Спор

— Апостол, чего такой кислый? Серёжа Муравьев-Апостол вздрогнул от прилетевшего ему точно между лопаток скомканного бумажного листа и, недовольно морщась, обернулся на метнувшего его Пестеля. Паша оскалился во все тридцать два и облокотился спиной на дымоход. Нагретая крыша престарелого дома в центре Питера потрескивала от солнца. Пятеро веселых питерских студентов дружно прогуливали на ней пары, закупившись парой бутылок дешёвого шампанского — «Да пошёл ты, Серж, не развалимся, у нас стипендии не резиновые» — и разлив его по вульгарным пластиковым стаканчикам. Шестой, не особенно весёлый студент, сидел, свесив ноги сквозь прутья заборчика на краю крыши, и нарушал все возможные правила безопасности. Первое правило — не поворачивайся спиной к Паше Пестелю. Второе правило — не соглашайся на сомнительные идеи Кондраши Рылеева, когда на него накатывает вдохновение. Если опустить все правила, которые Серёжа нарушил в процессе обретения таких друзей, то каким-нибудь трехзначным пунктом будет идти «Не сиди на самом краю чертовой крыши», но это было уже неважно. — Отстань, Паш, пей своё шампанское, пока Рюмин до него не добрался. Серёжа не успел вернуться к созерцанию проспекта внизу, как рядом материализовался упомянутый Рюмин. Бестужев. Миша, для друзей, собутыльников и бабули — Мишель. Как всегда с широченной улыбкой, взъерошенными вихрами и стаканчиком дешевого шампанского в руке. Уселся, пихнул Апостола локтем под рёбра и радостно ухмыльнулся. — Да хватит тебе париться! Милорадович нас всех в гробу видал в белых тапочках и с зачёткой на груди, Серж, он твоего отсутствия на паре даже не заметит. — Да плевал я на Милорадовича, — вздохнул Серёжа — у меня просто херовое настроение, Миш. И этот ваш «Южный берег», честно, дрянь ещё та... — добавил, подумав. Рюмин возмущённо цокнул и залпом осушил стаканчик. — Нихрена ты, друже, не понимаешь... Это же — атмосфера! Это — богема, mon ami, это дух приключений! — Ой, остынь, — Серёжа не выдержал и улыбнулся, ероша Мишелю волосы. Тот покачивался под одному ему слышную мелодию. Позади них на крыше Рылеев наседал на Пестеля с какой-то очередной безумной идеей, шарил по карманам в поисках листка, куда её записал, горячился. Паша задумчиво доламывал в руках пустой стаканчик. Каховский в своём неизменном чёрном пальто что-то вдохновенно рассказывал Трубецкому. Трубецкой флегматично курил. Апостол со вздохом отвернулся обратно к проспекту, миновав взглядом мишины удивленно приподнятые брови. — Да всё нормально, Миш. Просто... не хватает чего-то, что ли. Забей. Фигня всё. — Нет уж, колись теперь, так не пойдёт! — возмутился Миша, откуда-то доставая второй стаканчик и насильно впихивая его Серёже в ладонь. — Ладно, сам напросился. Вот, смотри, — Апостол обвёл широким жестом крышу и проспект — красота, скажи? Друзья. Апрель. Погода в кои-то веки чуть лучше, чем на Северном полюсе, — отхлебнул шампанского и поморщился — шампанское это несчастное. Идиллия! — ...да нормальное шампанское, Серж... — Палёное, отвечаю. Так вот. Всё вроде бы отлично, но... чего-то тут недостаёт. Нет, не водки, не начинай даже. Сейчас прозвучит по-идиотски, но в такую погоду хочется какой-то... романтики, что ли. Серёжа замолк, сам собой недовольный, ожидая, когда Рюмин начнёт ржать. Но тот только шире ухмыльнулся и задумчиво покачал головой. Тем временем позади них у дымохода разыгрывалась бурная дискуссия: Кондратий в процессе своих поисков выяснил, что его листочек Пестель в качестве снаряда запустил в Серёжу, и цветисто ругался. — А черт тебя знает, дружище. Может, ты и прав, — наконец выдал Миша, а через секунду его лицо озарилось такой счастливой улыбкой, какие бывают только у людей, не замышляющих ничего хорошего. — Так чего ты сидишь и ноешь тогда? Пойди да порешай этот вопрос. Давай так... — Нет. — Да подожди ты, ты ж ничего ещё не знаешь! — Не-ет, что бы там ни было — сразу нет. — Да почему? — Ты предложишь какую-нибудь авантюру. Опять. — Но в этот раз я собираюсь в ней участвовать! — Ты всегда участвуешь, и это нихрена не спасает. — Обижаешь. — Факты, Мишель, факты. — Твою ж мать, Серж, ты хочешь плесенью покрыться или найти себе кого-нибудь? — взорвался наконец Рюмин. Апостол прикрыл глаза и обреченно выдохнул. — Фиг с тобой. Валяй. — Итак — Миша сверкнул глазами, как мальчишка, проведавший, где мать спрятала варенье — внимай и восхищайся. Мы оба будем искать себе пару — потому что мне тоже временами тоскливо — и мы, конечно, подцепим лучших — эй, я не вижу энтузиазма на твоей физиономии — окей, ты ещё не слышал главного, — Рюмин сделал эффектную паузу, слишком её затянул, поймал насмешливый взгляд Серёжи, закатил глаза и докончил торжествующе — Мы сделаем это на спор! За... да хоть месяц! Проигравший... ну, скажем, приглашает на свидание Романова. Серёжа подавился шампанским. — Извини, какого именно Романова? Если старшего, то я пас, пошло оно... — Младшего, младшего, успокойся, это грозит тебе в худшем случае нудной лекцией. Апостол мученически взглянул на друга. — Тьфу ты... — Соглашайся, соглашайся! Ну, спорим! Или проиграть боишься? Брось, да если ты захочешь — все девчонки твои! — загоревшийся своей идеей Миша успокаиваться, судя по всему, не желал. — Бля, я об этом пожалею...