ты свои покатушки пораньше сделал. — В смысле пораньше? — Чонгук игнорирует все сказанное. — Ты имеешь в виду, что сейчас уже смысла нет или…? — Нет, — его затыкают одним словом, — я о том, что мы дохуя времени потеряли. — Какого времени? — Чонгук чувствует себя дятлом. — Того самого, когда боролись с твоим Тэхеном, который не знает пределов. Чонгук только спустя пару недель понимает, что имел в виду Юнги. Проблема вовсе не в нем и его провальном печенье. И он не сделал ничего плохого. Юнги вдруг целует его однажды и со смехом говорит, что Тэхену неплохо бы жить отдельно. А печенье было вкусным, а что до его формы — что ж, дерьмо случается. И пусть с намеком.