Спор

О том, что пошёл на «очередное заседание общества анонимных алкоголиков», как назвал вышеупомянутое событие Трубецкой, Серёжа не пожалел. По крайней мере, поначалу он не жалел. В сборе была вся шестёрка. Пестель, как и обещал, принёс водку; Рылеев, на квартире которого собирались, достал блокнот со стихами; Трубецкой, немного поломавшись для виду, принёс гитару; Каховский захватил шампанского и двухлитровую бутылку колы, чтобы водке не было грустно. Намечался прекрасный вечер. Серёжа со вздохом откинулся на спинку продавленного дивана на рылеевской кухне и отхлебнул шампанского. В этот раз он даже не стал спрашивать, что это за марка — меньше знаешь, крепче спишь. Прошло уже часа два, и все развеселились. Кондратий прочёл несколько сонетов, пару матерных эпиграмм — одну на Пашу — и отрывок из поэмы. Пестель и Каховский увлечённо крыли матом Конституцию, а Трубецкой настраивал свою гитару. Больше всех веселился Миша — он вспомнил сомнительные фокусы, которым его кто-то когда-то якобы учил, и закончил тем, что чуть не разбил рюмку. Время шло. От шампанского перешли к ядреной смеси колы с водкой. Рылеев читал свои стихи уже со стола, и процент экспромтов среди них резко возрос; Трубецкой играл на гитаре Летова, остальные нестройно подпевали. Рюмин подпевал громче всех, и даже ещё умудрялся попадать в ноты. Серёжа наблюдал за тем, как Миша в упоении прикрывает глаза и немного раскачивается. Мир перед глазами начинал раскачиваться в такт. Жизнь впервые за почти целый месяц казалась чем-то стоящим. Серёжа проснулся на всё том же диване оттого, что солнце било ему прямо в лицо из-за клетчатой занавески. Голова болела нещадно, но вечер вспоминался на удивление чётко. Вспоминался танцующий на столе Рылеев; смеющийся Трубецкой; Пестель, состязающийся с Каховским в армрестлинге; Мишель с неожиданно серьезными, хотя и пьяными, глазами; неуверенно улыбающийся Мишель; растерянный Мишель; Мишель, Мишель, Мишель... О черт, что это всё было вообще? Рядом раздались невнятные ругательства. Апостол скосил глаза и увидел Мишеля, уже вполне реального, сегодняшнего, и явно только что проснувшегося. Тот, в свою очередь, осоловело смотрел на него. — Доброе... утро? Сколько сейчас вообще?.. Серёж? Серёжа? Ты чего на меня так смотришь? — А. Привет, — наконец отвис Апостол — ты из вчерашнего вечера после водки помнишь... что-нибудь?.. — Честно? Нихрена. А ты что, что-то помнишь? — Рюмин приподнялся на локтях и пытался сделать вид, что голова у него не раскалывается. Серёжа в ответ смог только скроить страдальческую мину и просипеть «Ну да». — И.. что было? Я там часом ничего... лишнего по пьяни не наболтал? — теперь Миша выглядел уже по-настоящему обеспокоенным и даже почти трезвым. Серёжа глубоко вдохнул и задержал в лёгких прохладный воздух. Он-то прекрасно помнил весь вечер, и, к своему ужасу, не очень хотел его забывать. Шансов адекватно разрулить ситуацию был целый ноль. Он чуть повернул голову и встретился глазами с Мишей. Тот, казалось, не дышал и вообще выглядел немного призрачным. Серёжа резко выдохнул. — Ладно. Давай сразу разберёмся: ты вчера признался мне в любви. Это по пьяни было? На секунду воцарилась какая-то пустота. — Ну... Признался — по пьяни, а люблю — по факту... Пустота преобразовалась в полную тихого ужаса тишину. Первым её нарушил — вечно быть первым уже, честно, достало — Серёжа. — Ну зашибись теперь. — Сереж... а ты, случайно, не помнишь, что ты мне ответил?.. — как-то уж совсем убито спросил Мишель. Апостол с трудом сдержался, чтобы не засмеяться в голос — и от нелепости ситуации, и от внезапно накатившего ощущения легкости. — Помню, что меня всё устроило. А теперь ты мне скажи: этот твой чертов спор мы оба выиграли или проиграли?