my greatest jewel

Когда вся будоражащая смесь чувств в нём улеглась, стояла глубокая ночь. Гарем мирно спал, окружённый как всегда пугающей темнотой, в которой невозможно было разглядеть даже собственные руки. Огромная каменная комната, вмещающая в себя пол сотни людей, всегда была холодной и неуютной, даже увешанная тканями и устеленная коврами. Из-за отсутствия окон, свет давали только десятки расставленных и там и тут свечей, выжигающих последние крупицы чистого воздуха. И даже огонь не согревал так, чтобы избавить жителей от бесконечной дрожи и коченеющих пальцев. Тем, кто жил на верхних этажах, кажется, везло хотя бы на крохотные оконца, пропускающие солнечный свет. Зимой им давали одеяла и топили ближайшие к комнатам печи, но это не спасало, и с первыми холодами, приходили болезни. Лечить их, низших из жителей гарема, не спешили, а изолировать больных от здоровых не представлялось возможным. Так что густые ночи разбавляли грудные хрипы и звонкий кашель. В первую свою зиму Джин не избежал лихорадки и ломоты в теле, и ему даже позволили на пару дней оставаться без работы, а Кихён приносил мерзко пахнущий травяной настой. Быстро поправившись, принц вернулся к своим делам, а болезненный от рождения Тэхён провел в простуде порядка недели. Начиналась вторая зима в гареме. Становилось холоднее с каждым днём, что не чувствовалось в жарких и светлых комнатах Императора, но охватывало тело в общих комнатах, окруженных голыми каменными стенами. Оставалось только прислушиваться к дыханию своих соседей, ожидая, когда появятся первые заболевшие и надеяться, что его в этот раз обойдёт хворь. Хотя Тэхён снова сляжет одним из первых, а затем обязательно заразит и его. В прошлую зиму, когда ещё не вернулся Император, во дворце будто вообще запрещено было топить печи и камины. Сейчас Джин знал, в дальней части дворца, где жил правитель и его брат, топили так, будто их должно пожирать пылкое лето. И хотя днём на улице было тепло и приятно, ночью же казалось, что кости в руках и ногах заледенеют и разобьются на тысячи снежинок. В этой стране вообще все было странным. Зима не была зимой, потому что не выпадал снег и не приходила долгая ночь. А лето вовсе не было летом, потому что даже испепеляющий жар не приводил с собой долгого дня. Там, где Джин родился, почти десять месяцев в году землю укрывал снег, а едва таял, все вокруг затапливало до следующих холодов. В стране Джина была полярная ночь и был полярный день. И пусть на южных землях, например там, где когда-то жил Тэхён солнце каждый день сменяло луну, столица же встречала долгую ночь и долгий день каждый год. Долгая ночь начиналась обычным закатом, но все вокруг знали, что следующим утром не рассветет, а затем несколько долгих месяцев не будет ничего кроме чернеющего неба и далеких звезд. Лето приносило с собой оттепель и бесконечно длинный день. Почти три месяца бесконечного света и легкого тепла. Им было привычно так жить, потому что другого королевские отпрыски и не видели, но из книг они точно знали, что бывает по-другому. Когда-то старший брат омеги яростно выступал за перенос их столицы южнее, чтобы Королевской семье не пришлось терпеть тяготы трех месяцев темноты и холода. Родители были непреклонны, но сейчас Принц понимал почему. Перенеси они столицу южнее, Император династии Мин захватил бы их не моргнув и глазом. Ему бы даже не пришлось самому выдвигаться на их земли, хватило бы и его Кровавого Генерала, чтобы без усилий взять столицу. Озроса был крупным и сильным городом, которым больше четырех сотен лет управляла династия Хуон, чьим гербом была змея, чьей рукой управлялись все северные народы их континента, чьим последним наследником умерла мать Джина. На истории этого рода он вырос, хоть он никогда не знал никого из семьи Хуон. Он родился, когда мать уже вошла в семью отца, а тётю, старшую сестру матери, выдали замуж и похоронили ещё за десять лет до его рождения. Браком его родители сочетались, на удивление, по собственному личному договору, вопреки традиции выдавать детей из королевских семей в раннем детстве. И поскольку Айаан Хуон в двадцать лет стала единоличным правителем, к ней быстро выстроилась очередь из предложений руки и власти. Отец Джина был лишь третим наследником небольшого, но очень богатого государства, зажатого между Мининианской Империей и Государством семьи Хуон. Все изменила огромная эпидемия, унесшая жизни его отца и двоих старших братьев, оставив Королеву вдовой, а младшего, едва пятнадцатилетнего принца наследником и защитником государства. В тот же год он выдал свою младшую сестру замуж за кронпринца с другого континента, а три года спустя женился на Айаан, что была старше него на шесть лет. Вместо власти и армии, молодой король предложил будущей жене серебряные прииски и самые большие алмазные шахты из известных тогда и сейчас. И хотя Джин никогда не видел великой любви между наследниками Хуон и Алис, их союз был крепким, основанным на взаимном уважении и поддержке. Родители никогда не перечили друг другу, не повышали голос, а свои недомолвки, если они и были, выясняли в общем кабинете за закрытыми дверьми. Вполне возможно, что в сердце Королевы и не было места для любви, ведь даже старшего из сыновей-альф, наследника объединенного королевства, мать не поощряла теплом и заботой. Она не выражала привязанности, нежности или даже одобрения. Просто Джина она не могла выносить, а к его братьям была терпима. Отец же с ранних лет был отстраненным и незаинтересованным. Его всегда волновало что угодно, кроме его собственных детей, особенно пока они были слишком юны для политических дел. Они были плохими родителями. Джин надеялся, это потому что они были хорошими правителями. Оказавшись на холодном полу, среди каменных стен и тяжело дышащих соседей, он понял, что они были плохи во всем.

***

Джин знал, что ему нельзя позволять себе расслабиться и потерять бдительность даже на мгновение. Он не попадался на глаза Чонхе вероятно только благодаря помощи святых духов. Но благословение не могло оберегать его слишком долго. Стоит фаворитке заметить новые браслеты на Джине, и ему точно не поздоровится. Он не сможет отделаться ни ссорой, ни наказанием, пугающая весь дворец девушка превратит его жизнь в настоящий кошмар, стоит ей узнать, где он провел один единственный вечер. Никто не попытается его защитить, пока у него слишком мало золота для власти, но уже слишком много для того чтобы оставаться в безопасности. Император не предпочтет свою любимицу ему, а потому, даже если она оборвёт жизнь пленного принца, никто и не спросит Чонху, зачем она это сделала. В этом дворце её беспочвенные капризы всегда будут выше жизней и здоровья всех, кто ниже нее хотя бы на ступень. Только Сунрин стала бы настоящей преградой, но едва ли она обратила бы на это своё внимание. И какой бы короткий срок не был отведен его дальнейшей жизни, в ней он всегда будет лишь рабом, который не заслужит благосклонности власть имущих господ. Прошло всего несколько дней, пара ночей, в которые тяжесть и холод новых браслетов чувствовались ежемоментно, а лязг металла заставлял Джина вздрагивать на каждом своем движении. Джин вздохнул от непонятного чувства сбывшегося предчувствия. Он ждал этого крика, голоса и ненависти в глазах с тех пор, как вышел из комнаты Императора в тот злополучный вечер. Каждая секунда проведенная им в тревоге и неприятном ожидании отозвалась стократно, когда рука наложницы пронеслась у него перед глазами, отзываясь хлесткой пощечиной. Он никогда ещё не был так прав в своих убеждениях о неизбежности будущего. — Ты! — взревела Чонха прямо у него над ухом. — Змея! Будучи воспитанным в религии своей страны, которую в Минианской Империи считали бредом, Джин с детства слушал о предзнаменованиях и знаках судьбы. Он читал о символах и проклятиях, в которые верили самые образованные и влиятельные люди Северного Альянса. Народ матери Джина был помешан на вере в темных духов и джиннов, а люди южных территорий молились о судьбе и боготворили предсказателей. Королева Северного Альянса славилась своими умениями в чтении дурных знаков, а отец держал при себе лучшего из звездочетов. Джина же воспитали внушаемым и подозрительным ко всему, что можно было бы списать на потустороннее. Одним из немногих уроков, которым мать поделилась только с ним — омеги были слабее, когда их души терзали руки темных существ. Так что он, как единственный омега семьи, был их проклятием и, к тому же, главным чтецом судьбы. Он изучал приметы и чтение собственных снов, а потому всегда слушал свое внутреннее чутье. И хотя они с Королевой и разговаривали с судьбой ежедневно, ни один из них не услышал и не увидел предзнаменований о вторжении армии во главе с Кровавым Генералом, что заберет их души, будто он сам и был Судьбой. Во дворце же он слушал о вере в Двенадцать Великих духов и их посланников — Императорскую Династию Мин. Люди здесь не верили в то, что их судьба предрешена. Они не смотрели на небо в поисках знаков и символов. Они не видели в разбитой кружке рока, а в родившемся на закате ребенке — проклятия. Их жизни не принадлежали никому, кроме посланного Императора, которому они рождены были служить. Даже Двенадцать духов не были теми, кому мининианцы молились, они скорее были их спутниками, оберегающими великую династию и народ, дарованный им. Верить в своих джиннов и злых духов ему запретить не могли, но проведя столько времени вдали от суеверной матери, Джин осознал, что будь живы в их мире существа, желающие лишь навредить им, они не были так хороши в порождении зла, боли и насилии, как люди. В Кровавого Генерала не вселился при рождении джинн, ведь он не сеет раздор всюду, он лишь верно служит дарованной человечеству семье. Тогда, быть может, Королева Северного Альянса сказала бы, что одержим именно Император. Но он не был злом. Не был тем, кто заставлял всё внутри омеги корчится от ужаса скверны и тьмы. Он тоже был человеком, который пугал своей властью, безжалостностью и непоколебимой волей. Это Король погибшей страны всегда называл благословлением для истинного правителя. Если и был на свете черный, гниющий изнутри дух — это могла бы быть девушка, что с такой ненавистью и страстью топила этот гарем в пламени своих чувств. Вдруг единственным чистым и непоколебимым злом, что омега видел на своем пути, была Чонха. Он, верно, мог бы понять каждого, кого знал и видел за свою жизнь. Даже упавшие в его глазах родители были лишь слишком самонадеянны и слепы, но не стремились сеять зло хотя бы в своей стране. Фаворитка же Императора была чем-то необузданным, что не задумывалось ни о ком вокруг. Ее ничто не пугало и ничто не могло остановить. И всё же она была человеком. — Я уничтожу тебя, — раздалось вместе с ярким ощущением болезненно сжавших его плечо горячих тонких пальцев. — Ты — мерзкая змея. — Госпожа-, — едва попытался произнести Джин, прерванный её почти звериным рычанием. — Как ты посмел? — прокричала она ещё громче, отталкивая омегу к стене, с явным намерением оставив глубокие борозды от своих ногтей вдоль его плеча. — Кто позволил тебе думать, что ты можешь получить это золото? Что можешь увидеть его? — она в ярости несколько раз ударила его по голове и снова вцепилась в обнаженные плечи, теперь обеими руками, прямо по выступившей крови от свежих царапин. — Ты, мерзость. Отвечай, кто тебе разрешал? — будто не контролируя себя, альфа несколько раз встряхнула повиснувшего юношу, больно ударяя его о каменную стену. Её голос окружал Джина, сбиваясь в общий гул из-за эха огромной комнаты. Резкие движения причиняли постоянную боль, но, на самом деле, она могла бы и схватиться за нож, так удачно лежащий недалеко, в поле её зрения. — Отвечай! Как мог ты получить внимание моего Императора? Чонха была человеком, которого вели страх, жадность и какая-то пугающая форма любви, понятная только ей. — Что, думаешь, получишь ещё? — фаворитка точно не хотела слушать его ответов и оправданий. Она просто собиралась выместить на нем всё зло, что копилось в ней с ночи, когда Сунрин заняла её место. В очередной раз. — Он никогда тебя не примет. Ты не станешь фаворитом, отребье. Твоя плоть мерзкая, твоё лицо гнилое, твой голос, твой запах, всё в тебе вызывает лишь отвращение. Ты — грязь из мерзкого рода ублюдков. Вся твоя семья — скот на убой. Ты — мерзкое животное, — оставив ещё несколько хлестких ударов на лице, она вдруг с особенным рвением подняла ногу, ударив его левое колено так, что Принц упал, не сдержав вскрика. Едва отойдя, она ударила в то же место ещё раз, чтобы сделать больнее, а затем смело осадила босой ногой ему в открытый живот. — Никогда. Слышал меня? Он никогда не прикоснется к тебе. Никогда не захочет марать себя твоей грязью. Твоё тело не должно даже существовать, оно порочит взгляд моего Императора, слышал меня? Позади неё Джин услышал голоса, только когда кровь на лице попала в рот, а руки похолодели от страха и нескольких особенно болезненных ударов внизу его живота и чуть сбоку, почти на спине. Будто не слыша гомона и бега свидетелей, Чонха села, схватив его за волосы и подтянув до того опущенную голову к своему лицу. — Даже я измаралась о тебя. Я не позволю. Никому, — она кричала, будто уже в бреду, охваченная неконтролируемой злобой. — Никому не позволю забрать Его. Но ты- Ты даже не человек, скотина, тебя должны были зарезать, но взяли, чтобы я могла разорвать тебя. Твоё золото — ложь. Твои надежды получить больше — ложь. Сама мысль о том, что Император может быть твоим — ложь. Ты — грязная ложь. Здесь за это казнят. Я- — Чонха! — наконец вбежавший в бани Кихён в ужасе замер у входа, рассматривая происходящее. Вслед за ним вбежали несколько девушек, а затем и побледневший в миг Тэхён. Глаза Джина слезились, а дыхание причиняло так много режущей боли в животе, что он не мог набрать воздуха в грудь. Но он хотя бы останется жив. Они, кажется, успели вовремя. — Ты с ума сошла? — Мерзкое, мерзкое животное, — игнорируя всех Чонха снова замахнулась, заставив Джина вздрогнуть и сжаться в ожидании удара. — Я его убью! Новой боли он не ощутил, а потом её голос чуть отдалился. С усилием открыв глаза, омега смотрел, как несколько стражников оттаскивают девушку прочь, а пропустивший их Минхёк окинул его коротким взглядом. Он не был таким удивленным и совсем не казался напуганным, как другие. Сочувствия к пострадавшему в нём тоже не нашлось. Вероятно, он видел подобное уже не раз, а Джин от других ничем не отличался. Хотя, возможно, Минхёк, больше остальных знающий о его происхождении и событиях прошедших лет, в глубине души больше хотел его смерти, чем жизни. Слуга был приближенным к Императору и Генералу, знал больше, чем все, с кем омега мог говорить. Даже его короткое одобрение не означало, что Минхёк к нему проникся. — Отнесите его в лазарет, — кинул он небрежно. — Отмойте, велите осмотреть. Завтра он вряд ли вернется к работе. — Помилуй меня младший Император, — в полной панике прокричал Кихён. — А если Император захочет его увидеть, что нам делать? — С чего бы вдруг? Он даже не делил с ним ночь, — явно уставший и не желающий разбираться, главный Омега окинул подчинённого взглядом. — Нам скорее надо привести в порядок девушку. Её он точно захочет видеть. А у этого, — он даже не обернулся в сторону Джина, — несколько упущенных шансов и те с великой помощью. Если никто не будет подталкивать мальчонку, Повелитель о нём и не вспомнит. — Господин, — раздался в стенах тихий голос одной из девушек, — Госпожа Сунрин просит Вас прийти. Она хочет знать, что за шум. — Иду я, — отплюнулся он, и это было последнее, что Джин услышал особенно четко. — Чонху заприте в её комнате до утра. Успокоится. Его к врачу. И ни слова во внешний дворец. Нет слухов, нет вопросов. В бреду ему снилась Чонха. Её длинные волосы казалось жили своей жизнью, стягивая его руки и ноги, чтобы она могла бесконечно бить его с яростью и бесстрашием. Её голос становился всё грубее и громче, а слова, даже ему теперь казавшиеся неприятными и грубыми из-за странного акцента, врезались как маленькие иглы под кожу и ногти. Он просыпался несколько раз с пересохшим горлом, служившие лекарями даже покормили его пресным рисом и обмыли горевшее от ссадин лицо. Но омега долго спал. Открывая изредка глаза Джин замечал, как ночь сменила день пару раз, а потом он окончательно проснулся в лучах алого рассвета. В этих комнатах были окна, небольшие, но их хватало, что бы позволить пленному принцу впервые за очень долго время увидеть лучи только поднимающегося над горизонтом солнца. Это было так красиво, даже лучше чем самые долгожданные восходы после долгих ночей в его детстве. Это был его первый рассвет с тех пор, как он стал рабом, но он был особенно красив, потому что мог и вовсе для него не наступить, будь Чонха более внимательной и собранной. На соседней с ним кровати лежал подхвативший простуду совсем ещё маленький мальчик-слуга, привезенный после завоевания Северного альянса. Он говорил на языке Джина и знал, кем тот являлся, а потому пугался его присутствия, как огня и делал вид, что омеги не существует. Возможно, он боялся, что его тоже заклеймят и начнут обсуждать за спиной, когда он и так был самым младшим в гареме. Он Императора не увидит ещё несколько лет, пока не созреет, а значит мальчик в безопасности от Чонхи и ей подобных. В соседней комнате уже переговаривались лекарши, так что скоро они должны будут обнаружить его в бодрствовании и отправить обратно, в общую комнату. Омега ещё не видел себя в зеркало, да и смотреть не хотелось. Губа подсохла и зудела от стянутости, а бока болели на вздохах. Вероятно, на лице и плечах у него было ещё несколько ссадин, которые он чувствовал не так остро. За дверьми послышалась возня и несколько громких голосов. Мальчик на соседней кровати завозился, но не проснулся. Джин раздумывал над тем, хватит ли ему наглости притвориться спящим, чтобы побыть в покое ещё немного. У него все равно нет смертельно важных обязанностей, на которых держался бы весь гарем. Ему пока лишь приказывали подать и принести, а ещё участвовать в общей уборке. Прими он предложение Императора, чтобы остаться слугой, ему бы выделили должность и столько дел, чтобы он едва мог успевать, как Сыльги, например. У неё вот в руках заботы о столовой, она работает с кухней и решает, что они будут есть в этот раз. Пресный рис или рисовые лепешки, такие же пресные. Он бы мог тоже поработать на кухне, например, мыть посуду в самом начале, а потом научиться готовить и помогать для общего блага. Это была бы хорошая жизнь с пользой и без происшествий вроде этого глупого избиения. А еще там он мог бы найти смысл, чтобы двигаться дальше без тоски по потерянному безвозвратно. Хотя он и сам не знал по чему тоскует. В сущности, ни его семья, ни судьба, которую они ему готовили, не вызывали в нём грусти об утраченном. Но со временем он будто стал забывать об одиночестве и холоде замка, о болезнях, что он с раннего детства переносил на ногах, об игнорирующей его матери, о холодных отце и братьях, о злых слугах и учителях, что били его, когда он чего-то не понимал. Стирался и страх, доводивший его до слез каждый день, с тех пор, как его пообещали островному императору. Джину не забыть тот день, когда за завтраком он услышал родительский разговор о себе. Они говорили о сыне будто его там и не было, обсуждая сборы и необходимые для отъезда и свадьбы вещи. Ему тогда пришлось сидеть, глотая слёзы и непережеванный завтрак. А потом извиняться за неприятное для остальных выражение лица. И вот он мог вспомнить этот день в мельчайших красках, но не помнил этого чувства гнетущей неизбежности. Джин закрывал глаза и видел пустое лицо старшего из братьев, сидевшего напротив него. В его голове звучал мерный голос отца и звон приборов о хрустальные тарелки, в носу засел запах свежей выпечки и меда. Принц мог бы сказать, что видит сон наяву, но это были слишком яркие и отчаянно удерживаемые им в голове воспоминания. Не будь его судьба такой, не прокляни его ещё до рождения духи, не родись он сам джинном, мог бы он быть альфой, наследником и любимым ребенком? А если ему было начертано стать мужем жестокого и отжившего пол века тирана. Он бы уже стал родителем, а затем очередной жертвой дворцовых интриг. Но судьба у него такая: в свете потеплевших лучшей сквозь окна, под не греющим его одеялом, во дворце, где ему все-таки дали выбор. — Проснулся? — не заметив в раздумьях скрипа двери Джин вздрогнул от голоса Кихёна совсем близко. — Три дня. Не так и долго. — Простите, — тихо отозвался омега. — Я не знаю почему я так долго- — Нормально, Чонха могла и на неделю сюда тебя отправить, — принц не стал добавлять, что ему и помощь могла уже не потребоваться. — Госпожа Сунрин в курсе, дала тебе время выздороветь. Останешься тут ещё немного, пока лицо не заживет, а потом понемногу вернешься к работе. — Спасибо, Господин. — Ты глупый, — с толикой сожаления кинул ему Кихён. — Окажешься в такой ситуации еще раз — кричи, что есть мочи, а то она ведь убьет тебя. Знаешь же, что она так просто не забудет. Кихён ушел так же, как и появился. С шумом чужих голосов и на невесомых шажках. Он был прав, когда говорил это, но также они оба знали, что кричать было нельзя. Тогда все бы узнали, тогда охрана бы доложила Императору. Тогда они все могли оказаться под ещё большей угрозой, чем находились сейчас. Его жизнь не равнялась жизни Чонхи. Она была неприкосновенна, она была наложницей, фавориткой. На ней уже давно было так много золота, что только Сунрин могла бы навредить ей. Но она бы не стала. Главная Фаворитка вообще принимала все, что происходило спокойно и без лишних эмоций. В ней будто никогда не было чувств страха, злости или радости. Может она все это дарила только Императору, может и вовсе ничего не чувствовала. Но одно оставалось неизменным. Чонха была непобедима, потому что умела воевать. *** Снова его разбудил шум. Кажется, полуденная жара уже спала, а значит он мог проспать большую часть дня. За дверьми комнаты снова кто-то громко переговаривался. Он узнал голос главной наложницы и успел подтянуться на руках, чтобы сглатывая боль присесть и поклониться, когда альфа открыла дверь и вошла. Сунрин смотрела на него со смесью жалости и брезгливости, но по тому, как она спокойно обхватила его лицо аккуратными пальцами с едва заметными ногтями, принц решил, что отвращение в ней вызывают следы побоев на лице и открытой коже тела. Девушка слегка наклонила его голову, чтобы рассмотреть ссадины на щеках и снова вздохнула. — Вы совсем не заботились о нём? — альфа перевела рассерженный взгляд на служанок из этого крыла и указала на лицо Джина. — Я же предупреждала, вы должны привести его в здоровый вид как можно скорее. Что нам теперь делать по вашему? — Госпожа, мы делали, что могли, но его тело не заживает, — голос девушки, не раз наносящей на губы и подбородок омеги мерзко пахнущие мази звучал тихо и с опаской. — Его так избили, что мы думали он и вовсе весь посинеет. Он выглядит гораздо лучше, чем мы ожидали, к концу недели. — Посмотри! — приказала Сунрин громче. Она не казалась такой же злой, как, например, при разговорах с провинившейся Чонхой, но в каждом слове звучало её недовольство. Вообще Сунрин всегда была строгой со слугами. Поскольку она отвечала за порядок в гареме за неимением у Императора супруга или членов семьи, проживающих в гареме, эта обязанность легла на его главную фаворитку. Верно, с нее Правитель спрашивал за бюджеты и праздники, её же и награждал, когда всё шло хорошо. При альфе порядок практически не нарушался, потому что она, твердо следующая порядкам, сложившимся задолго до её рождения, управляла гаремом жесткой и уверенной рукой. За неповиновение наказывали, за неисполнение обязанностей наказывали, за самовольность наказывали. Добротой Сунрин было молчание и одобрительные взгляды, но она никого не выделяла. Даже Тэхён, выбранный ей для уборки в её комнатах наказывался на равне со всеми, и не мог даже подумать об особенном отношении. — Даже лицо не зажило. Мы это как прикроем? Чем прикажешь оправдать это? — Госпожа, он должен вернуться в общие комнаты? — слуги коротко переглянулись. — Ещё рано, позвольте ему остаться… — Гори эти общие комнаты, — грубо прервала его Наложница. — Император ждёт его в саду к полудню. Как мы покажем ему это? Джин вздрогнул от брошеных вскользь слов. О призрачной возможности предстать перед Императором снова так быстро он и не задумывался. Ему казалось, что из-за бесконечного количества самых красивых наложников в гареме, Правитель не вспомнит о нём как минимум несколько лунных циклов. А сейчас его хотят видеть в саду. Должен ли он дать ответ на поставленный ему в ту ночь вопрос? Неужели у него больше нет времени, когда он не мог думать ни о чём, кроме своей семьи и жестокости девушки, желавшей забрать его жизнь в течение этих дней. Какую судьбу он готов принять? — Если Он узнает, мы все лишимся головы. Слишком давно мы скрываем сумасшествие и насилие, которое никто из нас не в силах остановить, — Кихён склонил голову, его лицо искривилось от стыда. — Может мы можем сказать, что его сбила с ног болезнь? — Император придет сюда, — небрежно отвергая чужое предложение Сунрин вновь посмотрела на омегу исполненная напряжением. — Не думайте, что если Император ещё не делил с ним ночь, омега с золотом у лица — всё ещё обычный слуга. Джин оглядел всех, кто говорил о нём так, будто его здесь не было. Их лица потемнели и потеряли краски. Главная Наложница была права во всём, и у них не было никакого шанса удержать принца от встречи с Правителем в этот день. Если Он чего-то хотел, дворец должен был дать Ему всё и даже больше. Но они также не могли просто показать ему усеянного кровью и темными пятнами омегу, после того, как они, очевидно, сделали всё, чтобы скрыть то событие от Его глаз. — Мы можем одеть меня так, чтобы закрыть больше тела, а все открытые части закрыть краской? — на показавшиеся единственным верным предложением слова Сунрин вдруг быстро отреагировала, изменившись в лице. Её брови поднялись, а складка между ними чуть разгладилась. Кажется эта мысль показалась ей наиболее разумной, но она всё ещё сомневалась, перебирая в голове рисунки, способные скрыть то, что собой представляло лицо Джина. — Я видел «Смелость», эти рисунки покрывают часть лица. Может мы могли бы сделать чуть больше линий и скрыть щеки и виски? Красная краска перекроет все ссадины и следы? — Мы хотя бы должны попробовать, — быстро согласилась альфа. Она кивнула Кихёну, и тот тут же сорвался прочь из комнаты за тканями и краской. Вернув взгляд сидящему на кровати, Сунрин кивнула в знак одобрения и молча задержала на нём взгляд, будто спрашивая, понимает ли он, что должен сделать. Не сомневаясь, принц кивнул в ответ. Скрыть. Не произнести ни слова о произошедшем, не дать узнать о чужом безумии и его боли. Император просил о честности. Император велел ему всегда говорить правду и Джин знал, что сокрытие тоже будет расценено им, как нарушение обещания. Но также он знал, что расположение Правителя может быть столь скоротечным, что вскоре принц потеряет все полученное им золото и останется запертым в гареме навсегда, и в таком случае только одобрение Сунрин сможет спасти его от Чонхи и тех, кто также захочет выместить на нём свое зло. Если Он спросит, омега никогда не соврёт, хотя бы из страха, что так легко читающий альфа легко увидит и поймет. Но пока вопросы не заданы, ему не хватит смелости говорить первым. — Отмойте его, — велела Сунрин оставшимся в комнате слугам. — Не потревожьте только зажившие следы, кровоточащие раны мы уже ничем не скроем. Как только закончите, пусть Кихён сделает всё быстро и отведет его в сад. Император будет у своего любимого фонтана совсем скоро. Омега должен уже ждать там. Слуги тут же ринулись к нему, подчиняясь. Сунрин исчезла из комнаты незаметно, оставляя за собой только шум и суету. Его быстро подняли на ноги и принесли горячей воды. Принц знал, что ему будет больно, но как будто это было не так важно. Ему нужно было держаться. *** Джин почти бежал. Они боялись опоздать, поскольку Кихён предупредил, что Император уже покинул свои комнаты к моменту, как на руках омеги подсыхала жгущая до слез ссадины краска. У них получилось всё скрыть только несколькими слоями, каждый из которых заставлял его сжиматься, но он не проронил ни звука, надеясь, что чем скорее он привыкнет к этому чувству, тем проще ему будет потом скрыть то, что даже сидеть и дышать ему приходится через боль. Он ещё не бывал на огромных каменных лестницах в восточной части дворца. Когда его впервые проводили, он шел путями, которые теперь не вспомнит, из порта на севере столицы. Сады Императора, как оказалось, укрывали огромный, похожий на лабиринт, дворец с трёх его сторон так, что только с главного входа его могли видеть люди. С города же никто не мог заглянуть во двор или рассмотреть что-то ниже кромок деревьев густого леса. Выше них были лишь верхние своды и несколько балконов комнаты Императора и его семьи. Затем его вывели в огромный зал, похожий на бальный, но в нём, как оказалось, Император принимал гостей низкого происхождения в суровую непогоду. Там Кихён чуть замедлился и встретив высокого охранника громко оповестил его о цели их появления. Тот без раздумий пропустил их дальше, указав омегам на несколько сундуков, стоящих поодаль. В них Джин с удивлением обнаружил несколько пар совершенно новой обуви. Поскольку во дворце обувь, создающая шум, находилась под запретом, все, исключая в редких случаях Сунрин, всегда ходили босиком по укрытым коврами полам. Выводя же его на улицу, Кихён без сомнений выбрал светлую пару обуви из тонкой и мягкой ткани, на удивление пришедшуюся принцу по размеру. В его стране люди носили тяжелую и утепленную обувь, похожу на сапоги здешних альф, а в жаркое лето знатные люди носили туфли с каблуками, чтобы их было слышно издали. Здесь же, легкая ткань едва прикрывала пальцы и придерживала пятку, а подошва, вероятно из кожи животного, была тонкой и создавала лишь легкие звуки скольжения по холодным полам. Едва они вышли в сад, двигаясь по выложенным из белоснежного камня дорожкам, похожим на дворцовые коридоры, Джина захватила чистота и легкая прохлада воздуха. Он в очередной раз поразился теплу в самый разгар зимы, когда всё в дворцовом саду цвело, а птицы виднелись тут и там на ветках сильных деревьев. Он не мог насмотреться на зеленеющую траву, свисающие с фруктовых деревьев плоды и на яркое согревающее солнце. В каменных стенах ему и не думалось, что здешний народ не знает о снеге и скользящих по леденелым дорожкам ногам. Повсюду было так красиво и свободно, как никогда не было на его родине, даже летом. Он увидел фонтан вдалеке, такой высокий, в несколько каменных уровней, окрашенных в теплый оттенок желтого, отчего вода, искрящаяся в солнечных лучах сияла так ярко, будто от волшебства. Он и был местом их назначения, показалось принцу. О таком фонтане омега подумал, когда услышал, что Император зовёт его в свое любимое место. В нём было столько величия и спокойствия из-за его высоты и мерно стекающей с него воды, а укрытый фруктовыми деревьями с яркими, розовеющими на солнце плодами, он был будто источником живой воды из религиозных книг, что он читал в юности. Фонтан, встречающий истинно чистых людей по ту сторону смерти, в котором они могли бы утолить жажду в последний раз, испробовав истинной свободы и легкости, а затем отправиться в свое вечное путешествие. Когда они приблизились, рядом показался небольшой шатер, подвешенный между тонкими колоннами, чтобы защитить Правителя от яркого света. Прямо в центре под куполом возвышался широкий трон, такой высокий, увенчанный драгоценными камнями и с несколькими подушками на нём. Там был и стол и несколько широких подушек, на которых могли бы расположиться гости Императора. Одна из них сейчас предназначалась Джину. Они прибыли вовремя, поскольку встретили их только несколько слуг, приносящих фрукты и несколько графинов с водой. Императора ещё не было видно, а потому Кихён спокойно вздохнул: — Молодец. Успели. Джин остановился в нескольких шагах от шатра, наслаждаясь теплом и легким ветром, доносящим до него запах свежей зелени и моря. Принц так отчаянно хватался за каждое мгновение, что ему позволили провести здесь, чувствуя, как трава слегка щекочет его открытые ноги, а звуки птиц заставляют его дрожать от удовольствия, что не мог заставить себя выискивать глазами Его. Красота этого места была столь захватывающей, что омега не мог поверить собственным глазам, теперь, когда он перевел дух и засмотрелся на незнакомые деревья и их плоды. Будто всё, что он видел в своей жизни до этого не было даже в половину таким же прекрасным и ярким, не заставляло его отчаянно дышать, не оглаживало все его тело запахами и звуками настоящей живой природы, а самые красивые дворцы, сады и цветы в них, что встречались в его глазах раньше были просто тенью этого укромного уголка, полного свободы. Император пришел спустя несколько коротких мгновений и, втянув воздух полной грудью, одновременно со всеми, Джин склонился в поклоне, ожидая, что ему велят делать дальше. — Меня почтил своим присутствием сам принц? — насмешливый тон Императора на удивление не заставил омегу сжаться. Слова показались ему наполненными хорошим настроением Правителя и он слегка улыбнулся, не поднимая на него головы. — Садись. Я решил провести это время в окружении прекрасного. Омега подчинился, легко усаживаясь на ближайшую к Императору подушку. Тот коротко усмехнулся в одобрении и махнул рукой: за спиной Джина спустя мгновение послышался шорох и, вероятно, Кихён, ушел. Они ненадолго погрузились в тишину, в которой омега изучал укрытые толстым слоем красной краски рисунки на своих запястьях. Это молчание и близость к альфе заставляли его оставаться в напряжении, а боль в животе и спине только ухудшала это ощущение — Прекрасный день для встречи, — произнёс Император, расслабленно откинув спину. — Не обязательно сидеть с опущенной головой. Тебе нравится здесь? — Это невероятно красивое место, Господин, — говоря это от сердца, Джин осторожно поднял глаза и посмотрел на мужчину перед собой. Он сидел, склонив голову, рассматривая его лицо. Император не мог не заметить необычного исполнения древних рисунков. — Я никогда не видел ничего подобного. — После клетки, даже самая маленькая комната покажется тебе простором. Но я тоже считаю этот фонтан столь прекрасным, что провел бы у него все время, что мне отведено, — Император бросил короткий взгляд на источник воды и вернулся к омеге перед собой. — Но, должен признать, ничто созданное руками человеческими не может сравниться с истинной красотой, одного из носителей которой я вижу перед собой. Ты украшение этого места сейчас. — Ваши слова заставляют меня краснеть, простите, — омега поспешил снова опустить глаза, действительно чувствуя. — Под всеми этими узорами ты кажешься мертвенно бледным, так что я бы и не заметил, не расскажи ты мне, — явно не собираясь отводить взгляда Он снова усмехнулся. Джин не мог не ощутить такого легкого настроя Правителя. Зная Его всего пару коротких встреч, омеге только и оставалось, что удивляться новым граням, что альфа открывал для него. То, что он представил сейчас было таким легким и человеческим, что Джин смутно мог бы представить тебе, как первое впечатление рассеивается, оставляя далеко позади тот страх и непостижимое величие, что Император оставлял. Он все еще был сильным и внушающим трепет мужчиной, но сейчас явно не был тем, кто мог бы казнить каждого в этом дворце по своему короткому желанию. — Слишком много смелости на тебе. Пусть ты и носишь внутри не меньше, не позволяй им снова рисовать на твоем лице. Я хочу смотреть на тебя, а не на краску. — Как пожелаете, Господин, — принцу даже не пришлось выдавливать из себя правильную улыбку. Ему действительно показались чужие слова приятными. Некоторых девушек и сильнее покрывали узорами, отправляя к Императору, но кажется именно его он хотел видеть. Даже если это просто обманчивая мысль, посетившая омегу, потерявшего голову от чувства свободы и красоты вокруг, Джин хотел позволить себе обмануться, хоть на немного. — Если Вы хотите на меня смотреть, я сделаю всё, чтобы продлить это желание. — Даже немного жаль, что ты не можешь ответить что-то другое, — Повелитель осмотрелся вокруг, жестом заставив одного из слуг приблизиться. Тот быстро взял одну из тарелок перед Господином и, вытащив из-за пазухи металлические палочки для еды, быстро съел кусочек незнакомого принцу фрукта. Пусть, омега не мог подать виду, но действие слуги заставило его напрячься. Император не доверяет собственным ближайшим слугам настолько, что еду пробуют при нём. Или это такой метод устрашения, чтобы они осознавали, насколько ничтожны их жизни? — Но я помню, что ты говорил мне. При любых обстоятельствах, ты будешь таким. Покладистым, правильным, безголосым. — Простите, Повелитель, Вам не нравится, что я такой? — Почему же? — вопрос не требовал ответа, но принц поднял голову чуть выше и посмотрел в чужие глаза. На красивом лице он не видел насмешки, только интерес и спокойствие. Слуга тем временем постепенно перепробовал еду со всех тарелок и мерно стоял рядом. Нужно было подождать, чтобы точно понять подействует ли яд. Даже такому глупому омеге это было понятно. — Ты ведь все еще здесь. И я не приказывал тебе вести себя по другому. — Тогда я задал бессмысленный вопрос, — Джин поклонился, не имея возможности говорить слишком много. — Нет, ты заставил меня задуматься. В гареме думают, что мне нравятся характерные наложники? Кажется даже Сунрин приказывала тебе молчать и слушаться, — альфа улыбнулся и кивком головы приказал говорить без ужимок. — Это из-за Вашей фаворитки, — осторожно проговорил принц, — Госпожа Чонха очень яркая и страстная. Многие думают, что это привлекает Вас. — Гарем всегда полнится глупой болтовней, — коротко фыркнув, Правитель заставил Джина с удивлением улыбнуться. Будто эта маленькая незаметная деталь совсем не подходила столь взрослому и сильному мужчине. Но если омега, старше Правителя на несколько лет, осознавал себя таким юным, почему он не дал себе возможности посмотреть и на Императора, как на того, чья юность только цвела? — Конечно, Вы строите пустые догадки, чем ещё заняться. — Мы просто хотим получить Вашего внимания, — храбрясь ответил Джин. Он улыбался, просто потому что несерьезное недовольство альфы заставляло его дышать легче. — Не сердитесь на нас за это. — Чонха и Сунрин совсем разные, да? — принц быстро кивнул в ответ. — Но у меня есть главная фаворитка. Верно вам всем равняться на неё? — Думаю, быть второй Госпожой Сунрин ни у кого не получится, — Император посмотрел на него с одобрением. То ли за правильные мысли, то ли за то, что Джин вообще выдавил из себя больше пяти слов. — Второй такой быть не может. Тем более в Ваших глазах, Господин. Хотя я и не думаю, что Вам нужна вторая Чонха. А по тому, что Вы так и не приблизили к себе кого-то ещё, думаю, все эти измышления — пустое. — Ты мыслишь верно, — наконец взяв палочками фрукт и быстро прожевав его, альфа кивнул на стол. — Ешь. Фрукты полезны. — Благодарю Вашу Милость, — осторожно, чтобы не создавать шума, он взял палочки, лежащие рядом с ним и обратился к тарелке, до которой мог без труда дотянуться. Он не знал, что собирается попробовать, но ему было бесконечно интересно. С первого прикосновения к губам он ощутил незнакомую сладость аромата и мягкость фрукта. Вкус на языке быстро растворился, заполнив рот ярким новым соком. Его лицо вытянулось от удивления, едва он начал жевать. Это было бесконечно вкусно. — Ты впервые ешь персики? — приподняв брови, Император улыбнулся с небольшим сомнением. Вероятно, он не знал, что в северных странах фрукты невозможно было достать. — Перики? — переспросил принц уже проглотив. — Персики, — мягко, так, как Джин к себе никогда не слышал, поправил Правитель. — Даже в книгах не встречал? Они как яблоки на вид, розовые, но с бархатной кожурой. — Зимние плоды? — довольно грубо переведя название фрукта из книг уточнил омега. — Пер-си-ки. Они как будто в шубке? — У Вас их называют зимними плодами? Да, их кожура, как ты заметил, с мехом, поэтому в Империи принято их чистить, — низкий ровный смех вызвал у принца небольшое беспокойство. Не сказал ли он откровенную глупость. Но лицо Господина оставалось мягким и радостным. — Вам привозили их зимой? — Нет, Повелитель, я видел их только на картинках. Но слуги говорили, что это фрукты в шубе, — наблюдая за чужой реакцией он подцепил ещё один кусок и после одобрительного кивка быстро съел его. Он даже не знал, почему имея нечто настолько невероятное перед собой, Император не ел персики постоянно. — Там где я жил, фруктовые деревья не приживались. Я ел только солнечные фрукты, они желтые и говорят кислые. Но ещё видел, то, что на Великом языке называется яблоки. У нас их зовут паданками. — Солнечные фрукты? Лимоны? — Император указал пальцем на одно из деревьев позади него и Джин тут же увидел знакомые плоды. Он кивнул и альфа улыбнулся шире. — Почему говорят, что кислые? — Фрукты не получалось довезти до севера свежими. Солн-лимоны везли к нам в меду и их можно было есть в день рождения. Они уже не кислые, но продавцы говорили, свежие, они заставляют кривить лицо даже самых серьезных альф. — Лимоны в меду? — мужчина задумался, наконец подцепив кусочек из тарелки омеги. — Это вкусно? Я не люблю лимоны, они слишком горчат для меня. — Господин, Вам может понравится, если Вы позволите, я расскажу на кухне, как приготовить, что бы Вы могли попробовать, — не ожидая быстрой реакции, Джин подскочил, когда Правитель громко позвал слугу. Та бесшумно приблизилась и наклонилась, остановившись между ними. Император кивнул и вздохнув принц быстро передал рецепт. — Главное срежьте кожу, чтобы Император не чувствовал горечи. И используйте самые спелые плоды. Без лишних вопросов девушка посмотрела на Господина и с его одобрения быстро удалилась. Как сильно могло нечто новое заинтересовать Господина, что он пожелал немедленно попробовать неприятный для него плод. Едва они немного оборвали разговор в ожидании, на дорожке в отдали появилась знакомая принцу фигура. Это был тяжелого шага альфа, четко и громко ступающий по каменной дорожке. Кровавый Генерал двигался быстро, смотря вперед, прямо на Императора. Приблизившись он поклонился, но будто и не заметил омегу. Его одежда была все такой же плотной и тяжелой на вид, а острые черты лица казались ещё жесте чем обычно. Но то, что привлекло Джина больше всего, Юнги носил в своих ножнах. Знакомая рукоять захватила все сознание принца, когда яркие сцены вдруг возникли в его голове. Минианский герб сейчас сиял в солнечных лучах также четко и ярко, как в тот самый день. Металл будто издавал гул, оглушивший, должно быть всех вокруг. Это были крики забранных жизней, глухие захваченные сердцебиения и последние вздохи поверженных. Тысяч врагов, воинов и разбойников. И четырех принцев побежденного государства. Хранил ли этот клинок ещё и души двух проигравших королей? — Мой Господин, — холодный тон звучал будто издали, приглушенно, но так четко, что неспособный оторвать взгляда от металла за чужим поясом Джин прерывисто вздохнул. — Прошу прощения за беспокойство. От Цзя Эра пришло письмо. Он прибыл в старый город. — Хорошо, пусть оставят на столе, — медленно ответил Господин. — Проблем не возникло? — Нет, Повелитель, всё прошло хорошо. — Скажи мне, друг мой, — обращение вызвало в Джине дрожь. Друг. Неужели кто-то мог быть другом для Императора, кому-то он все таки мог доверять? Неужели Генерал был наделен не только властью, но и милостью, добром и искренностью Правителя? — Это тот меч, что я даровал тебе перед походом? Омега вздрогнул, осознавая, что вопрос задан не спроста. Он перевел расширившиеся от страха глаза на Императора, готовый кинуться к его ногам, чтобы вымаливать прощение за неподобающее поведение. Принц даже осознал, что его глаза слегка наполнились слезами, когда чужой образ помутнел. Джин знал, что он не имел права так пристально смотреть на свободных альф и сейчас проклинал себя за слабость. Без промедления Кровавый Генерал ответил согласием. — Знакомый тебе клинок? — не отрывая взгляда, все еще напуганный омега медленно кивнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Юнги направлял его на тебя? — и лишь одним вопросом, Император заставил Джина замереть, потеряв даже собственное дыхание. Давно не посещающее его воспоминание вдруг снова охватило его. Холод металла, когда острие уткнулось в его живот, а потом и шею. Темнота глаз, когда незнакомый укрытый кровью альфа в ярости смотрел на него. Пустота принятия, когда он закрыл глаза и ждал своего конца. — Вижу, что направлял. — Приказ был мною нарушен, только когда я рассмотрел принца, Господин, — коротко доложил Юнги. — Ты всегда верно следуешь моему слову, — одобрительно произнес Господин, но не оторвал взгляда от застывшего омеги. — Ты можешь быть свободен до вечера. А то его сейчас сердечный приступ хватит. — Простите, — прохрипел принц, едва Генерал беззвучно удалился. — Простите, Господин, я- — Нет твоей вины, — движением руки, Правитель остановил его и взгляд альфы стал мягче, больше, чем был до прихода Юнги. — Ты видишь в нём смерть, её бояться все. Я обещал дать тебе спокойствия, я не приказывал тебе победить страх. Ты бы не смог, даже подчиняясь мне беспрекословно. Но ты должен знать, что мои слуги не опасны для тебя. — Спасибо, Повелитель, — только и смог прошептать омега. Он чувствовал, как охватившие его чувства немного отступают, особенно когда они снова остались одни. Кровавый альфа не был для него опасен, пока он не доставлял проблем. Они снова погрузились в короткие мгновения тишины и Император жестом велел ему вернуться к еде, пока сам наблюдал за его движениями. Сладость плодов не могла заставить принца забыть, но она давала ему новые воспоминания: украшенные щебетом птиц и теплом ветра с запахом морской соли. Ничего нельзя было изменить, жизнь обернулась судьбой и привела Джина сюда, значит он должен быть благодарным за каждую отведенную ему милость. Некоторое время молчания спустя вернулась служанка. Она оставила глубокое блюдо, укрытое металлической крышкой рядом с принцем и поклонилась. С разрешения омега открыл его, рассматривая такие знакомые дольки фруктов. Будто это снова был его день рождения, хотя над ним и светило солнце. Посмотрев на Императора он тут же осекся, совсем увлекся: — Господин, могу я попробовать первым, чтобы убедиться, что все приготовлено верно? — слегка изогнувшаяся бровь альфы выдала его удивление, но он кивнул, позволив принцу попробовать. Это была лишь небольшая игра, в которой они оба не знали о том, что думает другой. Без сомнений, Джин положил одну из долек в рот и закрыл крышку. Яд мог проявиться не сразу. — Ещё не достаточно пропиталось, Господин. Могу я попросить Вас подождать? Лишь несколько полных тишины и изучающих взглядов моментов, омега смог быть уверенным, что Повелитель ему поверит. Тогда он с поклоном придвинул блюдо ближе к нему. Альфа без сомнений взял палочки в руки и стряхнув лишние капли, быстро отправил лимон в рот. — Надеюсь Вам понравится. — Это идеально, — не успев даже проглотить, Император заставил наложника улыбнуться и в удовлетворении опустить глаза. — Пусть мне каждый день подают так лимоны, пока они цветут. Из-за его спины послышалось тихое согласие, а альфа тем временем не мог оторваться, съедая все больше и больше: — Северяне скрывали от меня так много радостей в жизни, — сказал он немного погодя. Император вдруг протянул руку и один из слуг тут же вложил в него пару золотых браслетов. Один небольшой, на руку, а второй почти такой же, что Джин носил у лица. — Ты порадовал меня сегодня. Принес много радости. — Правитель рукой подозвал его поближе и быстро оставил золото в пока свободном ухе, второе, он, как и подозревал Джин, оставил на тонком запястье. — Спасибо, Господин, — с настоящей радостью омега улыбнулся, смотря в чужие глаза. Ему даже не пришло в голову задуматься, когда рука Правителя скользнула выше и сжала его плечо. От резко пронзившей кожу боли он вздрогнул и почти вскрикнул, подавив голос в легкий хрип. В момент потемневшее лицо альфы напомнило ему о том, как больно было сидеть и дышать. О том, что он должен был скрыть. И о том, что сейчас Император точно узнал. Сжав его руку сильнее и заставив вскрикнуть, альфа опустил глаза на собственные пальцы, там, где краска из-за толстых слоев треснула и раскрошилась, являя его глазам наполнившиеся свежей кровью борозды и посиневшую кожу вокруг. Лицо его осветил настоящий гнев, когда он без слов перевел глаза вновь на чужое лицо и с силой сдавил омежью щеку другой рукой, не реагируя на новый болезненный вздох. Джин чувствовал, как вместе с краской раскрываются едва успокоившиеся ссадины, но он с силой старался не издавать звуков, чтобы хотя бы не разозлить Его сильнее. Несколько капель скользнули по щеке и подбородку, тут же впитываясь в ткань его одежды и принц осознал: с самого начала у них не было и шанса все спрятать. — Кто? — так громко произнес Император, что Джину показалось, что это лишило его слуха. — Минхёк! — Как в грозу пронеслось по уголку безопасности, что омега успел так полюбить. Краем глаза он заметил, как слуги отступили на пару шагов и несколько раз переглянулись, обмениваясь шепотом. Главный омега внутреннего дворца уже бежал по той же дорожке, где не так давно скрылся Кровавый Генерал. Сейчас Джин бы предпочел, чтобы он не уходил и отвлекал Правителя. Чтобы он не дал ему золота, чтобы он не прикасался к нему. Пусть ему больно, но как же сейчас ему страшно. — Господин, Вы хотели- — Что с ним? — прокричал альфа, пальцами дергая лицо принца ближе к Минхёку. Больно уже не было, горячие крупные пальцы обхватили его щеки только там, где ран не было. Но Джин не мог осознать этого из-за гула собственного сердца и из-за вида побледневшего слуги. Он лишь судорожно думал, что ему теперь делать. — Повелитель, я не- — Не знаешь? Как ты можешь не знать? Его готовили разделить со мной ночь сегодня, а ты не знаешь, кто его изуродовал? — Император быстро поднялся на ноги, от чего слуга перед ним попятился назад в страхе опуская голову. — Либо я казню тебя за то, что ты не выполняешь своих обязанностей, либо за ложь. Я отрублю тебе голову, Минхёк. — Это Госпожа! — закричал Джин в страхе, что Правитель тут же достанет меч и совершит обещанное. Альфа обернулся, его глаза, широко раскрытые в гневе всматривались в бледное лицо. Наверное, омега действительно выглядел изуродованным: выглядывающие из-под краски синяки и едва подсыхающая на щеках и подбородке кровь. — Господин, простите, это я. Я всё скрыл. Я боялся рассказать. Господин Минхёк не знал. Он увидел, как испуганный слуга посмотрел на него так, будто он сошел с ума, они оба знали — это была ложь. Но служащий Императору омега не участвовал в сговоре по сокрытию, а Джин не мог позволить ему умереть за это. Только не из-за него. — Кто? — ещё раз проговорил Правитель уже тише, но голос его всё ещё был пропитан злобой. — Госпожа Чонха, — выдавил из себя принц. — Я сам виноват, простите, я- — Чонха? Чонха избила тебя настолько? — он не задавал вопросов Джину, он уже снова обернулся к Минхёку, будто давая ему шанс тоже признаться. — Господин, мне сообщили, что произошла драка, но клянусь, я думал это все опять преувеличено, не серьезно. — Так это не в первый раз? — снова повысив голос, Повелитель схватил слугу за одежду и подтянул к себе. — Ты услышал о драке, но не доложил, потому что это происходит не в первый раз? — Минхёк лишь зажмурился от страха. — Я велел тебе говорить правду. Отвечай. — Да, Господин, — зная, что теперь обращаются к нему, принц вскочил на онемевших ногах и слегка пошатнулся. — Да, Госпожа не первый раз бьет кого-то. Альфа с такой силой откинул слугу, что тот без промедления рухнул на землю. Он даже не попытался встать, только ползком подтянулся и опустил голову, причитая извинения. Напряженные плечи снова выровнялись, но он все еще стоял к Джину спиной. А на дорожке мелькнул Юнги и семенящий за ним Кихён. Едва они приблизились, Император сделал несколько крупных шагов к слугам, обойдя дрожащего Минхёка. — Ты скрыл, — ознаменовал альфа, смотря на омегу и тот сжался. — Я позже решу как тебя наказать. Приведи ко мне Сунрин немедленно. А его, — он не оборачиваясь указал на Джина. — Отмыть. Оденьте так, чтобы я всё видел. Если надо, вообще голого приведите. Юнги, за мной.

***

Его терли с такой силой и торопливостью, что все не потревоженные до этого раны тут же закровоточили и заболели как в первую ночь. На лице всё прижгли какими-то отварами, чтобы остановить кровь, и от их запаха и страшного жжения Джин почти потерял сознание. Ему даже дали что-то от боли и омега продолжал убеждать себя, что лекарство работает. Девушка, что снимала краску с его живота выглядела такой напуганной, что принц попытался улыбнуться ей, но она отшатнулась. В действительности именно на его животе были самые страшные подтеки. Темно синего, почти черного цвета синяки укрывали его живот, сливаясь в общую темную массу. Выше, к груди, следы уже начали желтеть, но слева на боку все ещё болело так, что мешало на каждом вздохе. Минхёк, пристально контролирующий всё, даже выглядел немного сочувствующим, но всё равно не произнёс ни слова. Его почти не одели. Это смущало, но ещё больше заставляло испытывать отвращение к открытым пятнам на руках, животе и ноге. Ткань едва прикрывала его, закрепленная на самых выступающих частях бедра, чтобы не обнажить до неприличия. Но ткань была только на плечах, спине и свисала по правой, не пострадавшей ноге. Его вели темными коридорами, не показав гарему. Там было сыро и холодно, но за Минхёком он шел быстро, страшась потеряться. У дверей Императора его встретил Юнги, едва бросивший взгляд, тут же отошел, застыв со странным выражением лица: брови нахмурены, а губы сжаты. Кихён тоже был там, значит ждал свою Госпожу. Больше слуг не было. Никого не пустили. Пара охранников открыла ему двери и он слегка прихрамывая, теперь, когда это не было нужды скрывать, зашел в знакомые, охватившие теплом и ночной тишиной покои. Пока его приводили в нужный вид на дворе глубоко стемнело. Повелитель встретил его прямым взглядом и не сдерживаясь тут же подошел в плотную, рассматривая лицо, затем руки, грудь и с раскрывшимися глазами уставился на живот. Его руки почти нежно обхватили омежьи бока так, что большие пальцы невесомо огладили самые темные следы чужого гнева. По раненой коже пробежала дрожь, и принц замер, борясь с желанием скрыть своё уродство от незнакомого взгляда уже привычных глаз. Император смотрел так долго, будто пытался запомнить каждый из оставленных ударов. Правитель снова посмотрел ему в глаза, такой смятенный и всё ещё пытающийся все понять: — Почему именно здесь? — спросил он не Джина. — Почему так сильно именно в живот? — Чтобы не мог понести, — разрезав тишину, нетронутую тихим голосом Правителя отозвалась почти у балкона Сунрин. Теперь омега наконец-то заметил её. — Потерял, если уже понёс, и не смог бы потом. Джин не знал, что Император умеет бледнеть в каком-то странном подобии ужаса. Что ж. Юнги не был злым духом. Чонха не была им. Они были людьми. Император тоже был человеком.