Maybe I, maybe you

Maybe I, maybe you — Scorpions

Паника накрывает в самый неподходящий момент: набатом бьет в голове, разрывает сознание и лишает способности мыслить связно. Цзинь Лин тут же подскакивает, вытягивая спину в идеально ровную линию, и затравленно оглядывается. Подрывается на ноги, неуклюже поднимается из-за стола под удивленными взглядами адептов из Гусу Лань и сбегает в свою комнату. Сердце стучит, словно умалишенное, и бешено врезается в ребра. Цзинь Лину кажется, что он не может вдохнуть — горло будто опухло и совсем не пропускает воздух. Он негнущимися пальцами отгибает ворот ханьфу и впивается ногтями в грудную клетку, только и это не помогает. Хочется то ли плакать, то ли кричать. Но поперек горла словно встает комок, и Цзинь Лин только хрипит, губами хватая воздух. По телу пробегает крупная дрожь: зарождается на кончиках пальцев на руках и волной поднимается к голове, расплескивается пеной конвульсий. Цзинь Лин осознает, что двери в его комнату все еще не закрыты, и, когда створки схлопываются с громким стуком, сползает по ним на пол. Цзинь Лин так ужасно устал. Он любит, правда любит время от времени присоединяться к ночным охотам, которые собирает его старший дядя. Такие дни, как этот, позволяют Цзинь Лину сбежать из ненавистного собственного ордена. Он даже готов во всеуслышание признать чертового Вэй Усяня дядей, готов отправиться на учебу в Гусу и каждый день переписывать весь бесконечный свод правил, готов сделать все, что угодно, чтобы только не оставаться в Ланьлине! Цзинь Лин ведь с детства больше любит цветастую и шумную Пристань Лотоса, чем пышущую позолотой Башню Кои, так почему именно он сейчас возглавляет орден Цзинь? Пусть бы старейшины и оставшиеся внебрачные дети Цзинь Гуаньшаня перегрызли друг другу глотки. Цзинь Лин не хочет во всем этом участвовать. Цзинь Лин так чертовски устал, потому что в Башне Кои он совершенно одинок. Невыплаканные слезы душат горло, но дать им волю Цзинь Лин не может. Потому что где-то за стенкой как раз сейчас смеется Вэй Усянь, потому что за другой наверняка уже тревожно прислушивается к звукам Лань Сычжуй. Лань Сычжуй вообще слишком проницательный, и не то чтобы Цзинь Лину это не нравилось — нет, пожалуй, он просто хочет побыть один?.. На самом деле это — последнее, чего хочет Цзинь Лин. В груди сворачивается опасным зверем пустота, которая неминуемо начинает выгрызать его изнутри. Он так привык врать всем и каждому в ордене, что разучился говорить правду самому себе: Цзинь Лин ни за что не признает, что ему до дрожи хочется, чтобы к нему пришел кто-то и обнял теплыми руками. Иногда ему снятся эти самые теплые руки, и Цзинь Лин изредка позволяет себе лелеять надежду, что это руки его мамы. Последняя мысль становится контрольной точкой, и перед глазами все плывет. Его начинает трясти — крупно, сильными толчками. Так, что дверь, к которой он все еще прислоняется, жалобно скрипит и содрогается. Боль ментальная сводит судорогой мышцы болью физической, и Цзинь Лин бьется, бьется отчаянно о прутья своей золотой клетки, которой кажется, пусть на какой-то миг, комната. Вдруг как из-под воды слышится: — Молодой господин Цзинь, у вас все в порядке? Глава Цзинь?.. — кричит кто-то из его адептов, кто видел его побег. Цзинь Лин снова хватает ртом воздух, потому что обращение «глава Цзинь» он ненавидит даже сильнее, чем «юную госпожу». Его голова особенно сильно откидывается на дверь, и грохот раздается такой, что в ушах тут же звенит. Цзинь Лин, на самом деле, этого даже не замечает, только вот дверь почему-то распахивается и кто-то ахает приглушенно. — Цзинь Лин?! — восклицает другой голос, и это обращение и этот голос Цзинь Лину нравится больше. — Черт!.. Сил говорить нет, только колотит чуть тише, но Цзинь Лин все еще не может прийти в себя. Нет сил повернуться и посмотреть на говорящих, даже спину держать прямо невозможно, поэтому Цзинь Лин оседает и заваливается на пол на бок. Снова приглушенные голоса, и только чьи-то руки подхватывают с двух сторон, подтягивают наверх, поднимая. Руки не теплые, скорее, прохладные; быть может, потому что перед носом мелькают белые рукава, и поэтому мозг проводит параллель с прохладой. Но как только эти руки переносят его на мягкую постель и окольцовывают осторожными объятиями, становится чуточку спокойно. Цзинь Лина все еще потряхивает, но картинка перед глазами светлеет и проявляется, чтобы за миг исчезнуть насовсем. Цзинь Лин возвращается в сознание урывками, и голова раскалывается, словно ее пронзают раскаленными прутьями. Он не может поднять голову, чтобы разглядеть своих — он не побоится этого слова — спасителей, но Цзинь Лин и так знает, кто это. У кого еще могут быть такие белоснежные одежды и столь сильные руки? Цзинь Лин дергается на мгновение и хрипит что-то невнятно, и его мимолетно гладят по голове. Он снова растекается, позволяя себе побыть слабым; потому что быть слабым он может позволить себе только с этими людьми. — Молчи, — тихо вздыхает Лань Цзинъи и пристраивает подбородок на макушке Цзинь Лина. — Все прошло, — вторит ему Лань Сычжуй и крепче сжимает руки. На языке вертятся тысячи благодарностей, которые Цзинь Лин, конечно же, не озвучит, но Ланям этого и не нужно. Они ведь такие… праведные и благородные. Они ведь всем помогают… — Цзинь Лин, — сурово произносит Лань Цзинъи. — Хватит думать. Я слышу, что у тебя мозги скрипят. Цзинь Лин издает задушенный смешок и прикрывает глаза. — Мы с тобой, — шепчет Лань Сычжуй. — Мы с тобой, Цзинь Лин. И он наконец-то выдыхает, давая волю слезам.

Все, что тебе нужно, — это услышать Голос своего сердца. В мире, наполненном болью, Кто-то зовет тебя по имени.

Пока Цзинь Лину достаточно, что кто-то зовет его по имени.