Black Hydrangea

— О Боже! — Тэхён подносит два пальца ко рту, показывая, как его тошнит от разворачивающегося действия на экране. — Чувак, это только начало фильма! — «Джонни помнит свою первую фиалку на коленке как вчера, ведь это был самый счастливый день в его жизни», — Тэхён передразнивает закадровый голос из фильма. — Хрень собачья, я когда свой первый цветок увидел, чуть в штаны не наделал. В пять лет ты этого пугаешься, а не радуешься, как дебил! Запомнил ли я тот день? Да? Был ли он самым счастливым? Фигня, эти сценарии пишут люди, которые ни разу в жизни не бывали в парке Юниверсал, вот это я понимаю — самый счастливый день в моей жизни! — Молодые люди, вы не могли бы помолчать? Это вообще-то кинотеатр. Парней аж подбрасывает на сидениях из-за резкого обращения (или же из-за писклявости голоса обращавшегося). У Тэхёна закатываются глаза: ну конечно, они тут мешают маленьким девочкам смотреть очередной сопливо-розовый шедевр о страданиях, но с обязательным счастьем соулмейтов в конце. Чушь. — Напомни мне, почему мы не пошли на нового Терминатора? — уже шёпотом интересуется он у своего лучшего друга Хосока. — Потому что он — дерьмо! — А это, блять, оскароносное произведение искусства?! — Заткнись, тут играет Зендея, а она охуенная. Когда один из твоих лучших друзей — фанат, остаётся только разводить руками и соглашаться на все его причуды. Как бы Хо ни отпирался и ни бил себя в грудь, утверждая, что это не так, они с Чимином уже давно спалили его секрет, а именно — кучу эдитов из фотошопа, где к торсу Человека Паука приделано его лицо. Тэхён ненавидит романтические комедии о соулмейтстве. Точнее так: он ненавидит само соулмейтство в целом, потому что его родственная душа, судя по всему — отбитый псих.

***

Низкопосаженные драные джинсы открывают вид на выпирающие тазовые косточки и резинку таких уже мейнстримных кельвинов. Он смотрит на себя в зеркало и фыркает: почему это так нравится фанаткам? В обычной жизни он носит максимально закрытую одежду, чтобы избежать косых взглядов окружающих, но на концертах он почти всегда по пояс голый, либо же в майке с глубоким вырезом. Тэхён рассматривает рисунки на теле, скептично хмыкая: он помнит, как появлялся каждый — ну просто невозможно забыть ту адскую боль. — Выгляжу как чёртова клумба, — он проводит подушечкой пальца по крошечному цветочку сирени у себя на соске и морщится — этот появился три дня назад. Кажется, его суженый проколол сосок. — Тэхён, на сцену! — их концертный директор Юнги неодобрительно вскидывает бровь: все так делают, когда застают его за «любованием». — Иду. Они знают друг друга слишком хорошо. Группе уже десять лет, а ощущение, будто они начали бренчать первые аккорды в гараже его бабушки только вчера. Теперь же, спустя столько лет, он выходит выступать на многотысячный стадион, плечом к плечу с лучшими друзьями, и видит, как море их фанатов в полный голос поет написанные им же песни. Они действительно звёзды; ну, настолько, насколько вообще можно быть звёздами рока во времена, где все прутся от попсы и рэпа. — Я хочу посвятить эту песню самому важному человеку в своей жизни. Эй, предназначенный… — Тэхён перехватывает гриф гитары покрепче и, обернувшись, кивает Хосоку, который бьёт палочки друг об друга, давая отсчёт, и они начинают играть их, пожалуй, самую известную песню. —Пошёл ты к чёрту, соулмейт, — поёт он и широко улыбается.

***

— Ты должен ему сказать, он твой друг. — Именно потому, что он мой друг, я сделаю это после окончания тура. — Джин! Тэхён толкает дверь, прерывая чужой диалог. В гримёрке вся группа, менеджеры и пара звуковиков, плюс ещё несколько человек из самого доверенного стаффа. — Что и кому должен рассказать Сокджин? Повисает неловкая тишина, прерываемая лишь тиканьем огромных часов на стене и потрескиванием гримёрных ламп. — Ничего важного, забей, — Сокджин улыбается, и эта улыбка лучше всего говорит о том, что он врёт. — Ага, да я, по-вашему, идиот? Дай угадаю, ты не хочешь говорить что-то во время тура одному из своих лучших друзей, и так как до моего прихода двое из них сидели рядом с тобой, вероятно, человек, о котором идёт речь — это я. А если это секрет, от которого ты меня оберегаешь, значит, это что-то связанное с предназначенностью. Ты встретил соулмейта? Сокджин виновато опускает глаза; все в комнате стыдливо отводят взгляд от Тэхёна, как от прокажённого. — Камон, ты мой лучший друг! Я что, по-твоему, мразь и не смогу порадоваться за одного из самых близких мне людей просто потому что, судя по всему, мой соул хуй на меня клал? — он по очереди зло сверлит взглядом своих друзей. — Я что, был уродом и заставил вас так думать, когда Чимин встретил Юнги? Да я радовался больше всех! — А потом напился в стельку и рыдал у меня на руках, — Хосок сначала говорит, а потом думает. — Бро, прости. — Да это не потому, что я не рад! А потому что меня всё ещё расстраивает то, что я выгляжу как ёбаный холст, облитый краской! Он не хочет слушать оправдания друзей. Знает, что перегибает, но всё равно уходит, хлопнув дверью. Да, он бедный и несчастный, и больше, чем он сам, никто его не жалеет. Да, он ревнует и завидует, но он всегда заталкивает всё это себе в глотку, стараясь не пихать всем в лицо свою желчь и ущербность. Но её, блять, не спрячешь: она вот, цветёт дикой розой над его губами, очерчивает плетением из фиалок и камелий глаза, огромным гладиолусом виднеется на щеке. И эти цветы по всему телу. В мире, где цветки появляются от ранений, он больше всего на свете хочет посмотреть в глаза своей пары и понять, что с тем происходит и почему он так его мучает. Люди, у которых есть ген родственности, берегут себя как могут, боясь доставить хоть малейший дискомфорт своей паре. Чем сильнее травма, тем медленнее сходит цветок: у Тэхёна гладиолус уже около двух лет. Он сначала ужасно волновался, его пугала мысль, что его соула избивают, а сознание рисовало страшные картины. Он как раненный зверь метался в поисках пары, желая помочь, а потом понял, что цветы расцветают примерно в одно и то же время, а самые яркие появляются по вечерам с определёнными интервалами, пока на костяшках пальцев после этого всегда виднеются ромашки. Хосок предположил, что его предназначенный либо боец, либо имеет опасную работу. Со временем страх прошёл и пришло отчаяние: ему было больно, ужасно больно — говорят, вторая половина забирает часть первой, а значит, Тэхён получал двойную отдачу. За что его так ненавидели? Зная, что кто-то по твоей вине страдает, продолжать мучить? Зачем? Когда-то давно он мечтал об их встрече, ему снились яркие сны, в которых он кого-то обнимал. В те годы Тэхён любил книги о предназначенных и писал ванильные розовые стихи. Так, кстати, и зародилась их группа. Чимин нашёл тетрадку с записями: сначала ржал с полчаса, а потом предложил показать Хосоку из класса постарше, мол, тот вроде музыку пишет. Хосок почитал и сказал, что из этого вполне себе что-то выйдет, и притащил Сокджина в гараж, где бабушка Тэхёна разрешила ему сделать свой мини-спортзал. Туда же переехала хосокова барабанная установка, Сокджин принёс электрогитару, а Чимин на День Рождения выпросил у отца бас. Тэхён до сих пор шутит, что у того просто слишком короткие и пухлые пальцы для гитары с шестью струнами: сам же он потратил не один год, чтобы научиться играть на соло-гитаре, и ходил к преподавателю по вокалу. Так и бренчали то на школьных дискотеках, то по вонючим пабам. … Популярность пришла вместе с цветами и осознанием, что от него отказались. Песни из розовых соплей превратились в злые, разрывающие душу багровые реки. Ему было всего девятнадцать, когда жизнь разделилась на до и после.

***

— Прости, — он подходит со спины и обнимает за талию, утыкаясь носом меж лопаток. — А ты меня, — Сокджин гладит его по предплечью. — Расскажи о своем соуле? — Он парень, — они оба смеются, потому что знатно издевались над Чимином в своё время. — Он высокий, умный и очень красивый. — Где вы встретились? — В строительном магазине, — Сокджин заходится смехом, похожим на крики чаек. — Я покупал верёвку, хотел ночью связать Хосока, чтобы он перестал наглаживать себя во сне. У их барабанщика действительно есть странная привычка гладить себя по ночам, и иногда — болтать. Раньше, когда они жили в хостелах или в одних отельных номерах, с этого угорали все и всегда; сейчас же у них достаточно денег, чтобы жить по отдельности, но в этом городе не хватило номеров, и эти двое вытянули короткие спички. — Его зовут Намджун и он спортивный менеджер, а ещё завтра у нас свидание. — Ты посмотрел в его корзину? А то вдруг там скотч, бечёвка и набор ножей! — Там было девять тюбиков суперклея. Я сначала решил, что он олдскульный нарик, но Намджун засмущался и сказал, что это чтобы клеить очки — он их всё время ломает. — Тебе так повезло! Но ему ведь действительно повезло; как только Намджун скажет: «Я люблю тебя» — цветы перестанут появляться и исчезнут все, кроме самых последних. Тэхён бы всё отдал за такое счастье. Он выходит на сцену под крики толпы и, не успев подойти к стойке микрофона, сгибается пополам, теряя сознание. А приходит в себя на больничной койке с дюжиной пионов на ребрах и геранью на носу.

***

Ему не нравится: слишком много людей и шума, и если на своих концертах или на концертах друзей-музыкантов он этим наслаждается, то здесь смотрит на всех этих крикунов с видимым осуждением. Яркий свет режет глаза, а противная механическая музыка раздражает уши. — Как это вообще кому-то может нравиться? Чимин, который сидит рядом и восторженно попискивает, пихает его локтём. — Выключай свой режим зануды! Издревне известно: людям нужен хлеб и зрелища, и чем тебе ММА не гладиаторские бои? Разве что львов на ринг никто не выпускает. — Это просто мужики, которые бьют друг другу рожи. — Очень горячие мужики, — вносит поправку Чимин, за что получает уже от сидящего с другой стороны Юнги. — У них же могут быть соулмейты, которые это чувствуют? — По правилам запрещено драться, если ты ещё не встретил предназначенного. Да и идут в такие виды спорта в основном те, кто родился без гена или у кого соул умер. Каково это, когда ты вообще один? Тэхён хотел бы узнать, вот честно. А вот почувствовать смерть своей второй половины души — нет. Говорят, тебя выворачивает наизнанку, и ты больше никогда не сможешь быть полноценным. Умирает вторая часть эмоций, всё становится вполовину: счастье, радость, любовь. Ты, в принципе, живёшь вполсилы. Как бы Тэхён ни винил того мудака, что расписывает его под хохлому, он хотя бы знает, что тот жив. — Сегодня бьётся подопечный Намджуна. Я прогуглил, этот парень реально отбитый, на каждый бой идёт как на последний, — в зале гаснет свет, и ведущий слишком пафосно объявляет бойцов. Сначала появляется мужчина за тридцать, европейской внешности и в синих шортах. Он выходит на ринг и поднимает руку, чтобы поприветствовать зал, который взрывается криками. На противоположный край поднимается фигура в халате. Сначала ничего не происходит: он что-то говорит человеку, стоящему у края ринга, а потом скидывает своё одеяние. Зрители сходят с ума, а ведущий ревёт в микрофон: — Голд Бой — Чон Чонгук! У Тэхёна внутри что-то обрывается. Он не может рассмотреть лицо в деталях, даже несмотря на то, что это ВИП сектор: он всё равно слишком далеко, но и взгляд оторвать не может. Крепкий, поджарый, с мощной мускулатурой и почему-то заклеенной чёрным тейпом левой стороной груди. Он красивый, даже такой немного расплывчатый из-за расстояния, но это всё равно видно. Чонгук обводит взглядом зал, мажет им по Тэхёну и, даже не заметив, смотрит дальше. Ведущий что-то говорит, Чимин транслирует свои мысли насчёт боя и бойцов, а у Тэхёна вакуум в голове. Кто этот человек? И почему сердце так срывается с привычного ритма? Бой начинается, бойцы кружат друг перед другом, будто танцоры. Первым наносит удары Чонгук: резкие, короткие, они вмиг достают противника, заставляя того ставить блоки. Проходит пара минут, и в ответ идёт боец в синих шортах, сначала безуспешно, а потом происходит это: он присаживается и бьёт снизу. Удар прилетает точно в челюсть, голова Чонгука отклоняется назад, а Тэхён чувствует боль в том самом месте, бессознательно касаясь нового расцветающего цветка. Как проходит бой, он не помнит, ощущая только дикие вспышки. Никто даже не замечает, как он морщится и скулит — все слишком захвачены происходящим на ринге. — Это нокаут! — кричит Чимин. С трудом получается поднять голову и увидеть, как рефери поднимает вверх руку Чонгука. У того пол-лица в крови, но он улыбается, радуясь своей победе. — За что? — тихо шепчет Тэхён.

***

— Тэ, — Чимин гладит его по волосам. Они находятся в одном из помещений спортивного стадиона; врач прикладывает лёд к его лицу. — Чонгук. Он мой соулмейт. Джин ахает, рука Чимина замедляет свой ход, а Юнги с Хосоком с неверием смотрят на него с потёртого дивана. — Ты уверен? — Абсолютно. Джин, ты можешь попросить Намджуна провести меня к нему? — Да, конечно, — Сокджин трясущимися пальцами достаёт телефон и взволнованно просит свою половину помочь им. Его ведут по коридору под руки: Тэхён не сопротивляется, понимая, что реально не может справиться с этой задачей самостоятельно. В помещении, куда они заходят, мягкий жёлтый свет и кожаные кресла; на одном из них сидит Чонгук, раны которого уже обработаны. Он, откинувшись на спинку, безучастно смотрит на вошедших: Намджун подскакивает со своего места и кидается проверять Сокджина — тот, наверное, напугал его взволнованным голосом во время звонка. — Намджун сказал, что вы ребята из «LOITA — Lack of oxygen in the airborne», — можно свихнуться, пока выговоришь. Я знаю пару ваших песен, но простите, не фанат, но мне приятно, что вы пришли на мой бой. — Можете выйти, — Тэхён не говорит, а хрипит: — Все! Хосок спешно подталкивает собравшихся к выходу, пока Чонгук начинает ёрзать, собираясь спросить, что происходит. — За что? — наконец-то задаёт этот вопрос. Он столько раз представлял этот момент, но выходит куда более жалко, чем в мечтах. — Эм, ты о чём, парень? — Что такого должно было произойти в твоей жизни, что ты согласился калечить собственного соулмейта? — Эй… — Тэхён не даёт ему и слова вставить. — Мне было девятнадцать, когда это началось! Знаешь, каково это, посреди вечеринки начать корчиться от боли? Я иногда собственную кожу на лице не вижу, потому что эти чёртовы цветы распускаются друг на друге! Что ты за человек такой! Что я тебе сделал! — слёзы неконтролируемо скатываются по щекам: его ведёт от пережитого и той бури, что творится в груди. — Эй, парень, я не знаю, о чём ты, но не смей говорить мне о моём предназначенном, — Чонгук рычит, поднимаясь на ноги, и подходит вплотную.  — Слышишь, не смей! — Ты идиот? Ты что, не чувствуешь? Я твой предназначенный, и я буду говорить, потому что мне правда интересно, каким мудаком нужно быть, чтобы творить такое, — его хватают за грудки и встряхивают. — Ты, наверное, наркотиками обдолбался, так же у вас: секс, наркотики и рок-н-ролл? Я не знаю, что с тобой происходит: судя по твоим цветам, тебе реально не повезло, вот только мой предназначенный не ты, мой соулмейт давно уже мёртв. Получается только хлопать глазами и открывать рот, он не мог ошибиться! Он чувствует его с первой секунды — все цветы расцветали ровно в том месте, где были удары. Тэхён беззащитно смотрит на парня перед собой, а потом, схватив канцелярские ножницы, лежащие на столе, выкручивается и неглубоко колет чужое предплечье. Чонгук неверяще смотрит на свою руку, по которой скатываются алые капли, а потом переводит взгляд на чужую, на которой в том же месте распускается такого же цвета флокс. — Недавно ты проколол левый сосок. У тебя бои чаще всего в пятницу, полгода назад тебе три раза подряд ломали нос. Ты профессионально занимаешься этим примерно семь лет. — Это можно найти в интернете. — И это? — он пихает новый цветок к чужим глазам. — Я не понимаю, — Чонгук садится в кресло и устало трёт лицо. — Ты не можешь быть моим соулом, он мёртв, умер десять лет назад — это подтвердили врачи. — Как может быть, что ты — моя родственная душа, а я твоя — нет? — Я не знаю, хочешь проверь? — он кидает взгляд на всё ещё зажатые ножницы в чужих руках. Тэхён и без слов всё понимает. Он режет палец, пуская кровь. — Ничего, как и последние десять лет, — Чонгук демонстрирует девственно чистые руки. — Но я ведь чувствую тебя! — А я тебя — нет.

***

Они сидят в приёмной центра исследования предназначенных пар, стараясь не смотреть друг на друга. Сюда их затащили фактически насильно: у Тэхёна был нервный срыв, и он загремел в больницу, а Чонгука после очередного боя чуть не убил Чимин, поняв, что это не шутка, и что тот действительно соулмейт Тэхёна. — Мистер Чон, мистер Ким, — врач жестом приглашает их в кабинет и предлагает сесть. — Лично в моей практике такое встречается впервые: по тестам вы, мистер Чон, действительно соулмейт мистера Кима, — у Чонгука в ужасе распахиваются глаза. Он с болью смотрит на Тэхёна, который горько усмехается, мол: «Я же говорил». — Но вы, мистер Ким, не являетесь парой мистера Чона. — Как это? — хочется рассмеяться, он что — ошибка? Это осознавать ещё тяжелее. — Мы сопоставили ваши биографии и исследования, и пришли к выводу, что ваша связь была оборвана. Мистер Ким, что случилось, когда вам было шестнадцать лет? — Тэхён не сразу понимает, что у него спрашивают, а потом картинно распахивает глаза.  — Мы с родителями попали в аварию — у меня была травма грудной клетки с нарушением работы сердца, и я чуть не умер. — Вы умерли. На некоторое время сердце остановилось, технически, вы были мертвы, и связь разорвалась. Мистер Чон, покажите. Чонгук, как марионетка, поднимается по команде и, вздёрнув футболку, показывает чёрную гортензию прямо под сердцем. Руки без спроса поднимаются и прикасаются к этой страшной метке. Цветы теряют свой цвет, когда соулмейт умирает. — Десять лет назад ночью я проснулся от страшной боли. Она расцвела и почти сразу почернела. — Но я же жив, — у Тэхёна еле хватает сил произнести эти слова. Он столько лет злился на своего соула, даже не думая, что тому пришлось ещё тяжелее, чем ему. — Такие случаи уже были: иногда связь восстанавливалась, а иногда нет. Вы можете попытаться сойтись и ждать, что всё наладится, как ни крути — вы всё ещё созданы природой друг для друга. И, мистер Чон, я думаю, вам нужно оставить своё опасное увлечение — вы можете однажды просто убить своего соулмейта. — Да, конечно, — Чонгук опускается обратно на своё место. Его руки безвольно падают на колени: он выглядит таким разбитым и несчастным, что Тэхёну хочется дотронуться до него, чтобы принести облегчение. Только в их случае это не сработает. — А если мы признаемся друг другу в любви, у него пропадут цветы? — он с горечью смотрит на цветы на чужом лице. — К сожалению, нет, это как электрическая цепь — она состоит из двух проводов, по одному ток идёт к потребителю, по другому — возвращается обратно. Если разорвать такую цепь, ток идти не будет. Так и ваша связь: она не может работать только на одном целом проводе. Но если вы больше не будете калечиться, цветы со временем исчезнут, вы же знаете. Они выходят из больницы молча, молча останавливаются на крыльце. Чонгук вытаскивает пачку сигарет и закуривает одну, предлагая и Тэхёну. Тот повторяет его действия. — Ты же спортсмен, тебе нельзя курить. — А ты певец, тебе в идеале тоже. — Справедливо. И снова молчат. — Я редко курю, только когда тоска съедает изнутри. Понимаешь, я десять лет думал, что ты мёртв. — Прости, — Тэхёну действительно хочется извиняться: сейчас все его цветы кажутся такой мелочью в соотношении с тем, что пережил этот человек. — Ты ни в чём не виноват, это я должен извиняться за всю боль, что причинил тебе. — Ты же не знал.

***

Они расходятся в разные стороны, просто оставив свои номера и без слов прося время друг у друга. У Тэхёна впереди тур, у Чонгука — слишком важные решения и перемены. Ему предстоит отказаться от дела всей своей жизни. Группа отыгрывает ещё три концерта, и только после этого Тэхён пишет простое и лаконичное «Привет». Друзья к нему относятся ещё более бережно, чем раньше, будто он — хрустальная ваза с трещиной. Тэхёна это бесит, и всё накопившееся в душе раздражение он рассказывает Чонгуку, потому что тот понимает. Они переписываются каждую свободную минуту, а перед сном подолгу говорят по телефону. Действительно родственные души — у них столько общего, что аж пугает. Хочется одновременно плакать и смеяться, ощущение, что ты повис где-то между: и взлететь не получается, но и обратно на землю уже не вернуться. Они общаются, но так и не решают, что делать дальше, пока в один из дней Тэхён не берёт трубку с высветившимся на экране уже выученным наизусть номером и слышит тихое и неуверенное: — Я хочу попробовать. И они пробуют. Сначала осторожно, боясь оступиться и навредить, ведь у каждого за спиной огромный рюкзак, полный боли, в которой оба не виноваты. Чонгук встречает его в аэропорту спустя три месяца по окончании тура и неуверенно обнимает, а Тэхёну хочется плакать, потому что в этих руках он чувствует себя на своём месте. Их первый поцелуй неловкий и слишком слюнявый. Их первый секс жаркий и страстный. Они съезжаются спустя ещё полгода: Чонгук становится детским тренером, а Тэхён больше не пишет песни о ненависти. Его цветы тускнеют, и порой он даже скучает по их ярким окрасам. Но Чонгук не даёт забыть, каково это, потому что неуклюжий и всё время то спотыкается, то режет пальцы, когда в очередной раз решает приготовить им ужин, что обычно получается из рук вон плохо. А потом он часами гладит новый цветок, целует его и будто умоляет исчезнуть с кожи. — Это ничего, — говорит в такие моменты Тэхён, ласково целуя его в лоб. — Главное, что мы вместе. В утро воскресенья, когда у Тэхёна нет репетиций или записей, а у Чонгука тренировка только вечером, они лежат, переплетя конечности, и нежатся теплом друг друга. Тэхён пальцем водит по чёрным соцветиям гортензии и понимает, что ему больше не жаль. Да, их история грустная, но ведь со счастливым концом. — Я люблю тебя, — Чонгук говорит это еле слышно, с придыханием, и смотрит своими невыносимо глубокими глазами в самую душу. — А я тебя. Цветы не уходят, но в сердце штиль и спокойствие: они и без обратной связи счастливы и любят друг друга. Тэхён понимает, что готов пройти через всю боль ещё раз, чтобы быть снова здесь и сейчас с этим невероятным человеком.

***

— Тэ! — У Чонгука след от кофе на белой футболке и нахмуренные брови. Тэхён хохочет с его внешнего вида: ему не стыдно, он просто обнял своего парня, и кто ж виноват, что тот от неожиданности пролил на себя кофе?  — А ну прекрати смеяться! — Чонгук разворачивается в его объятьях и, подхватив за бёдра, заставляет обвить себя ногами. Тэхён только проснулся: из одежды на нём лишь боксёры и фенечки на руках. Они оба тёплые, домашние и уютные. Чонгук усаживает его на столешницу, сразу принимаясь исследовать шею и ключицы губами. Это заводит с пол-оборота: Тэхён ёрзает, стараясь притереться ближе, и хрипло стонет. Иногда ему кажется, что Гуку достаточно просто посмотреть на него, чтобы довести до оргазма. Дыхание учащается, а голову заполняет лёгкий туман. Но вдруг приятные ощущения исчезают: он нехотя открывает глаза и с обидой смотрит на свою вторую половину. Чонгук выглядит испуганным, и это вмиг поднимает волнение и в нём. — Гук-и, ты чего? — Твоё бедро, — Тэхён непонимающе скашивает взгляд на ногу и видит дорожку крови, бегущую из царапины, и нож, лежащий рядом. Он так увлёкся в процессе, что не заметил, как зацепил лезвие, надрезавшее его кожу. — Эй, это всего лишь царапина, ничего страшного, — но Чонгук его будто не слышит, отстраняется и одним рывком стягивает собственные треники. Они оба немеют: на том же месте, что и порез, на чонгуковом бедре цветёт лаванда. Тэхён дрожащими руками поднимает футболку и видит абсолютно чистую кожу у Чонгука на груди. Слёзы катятся градом — это так больно и так прекрасно, что сложно дышать. — Я люблю тебя, Тэ, я так тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, больше всего на свете, — Чонгук смотрит на его лицо как завороженный. Тэхён понимает почему: он спрыгивает и несётся в прихожую, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Цветов больше нет, только один маленький жасмин на фаланге указательного пальца, который он получил позавчера после того, как Чонгук не очень удачно открыл консервную банку. Больше нет боли, есть только любовь, с порванным проводом или целым.