Сандалии

Афины были Стефаносу в новинку: его избрали в гиппагреты только нынешней весной, и это было его первое посольство. До этого он не покидал Спарту иначе, как с мечом у бедра. Здесь, обретя относительную свободу и вырвавшись из родного душного полиса на свободные просторы “города удовольствий”, Стефан вдруг ощутил, как мало было позволено им, знатным юношам Спарты, дома. Керамик поражал контрастами: пристанище блудниц, торговцев вином и опиумом, рабынь-танцовщиц и музыкантов, он был поделен на сектора, будто нарочно выложенные разноцветной мозаикой. — Эй, лакедемонянин! — красивая шлюха с рабскими браслетами на тонких запястьях чуть подняла и без того короткий хитон, обнажая загорелую ногу едва не до бессовестно голого срамного места, и прищурила густо обведенные сурьмой глаза. — Всего одна драхма за любовь, пойдем, ты такой красивый. Стефанос, окинув ее оценивающим взглядом, прошел мимо. Умению держать похоть в узде их учили с отрочества, но это не означало, что по достижении возраста мужа у Стефаноса этой самой похоти стало меньше. Тут, в продуваемом всеми ветрами полисе, все то чувственное и темное, чему почти не было места в строго-холодной Спарте, в жизни, посвященной бесконечному совершенствованию тела и духа, воинской доблести и поддержанию равенства граждан, снова поднималось на поверхность. Блудниц в Спарте не было. Говорили, это потому, что монеты лакедемонян были сделаны не из благородного серебра, а из металлов попроще, и эти деньги ходили только у них. Жадным посредникам просто нечего было взять с не привыкших к такого рода удовольствиям граждан. Конечно, у семьи Стефаноса было достаточно влияния, его род уже много олимпиад давал Спарте сильных воинов, славных своими победами, а потому и рабов у них хватало. Но все же это было другим. Взять кого-то, кто доступен всем, заплатить деньги и не принимать на себя лишние обязательства — в чем-то жадные афиняне были ловчее суровых жителей Спарты. Насмотревшись на разноголосых, броско одетых (а то и вовсе нагих) девиц, которых, наверное, можно было взять прямо на земле за бараками, кинув посреднику несколько мелких монет, Стефанос вышел на крутой холм, с которого и начиналась знаменитая стена. Неуемное любопытство, тем более жадное от того, как просто было его удовлетворить, побудило его прочесть несколько посланий. "Публий Агамемнон заплатит гетере Ниамат половину таланта чистого серебра за ласку и послушание". За талант серебра можно было купить скромную лачугу на том же Керамике. Стефанос, хмыкнув, прочел еще: "Стан мой как ветвь оливы, уста пахнут розой. Встречу шестнадцатую весну в крепких объятиях состоятельного гражданина. Лидия из Фив". Низкая глиняная стена была исписана сверху донизу, но Стефанос не стал дочитывать: повторяющиеся предложения о купле или продаже тел утратили для него новизну, и он решил спуститься к морю. Первая декада гекатомбеона выдалась удивительно жаркой и засушливой, даже цикады, извечные спутники зноя, казалось, стрекотали лениво и глухо, а бабочки, которых в этих местах было на удивление много, заполошно вспархивали из сухой ломкой травы, только если задеть ее сандалией. Плавать Стефанос умел и любил, а потому, вернувшись в отведенный ему дом, он утолил жажду, оставил кошель под охраной верного раба и, выйдя по запутанным тесным улочкам за пределы городских стен, вдохнул горячий влажный воздух. Стояла самая жара, и все благовоспитанные граждане наверняка устраивались на дневной отдых в своих густых садах, огороженных высокими стенами из белого камня, у фонтана или розового куста, а то и вовсе за тяжелыми деревянными ставнями, подставив освобожденные от одежды тела под опахала неутомимых рабов. Стефаносу никак не мешала удушающая полуденная жара, он шел по каменистой тропке, вьющейся среди зарослей мирта, повторяя заученные наизусть правила поведения гиппагрета, почти не глядя, куда идет. И вдруг в пыли, на самой границе яркого солнечного пятна и кружевной фиолетовой тени, он различил странный след. Присмотревшись, он разглядел несколько букв, вдавленных в пыль, и утихшее было любопытство вспыхнуло с новой силой. Стефанос, как во время испытаний юношей на звание мужчины, внимательно рассмотрел оттиск и двинулся дальше. Тропа была каменистой, а потому отпечатки попадались редко, и Стефанос шел по ним, как взявший след сторожевой пес. Из разрозненных букв ему удалось сложить фразу "следуй за мной", и, оценив подтекст, он понял, что азарт, с которым он стремился найти того, кто оставлял такие следы, щедро плеснул в кровь нетерпения, разжигая еще больше. У самых скал следы пропали. Стефанос излазил все вокруг, надеясь найти хоть немного влажный участок почвы, способный сохранить странный оттиск достаточно четким, чтобы можно было оценить его размер. Размер сандалии, украшавшей ногу затейницы, додумавшейся таким образом привлечь внимание потенциального гостя. Ничего не найдя, но с ног до головы покрывшись потом и пылью, он взобрался, наконец, на скалу, у изножья которой разбивались изумрудные волны. Об этом месте ему говорил Алкестис, уже бывавший в Афинах, заверив, что нырять с такой высоты здесь безопасно. А потому Стефанос скинул легкий хитон и сандалии и, с силой оттолкнувшись от неровной поверхности выступа, нырнул. Он очень любил воду. За много лет, прожитых на берегу, она не стала манить его меньше. Каждый раз, с головой уходя на наполненную солнечными бликами глубину, Стефанос чувствовал, как сердце замирает от восторга. Он любил этот закрытый от простых смертных мир, спрятанный там, под толщей чистейшей зеленоватой воды. В детстве он очень хотел увидеть нереид, и каждый раз, как представлялась возможность, сбегал к воде, и нырял до одури, до головокружения, часами разглядывая, как подводные токи колышут леса водорослей, пока воспитатель не приходил за ним. Иногда дело оканчивалось поркой, а иногда просто лишением ужина, но время шло, и царство Посейдона манило его снова. Сейчас, отвесно войдя в воду, он загреб ладонями, уходя еще глубже, в колышущийся сумрак, и принялся рассматривать новое место, имевшее все шансы стать одним из любимых в Афинах. Вынырнул он только когда внутри все уже горело от желания вдохнуть. Жадно надышавшись, он нырнул снова, желая достать до дна, но в этом месте глубина действительно была значительной. Набрав морских губок — просто так, потому что, имея цель, он всегда мог нырнуть глубже, Стефанос выбрался на выступающую из воды глыбу, до скользкости отполированную волнами и поросшую по бокам мягкими зелеными водорослями, и подставил лицо солнцу, тут же ощутив, как оно припекает. Когда на плечах образовалась тонкая солевая корка, он снова соскользнул в воду, погрузившись сразу с головой, и, нырнув, поплыл вдоль скалы, рассматривая обманчиво близкое дно. Пожалуй, стоило включить купания в распорядок дня, хотя бы по часу утром и вечером, потому что впервые после долгого путешествия из Лакедемона в Афины ему было так хорошо. После Спарты Афины казались шумными, грязными и бестолковыми — вплоть до того момента, как его тело оказалось в родной стихии. В четверти стадии от места, где Стефанос нырнул, скалы отступили, открывая крошечный, не больше десяти шагов вдоль и пяти вглубь, пляж, усыпанный мелкими камешками. Выбравшись на твердую землю, Стефанос первые мгновения просто лежал на спине, раскинув руки и ноги, подняв лицо к безжалостно выжженному полуденному небу, прислушиваясь к крикам морских птиц и шуму волн. Шевелиться не хотелось. Он всегда был деятельным, живым. Пусть чуть мечтательным, что с неудовольствием отмечали его наставники, но сильным, выносливым и бесстрашным. В редкие моменты, когда Стефанос был предоставлен сам себе, без толпы рабов, братьев по оружию, наставников, просто старших, он снова вспоминал, как он, единственный ребенок своей знатной, но рано овдовевшей матери, увидел море. Ему было семь. Тогда, впервые по-настоящему отлученный от семьи, он прибыл в лагерь вместе с остальными юношами, чтобы выйти оттуда мужчиной. Ни жизнь впроголодь, ни необходимость самому добывать себе пищу, обходя в этом более ловких и зачастую не стеснявшихся состязаться нечестно сверстников, не мешали ему, не заставляли пасть духом, потому что вокруг, сколько хватало глаз, было оно — царство Посейдона. Наверное, он не стал бы лучшим, если бы у него не было возможности каждый день проходить мимо, а в теплое — или относительно теплое — время и нырять, пока хватало сил. Он выжил, справился, неоднократно доказал в многочисленных стычках, что достоин звания воина Спарты, и вот всего три декады назад его избрали одним из трех гиппагретов, хотя старый, но уважаемый Оттий, один из тридцати эфоров, избиравших их, и говорил, что он не слишком-то изворотлив для этой высокой должности. И вот Стефанос лежал, глядя в высокое небо Афин, и совсем не хотел думать о том, что ему предстоит вынести в роли посла. Его делом была война, и может, Оттий и был прав. Он дал себе еще несколько минут блаженной чистоты мыслей и поплыл обратно, запомнив расположение этого маленького пляжа. *** В следующий раз он увидел знакомые отпечатки (буква “О” была выполнена в форме цветка, а потому он сразу их узнал) в пыли не мощенной булыжником дороги, ведущей от рынка специй на Керамике. С ним был Бакчос, друг детства, с которым они многое пережили, а потому Стефанос попытался скрыть свой интерес, но это никогда ему не удавалось. — Что там? — спросил Бакчос, с трудом отводя взгляд от стройной рабыни, идущей с рынка с небольшой корзиной. — Ничего, стоящего внимания, Бак, — Стефанос всегда называл друга придуманной еще в детстве кличкой, они играли в варваров, Стефанос был Стивом, а Бакчос — Баком. Им тогда казалось, что это звучит достаточно чуждо и сурово. — Ложь брату своему — худший из проступков, — тут же отозвался Бак, сложив руки на мощной груди — наверное, чтобы рабыне было легче оценить плоды спартанского воспитания. — Так что? Рабыня, качнув бедрами, скрылась в переулке, и Бак наконец обратил все свое внимание на Стефаноса, пытавшегося понять, куда уводят таинственные следы. По всему получалось, что опять к морю. — О, — у Бака даже глаза запылали. Он облизал губы и прищурился, рассматривая пыль под ногами. — Здешние блудницы на диво изобретательны, брат мой. — Что? — Стефанос слушал не особо внимательно, потому что как раз обнаружил еще один отпечаток, довольно четкий, хоть и срезанный у носка оттиском ослиного копыта. — Говорю, это следы сандалий здешней шлюхи, рекламирующей таким образом свои услуги. Стефаноса как водой окатило, он постоял, потеряв след, и искать заново его не стал. — Идем, — сказал он насмешливо его разглядывавшему Баку. — Спиридон устраивает симпосиум, на котором нам нужно быть на закате. — Он обещал танцовщиц, — Бак прикрыл глаза, предвкушая развлечения, и Стефанос, на мгновение обняв его, зашагал в сторону дома, уже не обращая внимания на изрисованную отпечатками сотен сандалий пыль под ногами. *** Ранним утром Стефанос пошел к облюбованному месту купания — с симпосиума они вернулись под утро, но режим, вбитый в них с Баком с детства, не подействовал только на самого Бака, ушедшего вчера аж с двумя танцовщицами. Стефаносу же никто не понравился настолько, чтобы потратить остаток ночи и чудесное относительно прохладное утро на жаркую возню с незнакомой женщиной. Тем более что ему больше нравились юноши: крепкие, сильные — равные. Тропа, вынырнув из тени густых здесь олив, пошла по открытому месту, и Стефанос снова увидел их: на этот раз четкие следы сандалий, достаточно больших для женщины, но со знакомым цветком вместо буквы “О”. Азарт снова плеснул в кровь, и Стефанос ускорил шаг, постоянно глядя под ноги, и у знакомой скалы увидел их — сандалии. Обычные, из тонкой кожи, но на толстой подошве — такие носили пешие воины. Перевернув один из них, Стефанос увидел знакомую надпись, только будто отраженную в зеркале. Что ж, шлюха должна была быть высокой, чтобы носить такую обувь. От купания отказываться не хотелось, и Стефанос, быстро преодолев несколько довольно крутых подъемов, наконец оказался на вершине. С высоты в воде ничего было не рассмотреть, а потому, сбросив хитон и прижав его камнем, он нырнул в прохладную глубину удивительно спокойной сейчас воды. В глубине мелькнула быстрая темная тень, которую Стефанос принял бы за дельфина, если бы она двигалась хоть немного иначе. Мимоходом подивившись способности незнакомки нырять так глубоко, Стефанос устремился за ней, понятия не имея, что будет делать, если все-таки настигнет эту дочь нереиды. С ней, еще незнакомой, он, может, и не отказался бы провести несколько жарких часов. Уже хотя бы потому, что очень давно не испытывал такого острого любопытства. Добыча ускользала. Стефанос, не являясь, как утверждали Провидицы, потомком богов, в воде видел как все остальные смертные: значительно хуже, чем над водой, а потому, как ни старался, не мог точно определить, как загнать беглянку. Вынырнув, он осмотрелся и увидел блеск влажной кожи, явно смуглой, покрытой загаром, но больше рассмотреть не успел. Он бросился в погоню, как будто от того, достанется ему незнакомая порная или нет, зависели его жизнь или честь. Что Стефанос только ни делал: пытался загнать ее к скалам, но она, ныряя все глубже, легко избегала ловушки; пытался приблизиться, но та плавала ничуть не хуже него, да и, похоже, лучше знала эти места, а потому раз за разом исчезала, чтобы появиться достаточно далеко от преследователя — не рассмотреть; выныривал, осматривая тихую гладь воды, справедливо полагая, что даже дельфинам нужен воздух, чтобы дышать, но так ничего и не добился. Наконец, тень мелькнула прямо под ним, поднявшись из-под скалы, и Стефанос, готовый преследовать, нырнул. Чтобы попасться самому. Сильные руки схватили его, он забился, ничего не видя от взбитой в пылу борьбы пены и мельчайших пузырьков воздуха, попытался выскользнуть, а потом и взять в захват неожиданно агрессивную дочь морских существ, как его вдруг рванули вверх, утаскивая на поверхность, и, наконец, отпустили. — Хорошо плаваешь, лакедемонянин, — произнес низкий, явно мужской голос, и Стефанос наконец получил свободу, а с ней — и возможность развернуться лицом к поймавшей его добыче. — Это тебя я ловил? — спросил Стефанос, разглядывая улыбавшегося ему мужчину, темноволосого, смуглого и бородатого. — Кто кого ловил, — рассмеялся тот, подплывая вплотную. — Но ты неплох. Я знавал ваших, вы всегда доводите дело до победы, поиграл бы с тобой еще, но у меня слишком много дел сегодня. — Клиенты? — спросил Стефанос, хотя видел, что собеседник на добрых две олимпиады старше его и явно привык держать в руках настоящее копье, а не то, которое вот-вот готово было выдать его заинтересованность. — О, так ты пришел по следам? — черноволосый улыбнулся, и его кулак вдруг стал отличными ножнами мечу Стефаноса. Вода будто нагрелась вокруг. Незнакомец смотрел с неоскорбительной насмешкой, откровенно предлагая то, о чем сам Стефанос думал во время симпосиума, разглядывая присутствовавших там юношей. Этот темноволосый наверняка приближался к сороковой весне, был старше, а значит, предлагал ущемляющую достоинство свободного гражданина принимающую позицию. Или нет? — Откуда у тебя сандалии порнаев, шлюх, продающих свое тело за несколько драхм? — Кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы? — Как твое имя? — Не поздно справляться об имени того, кто уже точит твой меч? — выгнув бровь, незнакомец провел кулаком вверх-вниз, заставляя Стефаноса задохнуться и почти уйти под воду. — Ладно, я Бахус. А то утонешь еще. Назвавшийся Неистовым притянул его к себе и, не спрашивая позволения, прижался ртом к шее, легко сжал зубы, лишь обозначив укус, и вдруг ушел вглубь, почти растворившись в зеленоватой темноте, чтобы вынырнуть намного дальше и оттуда крикнуть: — Догонишь — сыграю на твоей флейте! У Стефаноса от этого обещания на мгновение в голове стало пусто, хотя он всегда считал себя образцом здравомыслия. В несколько мощных гребков он сократил расстояние между собой и потенциальным источником удовольствия, но Бахус снова ушел под воду, чтобы вынырнуть еще дальше. То, что они плывут в крошечную бухту, Стефанос сообразил почти сразу, а потому, не пытаясь угадать, где вынырнет его соперник, просто поплыл в том направлении. Он поймал его у самого мелководья, когда еще не достаешь ногами, но знаешь, что под тобой уже нет десятков локтей воды. Бахус плыл у самого дна, четко видимый в прозрачной толще, и Стефанос нырнул отвесно, метя в широкие плечи, и наконец схватил добычу (которая явно желала быть пойманной) поперек груди, чтобы, с силой оттолкнувшись от дна, вынырнуть на поверхность. Бахус, рассмеявшись, дернул Стефаноса на себя и потянул к берегу. Едва нащупав дно, он прижался всем прохладным телом, давая почувствовать свое вожделение, поманил за собой, и едва вода стала доходить им до лодыжек, вывернулся из хватки и провел хитрый прием, попытавшись завалить Стефаноса, но тот, едва уяснив правила, удержал равновесие, и они сцепились, как два борца на арене. Бахус не был порнаем. Он был искушенным в подобных схватках воином. В пользу этого свидетельствовали и хорошо развитые мышцы, и мозоли от меча и щита, и шрамы, которыми был покрыт он весь — короткие росчерки славы, добытой в бою немалой кровью. — Откуда у тебя сандалии, которые под стать лишь недорогим шлюхам? — выравнивая сбитое дыхание, спросил Стефанос. Взятый в захват Бахус выскользнул, умудрившись при этом прижаться ягодицами ко все также твердому копью Стефаноса, и, разом оказавшись сверху, прошептал в самое ухо: — Заказал у лучшего кожевника. И, как видишь, не зря отдал за них сто драхм. Твое любопытство стоило дороже, не находишь? Что ж, Стефанос попытался — рванул изо всех сил, так, что мышцы заныли, растянувшись до предела, попытался ударить головой, но Бахус явно был опытным, и купить его на простые маневры не выходило. Они боролись, взбивая пену, а потом Бахус вдруг отпустил его, всего на два удара сердца, но их хватило, чтобы оказаться на лопатках и… Похоже, насчет игры на флейте Бахус не солгал. Потому что через мгновение стало ясно: гимн во славу Афродиты уже звучит, а флейтист явно поцелован Эвтерпой. Ну, или самим Эросом. Бахус знал, что делать — обхватывал ртом навершие члена, с силой скользил вниз, чтобы снова выпустить; водил по всей длине мозолистой ладонью, касаясь губами всего, до чего мог дотянуться: живота, бедра, отяжелевшей от непролитого семени мошонки, — и все это без стеснения, без раскаяния, с наслаждением. — Сладкий, — как только Стефанос излился ему в рот, Бахус навис сверху, бесстыдно облизываясь, накрыл собой, притеревшись твердым естеством почти до боли, и Стефанос провел ладонями по широкой спине, подгоняя его удовольствие, и без возражений принял его язык, обхватив его губами. Они катались у самой кромки воды, как дикие звери в гон, бессистемно, бесстыдно лаская друг друга, и неясно уже было, кому выпала порицаемая роль принимающего, как женщина, а кому — пронзающего, как муж. Потому что было это хорошо и дико, и сладко. Раз за разом все неистовее и ярче, как на набирающем разгул пиру, перерастающем в оргию. Будто никогда не настанет новый день, не будет последствий и тяжелой от вчерашнего хмеля головы. Когда они перемешали семя в пятый, наверное, раз, Бахус поцеловал его, особенно глубоко толкаясь языком, играя. Будто не было это случайным торжеством похоти, а чем-то большим. — Красив, как Арес, — признал Бахус, смывая семя с живота Стефаноса. — Каждый третий день декады буду ждать тебя в Коллите, дом с деревянными воротами, увенчанными лошадиной головой, расположенный почти у самых Диомейских ворот, — он вложил в ладонь Стефаноса затейливую ракушку и обернул своими пальцами его кулак. — Приходи. Еще раз коснувшись ртом истерзанных губ, Бахус исчез, будто растворившись в прибрежной пене — разом уйдя на глубину, а сам Стефанос какое-то время лежал, бездумно глядя, как высоко в выцветшем от зноя небе кружат чайки, а потом заставил себя подняться — утро почти закончилось, а у него тоже было много дел в наступившем дне. Слишком много. *** — Хлебни уксусу, — посоветовал Бак, едва Стефанос ступил в круг, посыпанный песком, где тот уже делал привычный комплекс упражнений, несмотря на то, что наверняка вернулся с первыми петухами. — Зачем? — Лицо слишком довольное. Гетера? — Нет. — О, — глаза Бака весело блеснули, — ты все-таки пошел за ней? За той, в сандалиях? Загадка стоила того? — Да, — коротко отозвался Стефанос, скидывая хитон. — Что-то ты немощен сегодня, брат. Танцовщицы иссушили тебя? — Меня? Танцовщицы? Их было всего две, неужели ты думаешь… — Берегись, — предупредил Стефанос и бросился на Бака, метя в ноги, но тот, моментально собравшись, разгадал его намерение и, ловко извернувшись, попытался взять шею в захват. Они боролись, будто на арене перед наставниками, и Стефанос быстро сосредоточился исключительно на поединке, выгнав из головы лишние мысли. Конечно, до поры. *** Прогулка на боевой биреме, устроенная знатными мужами Афин для гостей из Спарты, показалась Стефаносу скучной. Он прибыл в Афины с совершенно определенной целью, которая пока не была достигнута, потому что они погрязли в обилии симпосиумов, морских и конных прогулок, спортивных состязаний, слушаний чтецов, певцов, музыкантов, ораторов. И в оценке работ скульпторов, художников и даже гончаров. Между делом они, конечно, прощупывали почву воинского союза и условий его заключения, но как-то вскользь. Это было в духе изворотливых граждан полиса, славных не только боевыми кораблями и воинской доблестью, а и хитростью. Баку, который был далек от ведения переговоров, удалось узнать от гетеры, которой покровительствовал Константинос, один из самых влиятельных людей в Афинах, что между самими афинянами нет особого согласия, потому переговоры — пусть и предварительные — так затягиваются. Что есть еще один влиятельный муж, который пока не высказался ни за, ни против, и его голос может оказаться решающим, так как в этом году именно он один из двух выборных гиппархов, за которыми стоит знаменитая афинская конница. Стефаносу надоела эта возня, так отличающаяся от хорошей драки, от открытого столкновения, хотелось вызвать этого гиппарха на поединок, перейти к действиям. Хотелось войны, на которую афиняне не могли толком решиться. Войны, ради которой существовала Спарта. Стефанос старался держаться вежливо, но он один и еще, пожалуй, наставник, выбивший в свое время из него дурь, привычку лезть в драку, не тратя время на слова, знал, чего ему это стоило. Выбил, впрочем, не до конца — осталось достаточно для того, чтобы сохранение самообладания давалось с трудом. Он купался каждое утро, подолгу плавал вдоль скалистого берега, лежал на мелкой гальке крошечной бухты, глядя в высокое утреннее небо, но Бахуса больше не видел. Как и знакомых оттисков сандалий. Будто его странный любовник достиг желаемого и теперь оставлял следующий выпад самому Стефаносу. Вторая декада гекатомбеона подошла к концу, и в первый день третьей Стефанос решил, что пойдет искать тот самый дом. Ракушку, вложенную ему в ладонь Бахусом, он сохранил, сам не очень понимая зачем, и теперь вдруг понял, что, может, та была дана ему как пропуск на личную запретную территорию того, о котором он знал только имя и — возможно — род занятий. Кому нравилось в Афинах по-настоящему, так это Баку. Свобода большого портового города, его нравы, легкость, с которой тут относились ко всем без исключения удовольствиям, удивительно ему подходили. Стефаносу иногда казалось, что тот вообще не спит: едва колесница Гелиоса скрывалась из виду, как Бак, весь блестящий от масел и благовоний, облачался в лучший хитон и исчезал до утра, чтобы, едва рассветет, ждать Стефаноса в круге для гимнастических упражнений. Это было непреложным правилом, вбитым в них с детства: что бы ни случилось, как бы ты ни провел ночь, утром ты обязан хотя бы два часа посвятить совершенствованию тела и очищению духа. Это твоя обязанность как воина, прошедшего лучшую во всей Ойкумене школу. Вечером третьего дня новой декады он стоял у крепких деревянных ворот, обитых железом, которые распахнулись, стоило стукнуть молотком в виде конской головы. Сурового вида раб, такой черный, что казался почти незаметным на фоне сгустившихся в саду теней, поклонился Стефаносу, едва взглянув на ракушку, зажатую в ладони, и, закрыв ворота на тяжелый засов, пошел по посыпанной крупным песком тропинке. Дом из белого камня, окруженный широким патио, утопал в зелени дикого винограда и плетистых роз, где-то слышался плеск фонтана, одуряюще пахло ночными цветами, а от стрекота сверчков, почуявших, что самая жаркая пора дня миновала, в ушах стоял звон. Раб оставил Стефаноса у двух лож, вытянутых вдоль стола, поверхность которого почти исчезла под блюдами с фруктами, свежими лепешками и кувшинами с вином. В аромат цветов вдруг вплелся густой запах жарящегося мяса и кисловатый — козьего сыра, и Стефанос почувствовал, что голоден. — Не ждал, — раздалось сзади, и Стефанос, оторвавшись от созерцания сада, развернулся к глубокому провалу арки, ведущей в жилые помещения. — Разве? — он кивнул на стол, нагруженный, как корзина кухарки, идущей с рынка, и улыбнулся, разглядывая хозяина дома. — Надеялся. Но не ждал. Бахус оказался рядом, и Стефанос только сейчас обнаружил разницу в росте. На хозяине дома был надет простой черный хитон и самые обычные сандалии — ни оружия, ни украшений. Он рассматривал гостя, будто теперь мог оценить его иначе, чем тогда, в бухте, и понять о нем что-то важное. — Я рад, — наконец произнес он, обхватывая запястье Стефаноса горячими крепкими пальцами. — И буду рад еще больше, если ты мне назовешь свое имя. — Стефанос. Лакедемонянин из Спарты. Полный гражданин. На лицо Бахуса на мгновение будто набежала тень, но он тут же отогнал ее, улыбнувшись, и провел ладонью от запястья Стефаноса до самого плеча. — Бахус из Афин. Полный гражданин. — Откуда гражданин знает "игру на флейте"? — спросил Стефанос, желая выяснить все здесь и сейчас. — Разве такие забавы аристократу к лицу? — Аристократу к лицу все, что ему заблагорассудится сделать с другим аристократом — по согласию или же с рабом или метеком — без оного. В этом заключается удовольствие быть полноправным гражданином. Стефанос мог поспорить, но он пришел сюда не за тем, а потому просто склонился и поймал ртом чужие губы. Много было в ту ночь поцелуев, щедро разбавленных вином, и ласк в свете трепещущих на ветру факелов, и стонов, гулко отдающихся под высокими сводами патио, и купаний в прохладных водах бассейна, ничуть не охлаждавших кипевшую в жилах кровь. И то, о чем не принято говорить, если дело касалось двух равных по положению мужей, — тоже было. Стефанос никогда до этого не служил ножнами для чужого меча, он бы и не допустил этого дома, ни с кем, но тут, в ночной духоте переполненного удовольствиями города, это оказалось легко — принять, отдаваясь, задыхаясь от непривычной ласки, ловя губами чужие слова, в которые хотелось верить. И взять потом, одолев в короткой почти шуточной борьбе, того, кто равен по силе, сцеловать смех с его губ и заставить задохнуться от вожделения, вынудить насаживаться на пронзающее горячую плоть копье снова и снова, до короткой сладкой смерти, после которой жизнь казалась еще ярче и прекраснее. Они расстались в предрассветной серости неумолимого утра, а перед тем долго стояли у покинутых стражем ворот, не разжимая объятий, соприкасаясь губами, чувствуя, как бьется чужое сердце — почти так же быстро и жадно, как собственное. — Каждый третий день декады, свет мой, — напомнил ему Бахус. — Если захочешь. — Если у меня есть известные тебе причины отказаться, то лучше назвать их сейчас. — Не поздно? — Бахус улыбнулся половиной рта, снова прижимая к губам губы, и Стефанос, с трудом отпустив его, вышел за ворота. Его шаги гулко отражались от каменных заборов узкой улочки, домой было идти через весь город, где-то шумно провожали знаменитую гетеру — судя по гиканью и отсветам ненужных уже факелов, — а Стефаносу и вправду казалось, что нет причин, по которым двое свободных не могут наслаждаться обществом друг друга. К вечеру четвертого дня третьей декады он понял, что поспешил с выводами. *** В этот раз собрание выглядело более официально: ни одной женщины, только мужи, одетые в длинные хитоны, подчеркивающие их высокое положение, украшенные тяжелыми поясами и фибулами. Спартанцы, справедливо считавшие себя воинами, все как один были в одеждах до середины бедра, хотя украшениями — но не оружием — пренебрег только Стефанос. В глазах пестрело от пурпура, ярких золотых аппликаций и разноцветной вышивки, от камней, украшавших кубки, от венков в волосах всех оттенков эбена, от перстней, нанизанных на пальцы. Обсуждение как раз перешло к главному, и Стефанос даже успел обрадоваться, что, может, теперь, именно сегодня, они достигнут хоть каких-то договоренностей, когда в арке, ведущей в сад, появился еще один участник. Стефанос узнал бы его даже в шлеме, которыми защищали голову и часть лица всадники знаменитой афинской конницы — по ногам, хватку которых так хорошо помнил на своих бедрах, по рукам, на которых изучил каждый шрам, по посадке темноволосой головы на крепкой шее, по походке, чуть раскачивающейся, но твердой, выдающей в нем человека, много времени проводящего в седле. Но шлем тот держал под мышкой, а обычный белый хитон его был почти неприлично короток — как у самого Стефаноса. — Гиппарх! — Александр, седовласый муж, имевший огромный вес в Афинах, хитрый и скользкий, как все политики, поприветствовал вошедшего в круглый зал Бахуса, и тот, ударив кулаком в грудь, на мгновение задержал взгляд на Стефаносе, стоявшем в первом ряду. — Рад, что дела наконец позволили тебе принять участие в обсуждении. Теперь уверен, мы сможем принять взвешенное решение. — Конница застоялась, — объявил Бахус хриплым голосом, глядя Стефаносу в глаза. — Доблестные всадники Афин хотят войны. Спартанцы слаженно издали боевой клич, многократно усиленный акустикой, поднялся невообразимый шум, собрание разбилось на небольшие группы, в каждой из которых, видимо, обсуждалось почти наверняка принятое решение, а гиппарх Бахус Рамидис, тот самый, чьего голоса, похоже, не хватало собранию свободных граждан Афин, чтобы принять решение, подошел к Стефаносу. — Ты знал, — без вопросительной интонации произнес Стефанос. — Поначалу нет, но потом ты назвал свое имя. Много ли в Афинах лакедемонян? Сколько из них Стефаносов, у которых внутренняя сторона бедер и икр явно знакома с лошадиными боками, а руки — с поводьями? Достаточно ли знатных лакедемонян, свободных граждан, явно живущих войной, а не торговлей? — Ты поэтому голосовал сегодня за войну? — Ты хорош, свет мой, но в политике и на войне нет и не может быть ничего личного. Я привел войну к нашим воротам, потому что живу ею. И я, и мои всадники. — Зачем ты надел сандалии? — в который раз спросил Стефанос, хотя тут, среди чужих глаз и ушей, было не место для такого разговора, он понимал это. — Чтобы найти того, кто был мне обещан. С волосами цвета полуденного солнца, равного по положению и силе. Того, кто придет в мой дом и будет возвращаться туда при первой возможности, несмотря на войны, которые нам придется пережить врозь. Тебя предсказали пифии, едва мне исполнилось тринадцать. Каждый гекатомбеон я проделываю это: выхожу в город в сандалиях, по следам которых нужный мне придет. — И много у тебя было таких… нужных? — Подходящих? Ни одного. До этого лета. — Я думал, следы принадлежат женщине. — Как те несколько несчастных до тебя. Никто не решился прыгнуть в предсказанную мне бездну. Никто, кроме тебя. Они незаметно вышли в сад, все так же наполненный томными ароматами афинской ночи, и Стефанос вдруг сжал ладонь Бахуса — коротко и обещающе. — Значит, война? — спросил он, и в темных глазах любовника увидел зарево будущих пожаров. — Война, — согласился Бахус. — Но кто знает, может, мойры будут милостивы и сплетут нити наших судеб достаточно прочно для того, чтобы наши пути, короткие или длинные, пролегали по одним и тем же землям? Они смотрели друг на друга как тогда, у ворот сада, разбитого около белого дома почти у самых Диомейских ворот, и знали, что расстанутся на излете жаркого афинского лета, чтобы, возможно, никогда больше не встретиться, но оба верили в судьбу. И судьба не подвела — через десять лет они, держась за руки, дали клятву верности в храме Иолая, зная, что расстанутся вновь и будут расставаться, пока смогут держать меч. И что, возможно, их переплетенных мойрами судеб и клятвы хватит, чтобы не потерять друг друга и в царстве Аида. ___________________ Гиппагреты — трое 30-летних мужчин, избранных эфорами, и гиппеи, «всадники» — 300 юношей моложе 30 лет, избранных гиппагретами. Драхма — в Древней Греции драхмой называли и валюту, и единицу измерения массы. Ее название буквально переводится как «схваченная рукой горсть». Многие из развитых греческих полисов чеканили собственные монеты, имевшие разный вес. Поэтому драхма как единица измерения массы была равна 4-7 граммам. Талант — мера веса, около 44 кг. Бакчос - Кричащий. Симпосион, симпосиум - Пир с музыкантами, вином и женщинами, культурное мероприятие)) Бахус — неистовый. Эвтерпа — Муза музыки и лирической поэзии. Бирема — гребной военный корабль с двумя рядами вёсел. Оснащались таранами. Бирема могла иметь боевую башню и большой блок для разрушения корпуса вражеского корабля. Длина 30-38 м. Водоизмещение от 60 до 100 т.