Две равно уважаемых семьи

— Так, Дэнни, давай поиграем, — стонет Уорд, когда рассказ завершается. Глаза открывать не хочется вообще. — Я не люблю с тобой играть. Я не доверяю тебе в играх. Я опытный. — Это не «Монополия». Давай как будто это всё написал Паланик. Ты — Тайлер, а Кейт — Марла. — Ты настолько меня не любишь, что отрицаешь моё существование? — Зато ты — Брэд Питт. — Может, Кейт ты тоже выдумал? — На вас двоих у меня фантазии не хватит. У меня бедная фантазия. Я сам бедный. — Нам уйти? — интересуется Кейт. — Нет, — снисходит Уорд, пытаясь уложить у себя в голове огромное количество информации, и приоткрывает один глаз. — Пусть уйдёт только Дэнни. — И оставить тебя с двумя девушками в джакузи? Размечтался, — Дэнни тянется к крану, чтобы подмочить Уорда, но Коллин шутливо шлёпает его по руке. Они смеются. Уорд снова закрывает глаза. У Дэнни и Коллин всё хорошо. Вот и стоило драматизировать? Стоило писать ей из каждого города, где они задерживались, пафосные страдальческие письма, и жалеть о том, что всё так вышло, и постоянно повторять это же Уорду, пока он не накроет голову тощей гостиничной подушкой или курткой? Сразу же было ясно, может, с их первой встречи: они друг другу подходят. Как Мулан и её дурной дракончик. — Вы хоть понимаете, на каком мы дне? — уточняет Уорд из джакузи. Спине холодно, но это не самое главное. Все мысли пока глухи и далеки, как шум стиральной машинки на нижнем этаже, а по голому плечу барабанят нервные тёплые пальцы Кейт. — На дне пока только ты. На дне джакузи, — и Дэнни повторно пытается провернуть трюк с краном, но Коллин держит его руки. Таким радостным Уорд его давно не видел. Это из-за примирения с Коллин, нервное или адреналин так подскочил, что сейчас из ушей польётся? Радостный Дэнни — это хорошо, но не сейчас, и Уорд слушает гул стиральной машинки и ритмичные всплески воды на первом этаже, пытаясь сосредоточиться. Он и правда на дне. Не стоило удалять из телефона номер Фрэнка Н. Штейна, потому что тот теперь — настоящий Франкенштейн. И даже сейчас в истории зияют огромные пробелы, и адекватного решения нет. Они правда могут помешать важным разработкам; они правда могут развязать войну банд на Западном побережье. Где не иначе как в силу климата куда меньше поехавших крышей героев. — Вы все сумасшедшие, — невпопад заключает Уорд. Настроение такое — надо хоть кого-то хоть в чём-то обвинить. — И ты не можешь с этим бороться, — замечает Дэнни. — Не могу бороться — значит, возглавлю. Уорд нажимает пальцем на припухлую зашитую бровь, заклеенную поперёк пластырем. Боль сейчас даже приятна. Напоминает о том, что он — живой и настоящий, в отличие от собственного отца. У того и так был перекособочен мозг, неужели Маджи его достали и переставили в новое тело? От этого же только хуже станет. В новое, сильное и ловкое тело — интересно, это все модификации? Надо убить его в третий раз. Надо убить его в третий раз, только узнать, за что Дерек Бишоп тайно ненавидит Мичамов. Они же даже особо не общались, так, привет-пока. — Давайте не будем рубить с плеча, — вдруг говорит Кейт. — Маджи просто слишком много. И им, в отличие от нас, не больно. Коллин, Дэнни, у вас же есть знакомые в полиции? — Знакомые — это слабо сказано, — Коллин тоже бодрится, задирая нос. — Лучше, наверное, если мы спланируем операцию совместно с ними. Иначе «Фрост Лабораториз» вывернутся как-нибудь, я уверена. Только договоритесь лично и тет-а-тет, не в отделении, вдруг телефоны прослушивают или там есть купленные копы. И… Оставь костюм, Коллин, я его постираю тоже. — Здраво, — соглашается Дэнни. — А свидетели Джульетты? — Звучит как секта, — не удерживается Уорд. — Один — я, — голос Кейт так и звучит над Уордом, как вся та дикая её история. — Второй — мой отец. Я подумаю до утра, что ему говорить. — Забаррикадируйся хорошо, не зажигай свет в окнах, сигнализацию включи, типа тебя нет, — советует Коллин. — Мне так додзё разнесли. — Угу. Уорд, ты останешься здесь. Мне так спокойнее. Ладно? — Ладно. Они выходят из ванной комнаты. Разговаривают. Возятся ещё немного. Уорд отстранённо слушает, что у Кейт дома нет мужской одежды, но он как-нибудь походит в полотенце или в брюках, а к утру рубашка как раз высохнет — а сам гадает, как и когда его отец перешёл дорогу отцу Кейт, и ничего не идёт на ум. Пытается понять, сильное ли сотрясение, но не чувствует себя плохо. Коллин и Дэнни даже не заходят — громко прощаются из коридора, и Уорд отвечает им. Наступает тишина; в тишине шарахает туда-сюда мокрые тряпки стиральная машинка и почти не слышны шаги Кейт, уносящей вниз костюм. Становится слишком холодно лежать в джакузи, и Уорд встаёт. Спускается в темноте вниз, на шум стиральной машинки: это легко, потому что он знает здесь каждую ступеньку. Со стороны Кейт это был мудрый поступок — взять тайм-аут на одну ночь. Это ведь их отцы заварили эту кашу давным-давно — и именно им нужно подумать, как с этим разобраться. Дети, к сожалению, чаще всего действительно платят за грехи отцов.

***

— Я бы мог, между прочим, уехать домой и не мешать тебе… Это не те слова, догадывается Уорд по молчанию. В руке у Кейт, как злая серебряная змея, шипит душ, и она смывает кровь с фиолетовой ткани, повесив костюм в душевой кабине. Стиральная машинка, как оказывается вблизи, работает слишком громко и говорить можно только в перерывах. В ванной на первом этаже нет никаких окон, и поэтому горит тусклая голубоватая лампочка. Наверное, Кейт не любит резкий переход от темноты к свету и наоборот, поэтому не включает яркий. — У тебя, кажется, машинка неправильно установлена, — сообщает Уорд в очередном перерыве. — Мне с твоей сестры пятьдесят баксов попросить за то, что утаила этот недостаток? Кейт почему-то очень напряжена. Хочется подойти и хотя бы размять ей плечи, чтобы расслабилась — но что-то сдерживает Уорда. Поэтому он смотрит на её спину, смотрит, смотрит: вот почему она такая прямая и ровная, Кейт же лучница. Она поднимает и опускает руку с душем — и под кожей играют мышцы, крестовина белой майки не мешает за этим наблюдать. Лучше смотреть на её лопатки, чем на ноги. Слишком короткие домашние шортики. Машинка затихает на очередные несколько секунд, и Уорд решается. Надо поговорить. Словами через рот, как выражается Кейт. Она любит честность, как можно вынести из той пьяной ночи и из её запущенных отношений с отцом; сейчас быть честным сложновато, потому что они оба трезвые. — Кейт, я ведь тоже плохой человек, я убивал людей. Она молчит и смывает кровь с костюма. — Я слабый. Я грубый. Я легко попадаю в зависимость и не умею строить здоровые отношения. Во мне есть всё то, за что ты не любишь своего отца. — И ещё ты просто отлично выбираешь время и место для серьёзных разговоров. Машинка шумит. Уорд дышит глубже. Дожидается тишины и заговаривает снова. — Во мне нет ничего хорошего, видишь? — Ты не храпишь, — Кейт невесело усмехается. — Подумай, пожалуйста, над тем, где нам остановиться. Я пытаюсь, но потом ты ведёшь себя так, будто… Его перебивает машинка, и он сам не помнит, что говорит — может, всё-таки сотрясение? Но говорит, наверное, что-то не то, потому что Кейт сначала разворачивается с праведным гневом на лице, обливает Уорда холодной водой, до мурашек, и только потом выключает душ. При свете этой лампы её глаза кажутся ещё ярче. — Чего ты хочешь, Уорд? — спрашивает она в лоб. — Чего ты хочешь? Он раньше не знал ответа на этот вопрос. Сейчас он почему-то не ставит в тупик. — Хочу убить отца в третий раз, — честно говорит он. — Хочу остаться после этого свободным и живым. Хочу, чтобы в моей ёбаной жизни всё стало просто. Хочу тебя, еле успевает проглотить Уорд. Это лишнее и какое-то инстинктивное, и, наверное, слишком резкое — даже для девушки, которая сама снимает парней. Кейт бросает душ в кабинку, на пол в кровавых разводах, и вдруг толкает его к стиральной машинке так, что Уорд нечаянно прислоняется к ней прямо задницей. Она подходит ближе, заставляет Уорда прижаться к машинке сильнее — и он не понимает толком, отчего его потряхивает и по телу бежит дрожь. — Я хочу человека, который бросил здесь всё и сел в самолёт, — говорит Кейт ему прямо в ухо. И вцепляется пальцами в ремень брюк. — Кейт… — Я ещё никого не убивала, но я знаю это чувство, когда ты держишь кого-то на прицеле, — продолжает она, всё так же в ухо, и Уорд зажмуривается, — и понимаешь, что если выстрелишь сейчас, то убьёшь, и тебе не страшно. Так что нахер эту твою философию, кто тут плохой, а кто хороший. Хотя… Чёрт знает, от чего так быстро и крепко встаёт. От её шёпота, от вибрации машинки, от того, что она тёплая, а по его коже ещё бегут капли холодной воды. Или это оттого, что Кейт водит кончиками пальцев по низу его живота — и ведь точно знает, как это делать. — Ты гадкий, — заключает она. — Не даёшь мне даже на третьем свидании. Уорд не видит смысла держаться дольше. Подхватывает Кейт, под ягодицы, разворачивается с ней в руках и усаживает на стиральную машинку. Она разводит ноги, обхватывает его, прижимает к себе — и так выдыхает в ухо, что Уорд чуть не кончает от неожиданности. — У нас были свидания? — интересуется он, пока Кейт, похоже, оставляет на его шее смачный засос. — Пиццерия, — перечисляет она через рваные вдохи и выдохи, — та ночь у тебя, и вот сейчас. — Когда к тебе в дом приносят мужика без сознания, это свидание? — Если он потом лежит в моём джакузи. Он плохо соображает — но совсем не хочет войти и слиться через два движения, и ритмично трётся членом между её широко раздвинутых ног, и она прижимается теснее, и лижет его шею — и вот уже и брюки, и бельё тоже просят стирки. Кейт даже не думает поднимать его на смех. — Там в шкафчике, — говорит она, не отпуская его. — Салфетки и презервативы. Уорд дотягивается не глядя, открывает дверцу, выворачивает всё содержимое полки в раковину и смеётся. Кейт тоже смеётся ему в шею и всё-таки ненадолго отпускает. Брюки падают на пол. Его не убили и сегодня, и у него болит бровь, и он с женщиной, с которой легко. Пока больше ничего и не надо. Впрочем, он ошибается. — Надо успеть до отжима, — шепчет Кейт, обхватывая его член рукой. Уорд кивает, сдвигает её шортики чуть в сторону, вставляет внутрь сразу два пальца — легко идут по такому мокрому. Двигает ими, ловя тот же такт, в котором Кейт двигает рукой, смотрит ей в глаза и осознаёт, полупьяный: теперь вроде бы можно. И наконец целует её в губы. Кейт едва не задыхается от неожиданности, от движений пальцев, от вибрации машинки и от того, с каким желанием отвечает на поцелуй. Нащупывает брошенный Уордом на край стиральной машинки презерватив и рвёт обёртку. Уорд касается губами синяка на её шее. — Когда мы встретились, — зачем-то признаётся он, — я подумал, что это от ошейника или ремня. — В чём вопрос, — отвечает Кейт и тянется в сторону. Сама затягивает на своей шее тёмно-серый ремень от своего же костюма. Развернуть её, нагнуть грудью к машинке и войти, хватаясь за предложенный конец ремня, Уорд успевает как раз к началу отжима.

***

Оказывается, в жизни ещё есть вещи, которые могут удивлять приятно. Воскресший снова отец за удивительную вещь давно не считается, не говоря уже о приятной. Хорошо, когда хоть в чём-то поздно сомневаться. Уорд возится на кухне в одном полотенце на бёдрах. Варит кофе на двоих, подсвечивая себе слабой подсветкой мобильника. Аккуратно несёт в спальню Кейт, где тоже темно, и лучше всего видно, как на светлой постели чернеют её волосы. — Какая банальщина, — смеётся она, садясь и будто по запаху находя чашку и осторожно принимая из рук Уорда. — Кофе в постель. — Кофе просто несколько компенсирует то, что мы так внезапно сделали это в ванной. — Трахаться на моей кухне с некоторых пор — мейнстрим. — В смысле… — Уорд сначала ощущает укол ревности, а потом догадывается, где помирились Дэнни и Коллин. — Кажется, я не хотел этого знать. — Но если хочешь в кровати — повторим в кровати. — Я старый, — Уорд ставит свою чашку на прикроватный столик, сделав всего один глоток, и обнимает колени Кейт. — И скучный. Я умру от перенапряжения, поэтому хочу просто поговорить. — О чём? А она, конечно, невозмутимо пьёт кофе и как будто не считает, что случившееся требует немедленного обсуждения, какой-то там определённости; и гадать, как там справляются Дэнни и Коллин, тоже не собирается. Но Кейт приятно расслаблена, довольна — и, наверное, это лучшее, что они могли дать друг другу среди начавшегося хаоса. Уорд молчит, подбирая слова. Кейт любит честность — значит, он будет честным. — Очень странное чувство, — начинает он. — Когда твои волосы не уложены гелем? — Кейт издаёт смешок, и он коротко щекочет её под коленкой в отместку. — Нет. Хотя это тоже. Уже отвык после возвращения из путешествия по Азии. Просто… Я ведь много лет жил в этом доме. Здесь были мои вещи, я приводил сюда женщин, но мне не было по-настоящему уютно. Я не чувствовал, что это — мой дом. А сейчас он мне не принадлежит, и мне нечего надеть вместо мокрых вещей, и я сам ночую у женщины — но чувствую себя дома. — Это потому что ты наглый, — отшучивается Кейт, но голос ей изменяет. И она запускает пальцы в его растрёпанные волосы, почти высохшие после душа. Гладит где-то за ухом, и Уорд радуется, что они сидят в темноте: а то Кейт бы увидела, что у него на сомкнутых ресницах блестят слёзы. Он — одновременно очень глупый мальчишка и свободный валлийский лучник. — И вообще это всё коварный план, — Кейт переходит на шёпот. — Не захотел жечь свою одежду, так я её намочила, эффект тот же… Уорд ловит в полной темноте щиколотку Кейт и крепко её держит, посмеиваясь. Целует пальцы ног. — И я была права, ты футфетишист. Он отмалчивается. Поцелуи поднимаются выше, по икре, по колену, по бедру… Что ещё делать, когда вам приказано сидеть дома в темноте и вы друг другу чертовски нравитесь?.. Но сейчас Кейт даже не успевает отставить чашку — ей звонят. Экран ослепительно вспыхивает в темноте, и телефон истерически пытается съехать с тумбочки. — Если это Дэнни… — угрожающе начинает Уорд. Но Кейт бросает на экран только один короткий взгляд, останавливает Уорда, положив ладонь ему на макушку. Мгновенно мобилизуется. — Пап, — отвечает она сонным голосом, хотя глаза поблескивают в темноте ясно и настороженно, — ты знаешь, сколько сейчас времени? Вот и я не знаю. Где я, я тоже не знаю. Папа, я отдыхала, что случилось? Дерек что-то там тараторит в трубке, и Уорд обречённо тычется лбом в коленку Кейт. — Сейчас приведу себя в порядок и приеду, — обещает она. Сбрасывает звонок — и тормозит Уорда за плечо. — Давай выбираться отсюда. Он сказал, что должен срочно всё мне рассказать. — Но моя одежда… — Выходим через гараж. Можешь в мокрой, можешь в полотенце. Свернёшься калачиком на заднем сиденье, доеду переулками до твоего дома, поднимемся через стоянку, ты оденешься, перезарядишь оружие и поедешь со мной. — Спасибо. — За что? — Во-первых, за то, что не говоришь, будто ехать с тобой не надо. А во-вторых… Просто огромное спасибо, что не в багажнике. — Просто у меня «Фольксваген Жук», — напоминает Кейт. — Ты в багажник даже по частям не влезешь.

***

Интересно, что чувствовал Дэнни в те безумные пару дней, когда его держал связанным огромный мужчина и похищала Рука, когда он дрался со слепыми и бессмертными, а в конце концов поучаствовал в несанкционированном сносе небоскрёба и на время получил в наследство заботу о городе? Уорд не спрашивал — даже когда они говорили обо всём на свете в поездке, оставаясь наедине в какой-нибудь глуши. Подсознательно считал, что жизнь крайне редко меняется за несколько дней и ему вряд ли такое выпадет, а значит, чужой опыт не пригодится. А сейчас Уорд сидит, наконец-то выпрямившись, в тёмной машине, в тёмном гараже Бишопа, смотрит в экран телефона — Кейт обещала отправлять каждые пять минут хоть буковку в вайбер, если всё в порядке — и думает: интересно, что чувствовал Дэнни? Пока они ехали, всё было терпимо. Даже пока ехали до его квартиры, и не успевшая высохнуть одежда липла к телу. Когда пришлось скрючиться на заднем сиденье повторно, уже в сухой одежде и с заряженным пистолетом — хотя сама мысль про заднее сиденье «Жука» была невыносима. Было радостно, что у дома Кейт не оказалось слежки и они не попались никому на глаза; а ещё они ехали и разговаривали в основном об отвлечённых вещах. Кейт крутила руль и шутила, что в гардеробе у Уорда чёрный, белый и не меньше пятидесяти оттенков серого; послушно останавливалась на светофорах и со вздохом сожалела, что в Нью-Йорке тяжело научиться расслабляться. Что ей самой действительно спокойно было только в детстве, в доме с длинным бассейном в Пасифик-Палисейдс, и в то время, что она провела в Венисе — даже когда нечего было жрать. Вот кончится всё это как-нибудь, думает Уорд, поправляя воротник куртки, и надо будет показать ей, что он умеет расслабляться. Если она всё ещё не поняла. В чате пока всего две буквы, но Кейт и находится в доме тринадцать минут. Когда они подъезжали, свет горел только в гостиной — так сказала Кейт. Наверное, надо не накручивать себя: вдруг они там мирно разговаривают? Не все бандиты и мафиози — уроды без чести и человеческих качеств, не все приличные люди — хорошие. Взять хотя бы успешного бизнесмена Гарольда Мичама, ага. И ту женщину из триады, как же её… Кстати, это только им с Джой и сестричкам Бишоп так «повезло» или на Манхэттене много таких псевдоблагополучных семей? Кейт в доме четырнадцать минут. Надо поговорить с ней или с Джой на странную тему. Уорду кажется, что он только что понял всё про женщин и одежду: красивое платье настраивает на романтический лад, дорогое бельё придаёт уверенности в себе, сто сорок третий шикарный деловой костюм дарит ощущение превосходства над оппонентом в споре и всё такое. Теперь Уорд согласен, что одежда задаёт настроение и много значит — каждый раз, как у Уорда в жизни случается локальный апокалипсис, он в этой куртке. Вот и сейчас, чует его задница… Ещё и не выходит дозвониться ни Дэнни, ни Коллин, ни Мисти. Когда ни единой буквы не приходит через пять минут и пятнадцать секунд, Уорд звенит ключами от дома Бишопов, которые ему оставила Кейт, выходит из машины и покидает гараж. Заходит в дом, очень тихо; в доме темно, но даже это не мешает оценить, с какой пошловатой роскошью сделан свеженький ремонт. Должно быть, в угоду молодой жене. Сам-то, одёргивает себя Уорд. Кейт на десять лет младше, это уже считается за «нашёл себе молоденькую»? И нормально ли, что экстремальные ситуации начинают ему нравиться и действуют эффективнее, чем доза? Он идёт, не думает о проблемах, одновременно собран и расслаблен, и не чувствует ни недосыпа, ни последствий удара по голове. Он бодр, у него есть цель, адреналин бурлит. Этого хватит. Будто как вышел из зоны комфорта и сел в самолёт — так и не хочет в неё возвращаться. Может, это была неправильная зона комфорта, не его. — Доброй ночи, — говорит Уорд совершенно спокойно, входя в гостиную. Даже не с пистолетом наперевес, но ненавязчиво поправляя куртку. И тут же на мгновение замирает: Кейт почти лежит в глубоком кресле, то ли спящая, то ли без сознания. Причём на столике перед ней нет стакана, в который можно было бы что-то бросить или подлить. Дерек медленно поднимается с дивана напротив неё и так же медленно поворачивается к Уорду, и тот понимает, как в высокопарных трагедиях должны смотреть друг на друга кровные враги, восемь поколений назад высосавшие драматичный долгоиграющий конфликт из пальца. — Что ты здесь делаешь? — Дерек сам плюёт на деловой этикет. — Раз ко мне нельзя приближаться — вот, решил сам приблизиться. Ты ей что-то дал? Вколол? Дерек слишком быстро замечает, что куртка Уорда подозрительно топорщится. Ловит его взгляд. — Нет. — Глаза у Дерека — серо-стальные, холодные, и смотрит он очень пристально, прямо в глаза Уорду. — Она просто захотела спать — и уснула. И ты сейчас захочешь кое-что сделать. Достань свой пистолет. Уорд, не меняясь в лице, лезет за пазуху и достаёт пистолет. — Сними с предохранителя. Раздаётся глухой щелчок. — Сядь. Уорд подходит ближе и садится в кресло рядом со спящей Кейт. Напротив дивана. Напротив Дерека. — Сунь дуло себе в рот. Уорд слушается и не отводит взгляд. — Положи палец на спусковой крючок и сиди так, пока я не разрешу встать. Всё ещё не меняясь в лице, Уорд поднимает другую руку. — Какой палец? — механическим голосом уточняет он, держа пистолет у собственного рта. Загибает на другой руке все пальцы, кроме среднего. — Этот? На Дерека любо-дорого посмотреть. Откуда ж ему было знать, что Джой не дважды и не трижды водила Уорда к гипнотизёрам, пытаясь излечить от наркозависимости — и всё могло бы быть намного проще, если бы только Уорд оказался внушаем. Может, сначала он и был: первое кодирование вроде сработало, но через две недели он сорвался, и с тех пор что бы ему ни говорили, чем бы ни водили перед глазами, что бы ни просили представить — все усилия равнялись нулю, а особо самоуверенным специалистам неизменно демонстрировался жест свободных лучников. Что ж, это уже вторая суперсила, которая есть у Уорда. Без всяких модификаций. А Фрост, значит, умеет и гипнотизёров клепать; какая весёлая штука этот биохакинг. Уорд мелко смеётся и переводит пистолет на Дерека. Дерек без оружия; Дерек очень удивлён. — Смотри, я тоже умею приказывать людям, — говорит Уорд, держа Бишопа-старшего на мушке. — Так что делай, что я скажу. Садись на диван. И Дерек садится. — Разбуди Кейт. — Пока не могу. Позже. — Ладно, — соглашается Уорд. — Если ты не тянешь время, то тогда просто отвечай на мои вопросы. Старый добрый пистолет всё ещё надёжнее суперспособностей. Не зря Уорд убеждал в этом Дэнни.

***

На шею Уорда Дерек смотрит так, будто хочет, раз не получилось загипнотизировать Уорда целиком, сделать это хотя бы со свежим засосом. По тяжёлому взгляду невозможно точно прочесть его мысли, но ненависть — бессмысленно-шекспировская, кровная, до седьмого колена — вполне угадывается. Сам Уорд почти не думает. Это лёгкое, весёлое и невыносимое состояние он испытывал прежде очень часто. Сначала — когда употреблял наркотики. Потом — когда сел в самолёт, ночевал в сомнительных местах, дрался с сомнительными людьми. А теперь оказывается, что недосып, влюблённость и отсутствие рядом придурковатого надёжного друга с ци-подсветкой творят чудеса. Уорд почти не думает — и как будто думает обо всём сразу, и у него всё под контролем и одновременно весело, кувыркаясь, летит под откос, и у него всё неожиданно хорошо и ожидаемо плохо. Но, по крайней мере, это у него в руках пистолет, и дуло смотрит в противоположную сторону — Дереку в колено. Он же не самый плохой отец в Мидтауне, Уорд точно это знает, а потому целить в голову не надо, да и вряд ли загипнотизированная Кейт проснётся от выстрела. — Значит, Мичам. Дерек заговаривает неожиданно. Даже не заговаривает — выплёвывает эту фамилию с редким и обидным тотальным презрением, хотя Уорд ему точно ничего не сделал. Ну, разве что трахнул его дочь, но исключительно из лучших побуждений, и вообще она первая начала. — Мичам, — спокойно соглашается Уорд, всё ещё раздумывая, какой вопрос задать первым. К человеку, которому угрожаешь пистолетом, может всплыть очень много вопросов… хотя, пожалуй, именно поэтому он и оказывается под прицелом. И некоторые из этих вопросов лучше задать, пока Кейт ровненько сопит в кресле. — Ты похож на своего отца. — При всём уважении, я бы себе этого не говорил, пока пистолет у меня. — Ты ничего не знаешь. — Наверное, это ненависть помогает Дереку оставаться спокойным под прицелом. — Он сломал мне жизнь. — Вот как? А мне, кроме жизни, — некоторое количество костей. Я сбился со счёта. А ещё — психику. И отношения с сестрой. Которая из-за него чуть не умерла, потому что он так своеобразно её берёг. Как думаешь, я хочу быть на него похожим? Во рту немного сохнет — возможно, поэтому слова и не прилипают к языку, и вырываются на волю естественно и так убедительно, что у Дерека округляются глаза. Меньше всего, оказывается, он ждёт такой правды. И эта правда — Уорд замечает неожиданно для себя — поражает Дерека Бишопа с неожиданной силой, будто в него всё-таки выпустили пулю, но рана не стала смертельной, лишь обозлила. Пауза, в которой слышно лишь, как мирно дышит Кейт, затягивается. — Я бы его убил, — отзывается наконец Дерек вполголоса. Совершенно искренне и так увесисто, будто это не слова, а свинец. А Кейт говорила, что он тюфяк. — Я убил его дважды, — в тон ему отвечает Уорд. Они смотрят друг на друга с минуту — или даже больше. Уорд даже успевает понять, что нет никакой пользы омолаживать тело, если взгляд всё равно выдаст всё, что ты видел, обдумал, пережил и прожил. Взгляд Дерека — старше даты рождения в документах; и агрессии в нём больше нет. — Он действительно ломал тебе кости? — Клюшкой для гольфа. Дверью. Кулаками. Он неплохой боксёр. Дерек снова долго молчит, и Уорд вдруг пугается того, что эта ночь начинает замедляться. Вдруг Кейт проснётся — а он так ничего и не прояснит? — А вот что мой папаша сделал тебе? — молниеносно добавляет он. Дерек не размышляет ни секунды и даже не моргает. В неестественно молодом, свежем и красивом лице вообще ни один нерв не дёргается. — Он увёл у меня Элеанор, — просто отвечает он. — Она изменяла мне с ним. Много лет. Потом ушла. Всё так просто, проносится в голове у Уорда. Всё так просто. Должно быть, явление ещё одного Мичама, которому ещё одна Бишоп поставила на шее засос, выглядит для Дерека особенно цинично. Ещё от какой-то мысли вдруг смутно подташнивает — или не от мысли, а от того, что Гарольд двинул ему подносом по голове? Нет, от мысли. И эта мысль такая дикая, что пистолет в руке дёргается, и пробивает испарина. — Кейти — не твоя сестра, — хмурится Дерек, едва Уорд предпринимает попытку задать вопрос в лоб. — Она — моя дочь. Но я всё равно не в восторге, что выдернул её именно из твоей койки. Уорд выдыхает. Но на всякий случай опускает пистолет. — Когда я женился на Элеанор, я был даже младше тебя и был влюблён по уши, — Дерека вдруг прорывает, даже спрашивать больше ни о чём не нужно, и косится он на спящую Кейт так же: тоже боится, что она проснётся слишком рано. — Отцовская компания мне только-только досталась. Я ощущал себя всесильным, успешным, хотел соответствовать журнальным картинкам. И не понимал, что Элеанор хочет этого ещё сильнее. Я… Я доверял ей и никогда не проверял. Она хотела дом — я покупал ей дом, она хотела лошадь — я покупал ей лошадь, она хотела отдыхать — она ехала отдыхать. Когда Элеанор увлеклась благотворительностью, всеми этими фондами и грантами, я только радовался. Зря. Там она и познакомилась с Джульеттой, чёрт бы её драл, а через неё — с этим мудаком. Они уже болели идеей вечной молодости и вечной жизни, и Элеанор заразилась. Но, я уверен, скорее за компанию с твоим папашей. Она начала сливать безумные деньги — в дополнение к тем, что я уже тратил на неё, — на проекты Джульетты, и в конце концов положила мой бизнес под Маджи. Я был вынужден влезть во всё это дерьмо. Во все эти… — ...мафиозные делишки? — За которые меня потом возненавидела Кейти. Да. Дерек ненадолго замолкает и прислушивается: точно ли Кейт спит, не подслушивает ли? Как-то бессильно прикрывает глаза, убедившись, что говорить можно — но не зная, можно ли вообще произносить такое вслух. — Я не знал, сколько Элеанор была с ним, — продолжает он совсем тихо. — Только подозревал. Но когда он стал совсем плох, она как обезумела и рассказала мне напрямую. Заявила, что разведётся со мной, что хочет половину денег — чтобы успеть завершить проект Джульетты до того, как станет поздно, и спасти Гарольда. Я бы сам её выгнал, сам бы ей всё отдал и исчез, но она сказала, что заберёт Кейти. А Сью выберет сама, с кем остаться. Даты мелькают в бессонной, заострённой памяти Уорда. Сопоставляются с конспективным рассказом Кейт. — Взрыв фуникулёра организовал ты, — догадывается Уорд, пока у Дерека не ворочается язык. Тот кивает: — И не догадался тогда убедиться, что оба Нефария мертвы. Я никогда не был хорошим дальновидным мафиози, это же не издательский бизнес. Дерек криво усмехается. Уорд молчит. Пытается достроить все события сам и не вынуждать Бишопа говорить, но фантазия и правда бедновата. Но кое до чего он всё же доходит. — Взрыв был организован из-за любви к Кейт, — снова озвучивает Уорд, упорядочивая факты и мотивы, — и сейчас всё это — тоже из любви к ней. Что-то происходит в городе. Что-то, во что ты не хочешь дать ей ввязаться. Дерек снова кивает и косится на Кейт. Но, должно быть, как не самый плохой отец, всё же отличает, спит она или притворяется. — Я сделал из любви к ней больше, чем она может мне простить и, клянусь, если ты обидишь её, убью и тебя. — И меня? — переспрашивает Уорд, стараясь ничего не упустить. — Что значит «и»? Речь о Нефария или… Он вдруг пронзительно ясно вспоминает, что первым обнажилось в их разговорах с Кейт. Что мучит её больше всего, а теперь, после явления живого молодого Гарольда и этих откровений, и самого Уорда. Он тоже косится на Кейт — но он ещё никого ради неё не убил, он не может на глаз определить, спит она или нет. Но вопрос нельзя не задать. — Элеанор Бишоп мертва? Молчание длится непозволительно долго. Секунд тридцать, наверное. Но Дерек отвечает — конечно, он готов ответить на всё, что угодно, чтобы задержать обоих здесь, потому что в городе происходит что-то опасное и он зазвал Кейт к себе, чтобы не дать туда поехать. — Я сам её убил, — отвечает он ровно и жёстко, уже без всяких сожалений. — После того, как она ушла, а потом вернулась за Кейти. После того, как несла во время ссоры весь этот жуткий бред, будто живёт с живым Гарольдом. Будто он воскрес. Элеанор сказала, они будут жить вечно, и она сделает так, чтобы Кейт тоже жила вечно, и у меня что-то перемкнуло. Я ударил её по лицу, и она упала и замолчала. Я долго смотрел, как она лежала, и под затылком расползалась лужа крови, и думал, что с этим делать — но потом решил уладить всё по-тихому. Рука Уорда с пистолетом начинает подниматься. — И я сжёг её, — добавляет Дерек. — Смотрел, как её тело кремируют, потому что примерно знал, как они проворачивают там все эти штучки с бессмертием. Я не хотел, чтобы она жила с Гарольдом. Я не хотел, чтобы она стала таким же исчадием и втянула в это Кейт. А недавно эта сука Джульетта нашла меня. Сказала, что всё знает. Что выйти из дела у меня уже не получится, но она может дать мне новое тело взамен старого, с больным сердцем, раз Элеанор всё равно оплатила все процедуры. Или Кейт тоже всё узнает. Перед глазами пляшут красные язычки пламени, и Уорд молча убирает пистолет за пазуху. — Дай слово, что не расскажешь ей. — Слово Мичама? — Уорд поднимает брови. Дерек тихо и болезненно смеётся, качая головой. А потом вдруг снова смотрит Уорду прямо в глаза и называет адрес, который сегодняшним вечером не звучал даже близко. — Это одна из квартир, которые я оплатил для Уитни Фрост, — говорит он. — Она звонила мне оттуда. И сказала, что вынуждена исчезнуть и ей нужны деньги. Она сбежит сегодня ночью. Вероятно, уничтожив все лаборатории или исключив доступ в них, либо же сделав так, чтобы её связь с ними невозможно было установить для суда. Может, со своим закадычным дружком, твоим отцом. Я знаю, что Кейт занималась ею, что попыталась бы её остановить. Я же не дурак. Ты ещё можешь направить своих друзей туда, а не на склады. — Откуда… — Я не дурак, — повторяет Бишоп-старший. — Ну, не совсем. За Кейти мне тяжело уследить, но с тех пор, как здесь появилась Джульетта, я держался поближе к той. Когда Уорд поднимается с кресла и осторожно берёт на руки спящую Кейт, он говорит то, что вообще не собирался говорить, переступая порог этого дома: — Спасибо. Я использую эту информацию. — Кейт должна остаться в стороне. Я сделал всё, чтобы она могла за себя постоять, но на этот раз пообещай мне, что она не впутается. Кажется, настало то время, когда отвечать за неё должен другой мужчина. — Она сама может ответить за себя лучше нас обоих. — Уорд даже улыбается. — Но я сделаю всё, что зависит от меня.

***

Хочется очень громко накричать на мобильник и выкинуть его в окно «Жука». Но Уорд только издаёт сдавленные ужасные урчащие звуки — будто очень злого и очень живучего кота придавило диваном, например. Раз за разом пытается дозвониться Дэнни, Коллин, Мисти, но все три абонента недоступны. Наверное, развлекаются вовсю на складах Маджи. Может, ещё позвали с собой десяток-другой бодрых мускулистых мужчин в форме. Из чего вообще строят эти чёртовы склады, что там всегда так хреново со связью? Когда вежливый механический голос в очередной раз сообщает, что Дэнни временно недоступен, Уорд лупит руль «Жука» рукой и рычит. Удовлетворения это не приносит: надо ничего не сломать, потому что авто всё-таки не его, и ничего не задеть, чтобы фары не зажглись или гудок не взвыл. Зато всю маленькую неудобную машинку встряхивает, и Кейт, досыпавшая своим зачарованным сном на заднем сиденье, вдруг садится резко вертикально, бьётся головой и матерится. — Вот а если бы ты проснулась у отца? — сдержанно интересуется Уорд, продолжая разряжать телефон. — Во-первых, он знает, что я ругаюсь матом, потому что его мнение меня не волнует. Во-вторых, у него не такие низкие потолки… Так. Кейт пытается пригладить чёлку, будто это сейчас самое важное и лучше всего поможет сориентироваться в ситуации. Заглядывает в зеркало заднего вида. Уорд мысленно ждёт вопроса, и предчувствия его не обманывают. — А где я вообще? — Пока я думаю, как бы тебе всё объяснить, тебя устроит ответ «В твоём собственном автомобиле»? — Ты сел за руль без доверенности?! — Ты никогда не садилась за руль без доверенности? Один наш общий друг вообще без прав гонял. Мобильный не приносит никакой пользы и вдобавок начинает разряжаться. Уорд со вздохом кладёт его экраном вниз на приборную панель. — Ладно, Кейт. Мы в твоём жутко неудобном автомобиле, мы здесь уже час и я наблюдаю за секретной квартирой Уитни Фрост, то есть Джульетты Нефария, и у неё в гостях, возможно, мой отец, с которым я категорически не хочу тебя знакомить. — Что мы здесь делаем? — Кейт окончательно просыпается. — Мне кажется, это называется «сидеть в засаде». Нет, не выходи, не хлопай дверью, не делай ничего такого, я думаю. Твой отец, с которым мы продуктивно побеседовали, сказал, что мисс Фрост решила свалить. А тот наш общий друг и две его подруги, очевидно, уже вовсю разносят полный клонов склад, и им не дозвониться. — То есть ты приехал сюда один со спящей мной… — И пистолетом! — ...полагая, что тут твой отец, Мадам Маска и — потенциально — пара десятков безэмоциональных клонированных охранников? Класс. Что ты собирался делать? — Звонить Дэнни, — Уорд постучал пальцем по бесполезному мобильнику. — Дальше я как-то не продумал. Мне можно, меня сегодня били по голове. — Уже вчера. — Детали. Она тяжело вздыхает. Разглядывает здание. Находит светящиеся окна, единственные в высотке. Дотягивается с заднего сиденья до бардачка, неторопливо открывает его, не обращая внимания на выпадающие оттуда косметические штуки и визитки. Вытаскивает банку энергетика. Открывает её и пьёт залпом. Потом вытирает губы тыльной стороной ладони и заявляет: — Жаль. Мне нравился предыдущий план. Он был такой клёвый. — Какой? — Где мы не обезглавливаем крупнейшую мафиозную группировку Западного побережья вот так внезапно и одномоментно, не имея никакого прикрытия для задницы, пока мой костюм сохнет в ванной, а на руках фактически нет ни одного путёвого доказательства вины уважаемой дамы, потому что Дэнни и Коллин пытаются их добыть вот прям ща. Привет, бардак в преступной жизни Эл-Эй и возможные интересные вопросы копов. — Кейт, что ты… Договорить Уорд не успевает. Кейт, которая вот только что вроде спала, почти бесшумно открывает дверь машины и выскальзывает из неё. Открывает багажник. Уорд выходит следом и, беззвучно, но содержательно открывая рот, наблюдает, как Кейт снаряжается. Никаких масок и костюмов, она только скидывает куртку и надевает к чёрной футболке чёрные краги. Натягивает защитные очки и щёлкает ими по носу. — Что? — спрашивает она у Уорда. — У тебя же есть пистолет. Я вообще ещё поговорю с тобой. Потому что, кажется, я проспала что-то сюжетно важное.

***

Зайти в здание так, как решает зайти Кейт, Уорд не может. Нет, не потому, что он посадил здоровье или слишком стар: во-первых, у него нет стрел с тросами, во-вторых, у него есть хоть какой-то повод тут находиться, а в-третьих, численного преимущества они не имеют и надо действовать с умом. Уорд уверен, что ещё совсем недавно этот самый ум у него был. Как минимум до того вечера, когда он встретил Кейт. А ещё у него есть известная холёная рожа и триста долларов наличными, которые он незаметно отдаёт полудремлющему консьержу, говоря: — Мне к мисс Фрост. Не назначено, но вы же понимаете… Он заходит через парадный вход, он поднимается вверх в бесшумно скользящем лифте. Наблюдает, как сменяются сияющие оранжевые цифры, и с каждым их подмигиванием вероятность в затруднительной ситуации сбежать в окно и выжить уменьшается. В горле пересыхает — но хоть вечной офисной удавки на шее нет, и Уорд нервно гладит её ладонью. Двадцать семь, подсказывает табло. План у них идиотский, это даже планом Б неловко называть. Это вообще не план. Двадцать восемь. У Уорда отличный мобильный оператор, и у Дэнни тоже, и у Фрост-не-Фрост — тот же самый, они же знают её номер. Это вообще распространённый оператор. Если Уорд не может дозвониться Дэнни и у них всё хорошо, вероятнее всего, Уитни тоже не получала вестей со складов и не в курсе о возможном погроме. Двадцать девять. Ну а если на складах у Дэнни и компании всё плохо, то и их с Кейт провал особого значения иметь не будет. Так что они ничего не теряют. В первом случае ситуация выигрышная, во втором — терять просто нечего. Тридцать. Двери бесшумно открываются. Уорд выходит из лифта. Этаж совершенно пуст, слепит его белыми лампами и дизайном под минималистичные, но странноватые шестидесятые. Или семидесятые; он не настолько стар, чтобы помнить. Лучше тяжеловесной вычурной роскоши, конечно, но всё равно давит — тишиной, холодностью, необжитостью. Эти высотки годами стоят полупустыми, иногда меняют жильцов в самых дешёвых квартирах — въезжают и выезжают селебрити-однодневки, жаждущие пускать пыль в глаза, или их снимают для своих временных фавориток богачи из «Форбс». Купить пентхаус не всякому по карману; у тех, кто может себе это позволить, уже есть парочка статусных квартир в менее новых новостройках. Наверное, поэтому с большой вероятностью в лучших апартаментах таких роскошных домов заводится таинственное зло, любящее уединение. Ладно, нужно просто представить, что он внутри стильного триллера или стильного трипа. Всё не по-настоящему, больно не будет, отец сгорел в крематории и убить его сейчас — всё равно что убить его в любом сне. Уорд делал так уже десятки раз после смерти Гарольда и сотни — до. Звукоизоляция здесь просто замечательная. Трели старомодного входного звонка, который здесь был то ли как дань общему стилю, то ли как комфортная мелочь для своевременного оповещения, что гость поднялся и дошёл до двери, Уорд в глубинах квартиры не слышит. К двери тоже подошли не сразу: только когда Уорд прямо и серьёзно смотрит в видеокамеру, замеченную над входом. — Мисс Фрост, это я, — отчётливо произносит он. — Я очень хорошо подумал и готов принять ваше предложение. Только тогда что-то вкрадчиво и гостеприимно щёлкает, и дверь приоткрывается. Уорд заходит в огромную гостиную и старается не глазеть по сторонам — но сложно, очень сложно. Всё вокруг и правда напоминает о стильном триллере или шпионском боевике времён Карибского кризиса: белые стены, огромные окна, геометрические чёткие формы, одновременно лаконичные и броские детали, стеклянный стол посередине, чрезмерно пушистый и тоже белый огромный ковёр на полу. И ужасно накурено. В углу Уорд сразу замечает сумки и два чемодана на колёсиках. Один ещё открыт, и в нём педантично уложены белые, чёрные, золотые наряды. — Вы очень вовремя, — щебечет Уитни, наконец показываясь. Улыбается своей фарфоровой улыбкой — и тут же закуривает. — У меня рано утром самолёт. Неотложные дела в головном офисе, знаете ли. Поэтому давайте коротко, по существу. Вы согласны? — Да. Я согласен вести с вами дела. И мне придётся очень кстати новое тело. Она всё-таки недоверчиво щурится, задевая тёмным взглядом зашитую бровь так, что Уорд это почти чувствует. Сложно не выдохнуть с облегчением: Кейт как раз просила потянуть время и изучить обстановку. А ещё — по возможности создать хотя бы небольшой шум. Поэтому Уорд, как бы немного нервничая, но желая оставаться серьёзным и убедительным, прохаживается вдоль гостиной, «подбирая слова». — Видите ли, мисс Фрост, — очень серьёзно говорит он, — у меня даже две причины. Мне хотелось бы быть не менее сильным и быстрым, чем мой отец. Раз уж нам с ним точно предстоит выяснить пару деловых вопросов. Уитни задумчиво складывает идеальные губы трубочкой и выпускает идеальные кольца дыма. Изучает Уорда, пока тот расхаживает по её гостиной и ищет источник, способный создать шум. — Легко, — наконец кивает Уитни. Уорд приближается к красивому глянцевому ящику, на который возлагает большие надежды. Нажимает хромированную кнопочку сбоку — и действительно убеждается, что это виниловый проигрыватель. — А вторая причина? — интересуется Уитни, не одёргивая его, но подходя ближе. — О, — говорит Уорд с напускным видом ценителя, глядя на оставленную в проигрывателе пластинку. — Тото Кутуньо. У меня очень много связано с этой его песней… — Которую здесь все называют «Лашатами кантаре»? — с вежливым сарказмом уточняет Уитни. — Да. Он даже не врёт: эта песня играла в пиццерии во время памятного теперь обеда с Кейт. Уитни царственно и благосклонно машет горящей сигаретой — мол, так и быть, включайте, не помешает. Уорд ставит иглу на пластинку, едва не царапая её от волнения, но кое-как справляется с собой. Проникновенно и внимательно смотрит одновременно на заинтригованную Фрост — и за её спину. За большим окном, в самом верху, очень вовремя показывается фиолетовый кед. В общем-то, это и правда мудро — всегда носить удобную обувь, если не знаешь, как пройдёт день и где закончится ночь. — Понимаете, мисс Фрост, как бы это сказать… — Уорд устанавливает прочный зрительный контакт, чтобы та — не дайте китайские боги! — не обернулась. — Я… Я влюбился. Всё очень серьёзно, по крайней мере, с моей стороны. И у неё очень… Серьёзный отец и серьёзный капитал. За стеклом показывается и второй кед, а потом ноги Кейт по колено. Уитни Фрост внимательно смотрит на Уорда — должно быть, с чисто профессиональным интересом наблюдает, как у него от лица отливает кровь. Вот просто капилляр за капилляром. — Ах. Вы, должно быть, о мисс Бишоп. У неё прелестная генетика, вы правы. Она должна притягивать мужчин. — Она расплывается в улыбке, но улыбка эта принадлежит какой-то ритуальной маске, отлитой из металла. — Именно. Не хотелось бы… разочаровать её. — Так сказать, испортить породу, — кивает Уитни. Уорд старается смотреть на неё — и Кейт, которая болтается за панорамным окном на тросе, оказывается в расфокусе над левым плечом Фрост. Нельзя увидеть выражение её лица, и вдруг становится обидно: он только что признался Уитни в том, что должен был в первую очередь сказать Кейт. А Кейт — вот она, только ничего не слышит. И чёрта с два Уорд ей признается сразу после приключения — типа, слишком рано. Кейт вертит головой так, что по этому движению Уорд догадывается: собиралась использовать приоткрытую часть окна, но всё заперто. Кто же знал, что настолько курящая женщина — и не проветривает помещение? — Другими словами, моё поведение на нашей встрече, мисс Фрост, — торопливо говорит Уорд, и его нервозность сейчас более чем естественна, потому что Кейт за окном странно раскачивается, — было слишком импульсивным. Я прошу прощения. И хотел бы получить новое, здоровое тело до того, как я попрошу её ру… Уорд не договаривает. Зажмуривается, вскидывает на всякий случай согнутую левую руку, прикрывая лицо; правой лезет за пазуху, за пистолетом. Панорамное стекло рушится мелкими сахарными осколками, и Кейт, только что с первого раза разбившая его ногами, вскидывает лук. Первая же стрела выбивает вскрик из Уитни Фрост, вонзаясь точно в её правое плечо, окрашивая белую ткань вокруг красным. Логично подумать, что это вскрик боли — но спустя мгновение, когда звон окончательно стихает, та запрокидывает голову и гортанно смеётся, как ненормальная. — Это ваши тела настолько хрупкие, — говорит она, пока в тихой до этого квартире возникает откуда-то шум. — И вы не сможете их поменять, в отличие от меня. Ещё одна стрела вонзается Уитни в живот. Уорд не успевает одёрнуть Кейт, чтобы та не тратила снаряды: она торопливо прошивает бедро своей очень старой знакомой третьей стрелой. Надеется обезвредить, но понимает, что перед ними не обычная женщина, а монстр. Уорд вслушивается в источник шума. Наконец понимает: у квартиры есть второй этаж, а может, даже третий, и там-то — не в шикарной гостиной — Уитни Фрост держит своих клонированных мордоворотов. И чёрт знает, сколько их, но запасы и стрел, и патронов конечны. И Кейт будет стрелять так, чтобы не убить Мадам Маску — потому что она герой, а герои не убивают; потому, что злодеев надо доставлять в суд. Где в ходе долгого, муторного, вытягивающего все нервы и деньги у всех сторон процесса, они выкручиваются. Или выходят через пару лет с новыми силами и связями, щёлкает в голове у Уорда. И даже если её убьют, она просто пересадит в новое тело свой мозг… Когда зеркальные двери на лестницу, принятые Уордом за двери шкафа-купе, начинают разъезжаться в стороны, и шум становится громче, он предпринимает слишком простые и логичные действия, чтобы успеть их осознать. Целится выше, чем целится Кейт. Прямо в безупречно красивое лицо Уитни Фрост. Пуля почти ввинчивается под надбровную дугу раньше, чем Фрост соображает что-то сделать. Раскалывает кость, превращает смуглую нежную кожу в ошмётки, доходит до мозга... — Уорд!! — негодующе выкрикивает Кейт. Он только встаёт с ней спиной к спине, пока Фрост ещё падает на уже не белоснежный ковёр, пока в белую гостиную врываются её клоны-охранники, все в бело-золотом. Они здесь — чёрные и неуместные, как мягкий голос Тото Кутуньо. — Доживи до моих лет и поймёшь, что проблемы нужно решать надёжно с первого раза, — оправдывается Уорд. И стреляет. Снова и снова. Он же был к этому готов.

***

Пистолетом тоже можно бить. Это осознание приходит очень быстро. Потому что перестрелка быстрая и короткая. На длинную патронов не хватает — и приходится сойтись в ближнем бою, в котором Уорд определённо не так хорош, как Кейт и специально выведенные для сражений громилы. Без управления хозяйки и её приказов они гораздо тупее — но всё ещё сильны. Когда Уорд проламывает затылок своему последнему противнику и с усилием отшвыривает его на труп Уитни, его собственная голова неприятно звенит. Другая бровь теперь тоже рассечена — не иначе, для симметрии. Он поднимается с пола, выцарапывает из ладони впившийся осколок, фокусирует взгляд на Кейт, танцующей со своим последним противником помесь танго и капоэйры прямо у разбитого окна, и от этой картины жутко сводит под ложечкой. Она прикладывает его луком, им же блокирует удар. В колчане всё ещё есть одна стрела — но Уорд ловит себя на мысли, что в таком контактном бою стрелы не помогут. Кейт дерётся хорошо, слишком хорошо, но слишком близко к краю — и трудно решить, помочь ей или нет. Дэнни учил не соваться под руку тем, кто дерётся гораздо лучше. Но это Кейт, и смотреть на эти танцы над бездной страшно. Пусть она и уложила за эти… несколько минут?.. гораздо больше здоровенных мужиков. Уорд делает шаг вперёд; Кейт ровно в этот момент, крутанувшись, почти одновременно бьёт противника луком по голове наотмашь и отвешивает ему, оглушённому, пинка. Бугай летит вниз — и Кейт, почти равнодушно заглянув за край, наконец отступает на шаг от окна. Уорд выдыхает; Кейт замирает, сердито хлюпая разбитым носом и очень громко дыша ртом. — Между прочим, твой папа пытался взять с меня обещание, что ты останешься в стороне. — Уорд пытается улыбнуться. — И ты не пообещал? — Кейт всхлипывает и размазывает тыльной стороной ладони кровь по лицу, как боевой раскрас. — Нет, конечно. — Ну и на том спасибо, нечего обещать ему всякое. — Кейт машинально пытается запрокинуть голову, потом вспоминает, видимо, что лучше её наклонить. Стоит, немножко пошатываясь: ещё бы, не раз получила по голове тяжёлыми кулаками, пусть в основном по касательной. — О чём вы ещё говорили? — Давай сейчас не об этом? Правильно. Это не его, не Уорда тайны. Об этом должен поговорить с дочерью сам Дерек — если вообще должен, потому что жить с твёрдым знанием, что твой отец убил твою мать, наверное, будет так себе. Уорд убеждает себя, что прав, и делает глубокий вдох. Готовится снова открыть рот — раз уж Тото Кутуньо галантно замолчал, когда минуты три назад Кейт расколошматила его мужиком, которым перед этим разбила стеклянный стол. Вообще, конечно, такое надо говорить в ресторане, арендованном только для двоих, или на роскошной яхте подальше от земли, или… — Кейт… — Вот всё-таки нафига ты убил Джульетту? А если ребята ничего не докажут? А, — она хлюпает носом снова, — передел власти, который начнётся на Западном побережье вот прям сейчас? Заготовленный вдох превращается в очень усталый выдох. Уорд останавливается посреди разгромленной гостиной, из бело-золотой ставшей красно-белой, и разводит руками. — Кейт, Западное побережье на другом конце страны, а мы — тут. И она была нашей проблемой. Всё. Если тебя смущает, что я убивал людей… — Не смущает. — Кейт вдруг устало улыбается, глядя ему в глаза. — Слушай, влезь к ней в сумки. Мне нужен кусок стерильной ваты в нос, наверняка аптечка уже там. — Думаешь, она возит аптечку? — Ну а почему нет? Видишь, она вполне себе смертная. Только когда Уорд нагибается, чтобы двумя пальцами брезгливо расстегнуть забрызганный чемодан, ему в глаза бросается самая страшная подробность. Страшнее, чем трупы, осколки, кровавые пятна. Сумка с клюшками для гольфа. Чёрная. Мужская. — Он здесь! Это вырывается слишком громко. Как в дешёвом фильме ужасов. Уорд даже распрямляется от собственного выкрика, будто его подбрасывает; не понимает, что обеими руками вцепился в эту сумку и стоит с ней, ошалев. Кейт не обращает на него внимания сразу: она, как будто слегка контуженная, тычет пальцем в разбитый экран истошно вибрирующего телефона, пытаясь ответить на звонок. — Дэнни? Наконец! Секундочку, — выпаливает она и поворачивается к Уорду только тогда, широко улыбаясь. — Уорд, что… Тяжёлая кадка с каким-то декоративным домашним кустом буквально сметает Кейт в чёрно-серую бездну Манхэттена. Голос застывает в горле Уорда, превращается в мёрзлый ком. Он видит впереди пустоту — а мерещится или вспоминается, как Кейт шагала через разложенные на полу его квартиры бумаги, шла на городские огни, золотые и цветные, мерцающие будто под толщей воды. Это было начало; теперь — конец. Какая злая ирония. В следующее мгновение, кажется, Уорд рычит и кидается к лестнице, к расколотым зеркальным дверям и стоящей у них фигуре.

***

Вот теперь в голове — абсолютно пусто, и в теле как будто — тоже. Не болит ни одна ушибленная кость, ни одна кровоточащая ссадина, сбитые кулаки ничего не чувствуют тоже. Всё, что должно было болеть у Уорда, — всё превратилось в незамутнённую ярость, заполнившую его изнутри всего, как гелий — воздушный шарик. Уорд не отцепляется от Гарольда — отцом его назвать нельзя. Будто не замечает того, что тот гораздо сильнее. Даже не пропускает в гостиную с лестницы и с минуту с яростными, животными воплями пересчитывает красивым новым лицом Гарольда окованные тонкими металлическими полосками ступеньки. Мысли сменяют друг друга в фоновом режиме — это лишь служебная функция организма, ускоряющая приказы мышцам. Дэнни говорил, что мало просто ходить в спортзал, рассказывал, как его в Кунь-Луне колотили палками, чтобы он нарастил «панцирь». У Уорда — свой панцирь, отрощенный против конкретного человека. Отец столько раз его бил, что тело само уворачивается от привычных ударов, подставляет не самые чувствительные места, напрягает то, что можно напрячь. Ярость сейчас помогает; будто внутри клокочет не кровь, а топливо. А без живой крови в жилах тело, наверное, просто не может испытывать боль. Как удобно. Разве что в груди болит, но грудь сейчас настолько не его, как и всё тело, и всё сознание, что Уорд не понимает — гипервентиляция это или последствия того, что Гарольд боднул его почти в сердце своей чугунной головой. А ещё, когда тебя всё время бьют — ты сам запоминаешь, как бить. Никакого плана нет. Есть только жгучее желание отправить уже отца в могилу, потому что мёртвое должно оставаться мёртвым, потому что он уже просто достал возвращаться с того света и херить всё, чего достигает Уорд. Раз за разом. Может быть, если расплескать его мозги по асфальту — всё кончится, думает Уорд, когда отец пытается отцепить его, стряхнуть с себя и получить свободу действий, шанс для замаха. Гарольд скалится от злости и напряжения, и его заплывшие кровью, сколотые о ступеньки зубы кажутся клыками чудища. Он и есть чудище, думает Уорд, когда отец валит его на тёплый труп охранника Фрост. Ударяет Гарольда головой по носу, до хруста, и в голове звенит. Лежать на трупах не противно: и трупы как бы не совсем настоящие, и Уорда уже чёрта с два чем напугаешь после того, как в дни предыдущего воскрешения Гарольд расчленял при нём людей. Нет никаких рвотных позывов. Надо просто взять немного левее. Перекатиться с ним по ковру к окну. Оно же в пол. Из него так легко выбросить человека в чёрный Нью-Йорк. И здесь высоко, так высоко, что Уорд даже не подумал позвать Кейт. Из такой бездны не отзываются. Даже если Гарольд от него не отцепится… Что ж, так лучше. Нужно только перевернуть его в полёте головой вниз, чтобы он врезался темечком в асфальт, чтобы эта голова треснула, как тухлый арбуз, и нельзя было сохранить даже кусочек его мозга. И тогда он не сломает ничьи жизни, больше никогда. Гарольд, должно быть, чувствует. Тянет его к стене — и он всё-таки действительно сильнее после этого чёртова биохакинга. Может, не стоило работать так грубо, стоило выведать секреты… вот только любое хорошее начинание люди используют во зло. И любое светлое чувство ведёт в темноту. Под руку Уорду попадает что-то острое — и это бодрит ещё больше. Он отпускает воротник Гарольда, отплёвывается от его — и, кажется, своей — крови, сжимает это острое. Осколок пластинки? Корпуса проигрывателя? Неважно, кожа-то у Гарольда не стальная. Уорд замахивается — и осколок входит в гладкую, без единой морщины, шею. Гарольд… вдруг отпускает его и смеётся. Смеётся, даже не думая захлёбываться кровью. — Разочарование, — говорит Гарольд. Кровь льётся за рваный белый воротник, на запятнанный белый ковёр. — Даже в артерию не попал. Я должен буду извиниться перед Джой снова, когда мы закончим этот разговор. ...Удивительно, как то, что даёт силу в привычно плохие времена, может погубить, когда кажется, что терять нечего, и главной движущей силой уже стало чернейшее отчаяние. Это то самое чувствительное место, которое Уорд не научился прикрывать от отца — и, пожалуй, единственное, за что он ещё отвечает. Даже если Джой не очень этого хочет. Всё это время, с самого первого дня, как Гарольд подвесил сына на ниточки и сделал своей марионеткой, во время всех трипов, всех двенадцати шагов, всего путешествия Уорда посещала одна постоянная мысль: хорошо, что он выбрал своей грушей для битья не Джой. Если они упадут вместе, а этот урод выживет — он ведь найдёт свою дочь. А этот урод выживет, и Уорд вдруг так ясно представляет своё изломанное тело на асфальте и зыркающего живыми глазами Гарольда рядом, что хватает воздух ртом. Джой. Как прокол в чувствительное место. И ярость — как гелий — выходит; и вместо нормального крика изо рта Уорда выходит тонкий, как после гелия, писк, когда Гарольд переворачивает его на лопатки. Боль не просто возвращается — боль обрушивается, когда Уорд пропускает действительно роковой удар. Ярость потому часто зовут слепой, что человек, впав в неё, способен пропустить то, что вроде бы невозможно. Кто бы знал, когда Гарольд подобрал сломанную клюшку для гольфа из распотрошённой сумки? Теперь этот металлический обломок, прошив бедро Уорда, ковёр и паркет, пригвождает его к полу. Чёрного, как город за окном, на бело-красном — красиво; достойный финал всего этого артхауса. Как тупого мотылька на иголку. Ненадёжно; но Гарольд поднимается и подбирает ещё одну клюшку. Надо дёрнуться ещё разок — но вместе с яростью кончились силы, и Уорд просто смотрит. Дэнни не придёт на помощь, вдруг доходит до него. Он не дозвонился, не догадался написать сообщение, чтобы дошло, когда Дэнни окажется в зоне доступа. Кейт не успела сказать, где они. Маячок, прицепленный Кейт на благотворительном вечере, уехал на другую квартиру. Гарольд расплывается, плавится — будто горячо не только бедру, а вообще всей гостиной, превращённой в поле боя. Хочется закрыть глаза. Поэтому Уорд даже не сразу вникает, откуда раздаётся голос. Тот даже поначалу кажется незнакомым. — Тебя бы за такое обращение с клюшками в три шеи гнать из клуба. Ах. Хотя, наверное, ты и так уже вычеркнут из списка. Покойники не играют в гольф. — Надо же, кого я вижу! Как видишь, я жив. В отличие от твоей дочери. Жаль, Элеанор меня не дождалась. Гарольд скалится в свои побитые тридцать два. Поднимает голову. И вдруг замирает. Голос Дерека становится спокойным-спокойным, уверенным, как счёт метронома, несмотря на упоминание о Кейт: — Зато я никогда не был по-настоящему дерьмовым отцом. И я буду жить. В отличие от тебя. Как ты вообще мог, — голос нарастает, как будто кто-то плавно, крутит ручку магнитолы, — так обращаться со своим собственным сыном? Сделай одолжение, Гарольд. Сломай эту клюшку пополам. Уорд из последних сил выворачивает шею — и смотрит, как безупречный, в костюме с галстуком, с прямой спиной, Дерек наступает на Гарольда. Медленно, шаг за шагом, оттесняя его в сторону окна. Гарольд, не разрывая зрительный контакт, как кролик перед удавом, ломает клюшку. — А теперь будь добр, воткни её себе в бедро, — дружелюбно предлагает Дерек, и рука Гарольда сама выполняет приказание. Он кричит, корчится — но стоит на ногах. Ждёт, когда Дерек надвинется, как туча. — Здесь с-стоят камеры… — изо всех сил шипит Мичам-старший. — Они не пишут звук. — Тебя обвинят в убийстве. — Не обвинят. Скажи-ка погромче: «Уорд, я был скотиной». — Уорд, я был скотиной. — А теперь воткни себе вторую половину клюшки в пах. Гарольд выполняет и это — и все его брюки становятся багровыми. Уорд всё равно почти ничего не чувствует, ни радости, ни мрачного торжества: смотрит разговор, как кино, пока тяжелеют веки и мутится в бессонной голове. — Видишь? — Дерек пожимает плечами, всё такой же спокойный. — Ты всё делаешь сам. И в окно ты шагнёшь тоже сам. За то, что увёл Элеанор. За то, что испортил мне всю жизнь, тварь ты такая. И за то, что поднял руку на Кейт. Я за неё кого угодно убью. Я убил всех, кто её обидел. Всех, кто пытался её отобрать. Гарольд открывает рот, как рыба. Пятится на подкашивающихся ногах. Ничего не может сказать — от боли и страха. Уорд знает это; Уорд бы улыбнулся, если бы не знал, что там за краем этой чёрной бездны. — Выйди в окно, пожалуйста, — просит Дерек. И Гарольд выходит в окно спиной вперёд. После этого всё спокойствие Дерека смывает волной в девять баллов. Он бросается к Уорду, прижимает пальцы к ране, вокруг клюшки, набирает 911 свободной рукой, выхватив из кармана мобильник. — Как вы здесь… — пытается спросить Уорд. — Дал пятьсот баксов консьержу. — Нет, я имею… — Я знал, где вы. И знал, что Кейт не сможет не вляпаться. — Кейт… — Уорд вдруг кривит лицо. Гарольда больше нет; а это отец Кейт, и он защищал Уорда — куда же больше показывать слабость, можно уже всё. Они оба её потеряли. — Кейт, — беспомощно произносит Уорд, затуманенно глядя на Дерека. — Кейт, она… Дерек отвечает ему что-то почти ласковое, успокаивающее, бесполезное — но, наверное, так нужно, когда настоящие отцы успокаивают своих детей. В голове слишком некстати звенит; Уорд пытается рассказать, что Кейт выпала из окна, когда Дерек со вздохом, очень отчётливо, велит ему: — Молчи, пока не приедет «скорая». Береги себя.