Легкомысленный

      Что он знает о Лютике?       Геральт отворяет прогнившую деревянную дверь и глядит на лицо, впечатавшееся в доски. По полу разлито вино. Светлые волосы барда налипли на полированное дерево, порозовев от алкоголя.       Юлиан Альфред Панкрац де Леттенхоф надирался всю ночь, пока он, Геральт, разбирался с местной полуночницей.       Никогда он не позволил бы себе назвать его Юлианом, тем более — виконтом.       — Люти-ик, — тянет Геральт устало, мысленно цокая языком. За этим не следует никакой реакции. Их комната под утро выглядит будто место преступления.       Настоящее имя Лютика — Юлиан Альфред Панкрац де Леттенхоф, и в последнее время он надирается непозволительно много. Не то чтобы Геральта это беспокоило особенно сильно, не то чтобы сам он не надирался хотя бы раз в месяц до состояния амнезийной отключки.       Если каждый день рубишь кости, рассоединяешь хрящи и кромсаешь мясо, не пытаться отключить собственную башку просто невозможно.       Молча, не отрывая глаз от распластавшегося на полу Лютика, Геральт скидывает со спины ножны с мечами, ставит их у двери. Не проронив ни слова, он подходит к красному пятну на дереве, напоминающему лужу крови. Да, Геральт надирался и до пляшущих пред глазами созвездий, но никогда не был настолько пьян, чтобы не удосужиться доковылять до чёртовой кровати.       — Лютик, — произносит он коротко в пустоту холодной непротопленной комнаты, но, конечно, ответа не получает.       Лютик спит как убитый. Даже не шевелится. И если бы не терпкий кислый запах алкоголя в комнате и опрокинутая зеленоватая бутылка рядом, Геральт и вправду забил бы тревогу. Но это не та трагичная история.       Сон не идёт. И перетащить упитого Лютика на кровать ведьмак не решается.       Остаётся только спуститься на первый этаж корчмы, громко топая сапогами, и заказать себе чем поживиться да кружку доброго тёмного пива. После этой ночи лёгкая встряска мозгов не помешала бы.       Лютик появляется на удивление быстро и на удивление свежим. Только красные прожилки в поблёскивающих глазах выдают его.       — Геральт! — едва переступив последнюю ступень, восклицает он. — Доблестный ведьмак, сразивший чудище, возвращается без единой царапины! Браво!       Вид у него свежий. Видать, уже и искупаться успел, пока Геральт уныло цедил своё пиво.       Голубые глаза Лютика действуют на мозги не хуже Аксия. Не то чтобы Геральт был каким-то жеманным кутюрье, перебиравшим оттенки дорогих тканей, или аристократом среди драгоценных камней, но глаза у Лютика не васильковые. Уж васильки-то ведьмак видел. У Лютика глаза точно снежные шапки гор Каэр-Морхена.       Ледяные, пронзительные, въедливые. Это цвет сбивает его с толку, но не сам Лютик — будто такие глаза должны принадлежать совсем другому человеку. Будь он не таким легкомысленным, Геральт и вправду счёл бы их умными.       Итак, что он знает о Лютике?       Лютик треплется, паясничает, феминно жестикулирует. Въётся вокруг него, будто девка, которую ничего не стоит купить. Но купить Лютика не выйдет. Не то чтобы Геральт пытался… он чуял это, как всегда чуял следы трупоеда.       — Вчерашний вечер, Геральт, превзошёл все мои ожидания! Светленькая Янка была само очарование, а брюнетка, дочь кузнеца, горячее погребального кострища. Не сомневаюсь, со своей полуночницей вы тоже здорово покувыркались. Но все ж было бы лучше, останься ты с нами.       Ведьмак поднимает глаза поверх кружки, которую успевает до прихода барда осушить почти полностью.       — И что ж мы все вместе бы делали, позволь тебя спросить?       Подперев подбородок рукой, Лютик улыбается ему.       — Включи фантазию хоть немного, ведьмак.       О, Геральт бы с радостью включил, если бы только бард, прищурившись, не глядел прямиком ему в глаза, ничуть не стыдясь своей болтовни. В этих глазах нет ничего порочного и дело совсем не в этом. В них только азарт, только холодное утреннее небо и неугомонное желание напичкать себя приземлёнными зависимостями.       Кажется, будто Лютик — самое свободное существо на всём белом свете, да только всё совсем не так. Пусть бард и таскается за ним по всевозможным клоакам, без вина, девок и празднеств он бы быстро зачах. Без ахов и охов, брошенных в ответ на очередную его балладу.       — Развлекались бы, — подмигивает Лютик. Так он нередко делает покуда выступает, чтобы охмурить какую неопытную девчушку, мечтающую о рыцаре в начищенных до сияния доспехах. Только Геральт нихрена не девчушка и опыта у него — полон мешок и больше. — Блондинка мне, брюнетка тебе. Уж куда более славно, чем рубить призрачное страшилище ночь напролёт.       Несколько секунд Лютик смотрит на ведьмака в упор, но, не видя никакого энтузиазма в горящих звериных глазах того, тотчас же принимается оправдываться.       — Впрочем, — произносит он всполошённо, выставляя перед собой ладони в защитном жесте, и его голубые глаза посверкивают из-за ночной попойки. — Если не ты, кто же спасёт страждущую деревню от напасти… Освободит людей от их бремени и такое прочее... — с каждым новым словом его голос становится всё тише и тише.       Геральт шумно вздыхает и залпом допивает кружку эля.       Знать о Лютике многого не нужно.       Повеса, бабник и ловелас. До чего же тошнотное сочетание, как ни погляди, и никогда бы Геральт не подумал, что станет привыкать к нему. Более того — считать своим другом.       Засади такого в тюремную камеру с единственной трещиной, он и там сможет протиснуться. Сможет, увиливая, проскользнуть там, где ведьмак ударится лбом да так и останется стоять.       И не то чтобы Геральт злился на него за это. Встречал он на своем пути и повес, и бабников, и ловеласов. Только вот ни один из них не был таким, как Лютик, и не был на него хоть на мизинец похож. Лютик всегда был слишком уж светлым, чтобы звать его жиголо.       Невыносимо светлыми были его глаза. Его волосы. Его улыбка. Его кожа. И голос.       — Не всё тебе развлеченья да гулянки, — бросает Геральт так, будто его не интересуют собственные слова, но голос его звучит по-странному колко.       А ведь он думал, что произошедшее на дороге не станет преградой в их дружбе. Злиться тут было нечего — разве только на себя. В пылу битвы, когда в кровь хлещет адреналин, в голову и не то может прийти. Видать, те шутники на дороге траванули его чем-то экзотическим и сильным. Поверить в такой вариант, правда, довольно сложно.       — И то верно, — смеётся бард, а в голосе у него едва заметно скрипит натянутость. — Эй, прелестница, — обращается он к хозяйке корчмы, делая пластичный жест рукой в её сторону. Хозяйке явно за сорок, и в волосах у нее пробиваются уже седые волоски. — Принеси-ка мне бокал пива.       Возможно, он недостаточно хорошо изучил Лютика за эти годы?       Другой причины тому, что Геральт так сконфужен произошедшим, нет. Многое он видал: и чудищ, и мутантов, и людские злодеяния.       Точно ведьмак знал одно: для Лютика ничего не значит сказать «красавица», или «прелестница», или «прекрасная нимфа». Бывали случаи, когда Лютику приходилось выбивать полезные связи через постель. Напеть своим прекрасным голосом он мог что угодно. Был он в каком-то смысле и хитрым, да только это не та хитрость, с какой воры перерезают богачеям глотки в ночных переулках Новиграда.       Идя на поводу у Лютика, каждая баронесса и каждая герцогиня прекрасно знала, что и для чего делается. Комплименты в обмен на удовольствие, сладкие песни в обмен на место при дворе. Всё это не было новым для Геральта.       — Вот, держите, милсдарь, — сказала хозяйка, обтирая влажную от слегка расплескавшегося по дороге пива руку о затёртый передник, и улыбнулась барду. Лютик лучезарно улыбнулся ей в ответ, поблагодарив самым бархатным из голосов.       Флирт — это стихия Лютика, его естественная среда обитания. Кажется, будто Лютик не отказался бы пофлиртовать даже с ясенем, одиноко стоящим посреди поля.       Решив всё же попросить бадью и искупаться, Геральт вышел из-за стола и бросил несколько крон на столешницу за себя и за Лютика. Он наскоро пробормотал барду что-то про скорый отъезд, чтоб зря не накалять атмосферу, играя в молчанку.       И вот нескольким временем погодя он уже похлопывал по крупу Плотву, негромко фыркающую в ответ.       Пребывание в одиночестве только усугубляло дело. И будь его воля, Геральт с радостью принял бы на душу и развлёкся с Янкой или кем бы она там ни была. Если бы, конечно, ему не приходилось выпивать вместе с бардом.       И не то чтобы Геральт так уж боялся Лютика… Смешно даже подумать. Ведь он-то видел и чудищ, и мутантов, и… М-да…       Ведьмак поскрёб щетину, смотря зачарованно на то, как лошадь жуёт сено. Его мысли крутились и крутились вокруг изломанных в судороге бровей и прикрытых век, из-под которых на него смотрели те же голубые глаза, что смотрели на него сегодня утром.       Только выражение у них было совсем иное. Болезненное, приторно-сладкое, будто медовые соты, и удушливое. Вот уже который день Геральт чувствовал ком в горле, думая об этом. И хорошо бы если только ком и только в горле.       А дело было так.       Какая-то кучка бандитов повадилась на подступах к деревне устроить блок-пост и взимать плату. В предыдущем селении виверна, которая пожрала немало скота, да и людьми не побрезговала, цапнула Геральта за бок. А староста после сунул свой прохудившийся кошель с суммой вдвое меньше оговоренного. Потому и настроение у ведьмака для чесания языком было не шибко подходящее.       Чего они там сболтнули, когда Геральт их перерезать пригрозил, ведьмак так и не мог вспомнить. Кажется, что-то о том, что они выглядят вместе как площадной зазывала и скоморох. Только Лютику это настолько не пришлось по духу, что он применил максимум своего мастерства острословия. И хотя это только разозлило бандитов, очередная угроза была их последней угрозой в жизни.       Геральт, безусловно, был сильнее всех их взятых раза в три, но на его боку в тот момент зияло несколько глубоких ран. И, признаться, состояние у него после нешуточной потери крови было не самое лучшее из возможных. Напрасно он не навестил лекаря в том селении.       Но это он понял только тогда, когда оставшиеся три бандита взяли его в кольцо. В голове его к этому времени уже слегка помутилось.       Первый достал его следующим же взмахом меча — правда, только царапнул неглубоко по плечу. Когда атаковать ринулся второй, Геральт пригнулся, а затем рубанул его мечом так остервенело, что тот разъехался пополам. Только ведьмак не рассчитал или не услышал из-за звона в ушах, когда к нему сзади подобрался тот самый бандит, который ранил его прежде.       Справиться с ним не составило бы труда, пускай даже он был и здоровый детина в неплохой броне. Видать, главарь всей этой проклятой шайки. Слегка усложнял дело его непутёвый соратник, подставивший к животу Геральта лезвие меча.       «Только дёрнись — потроха-то я тебе выпущу, — процедил он, пока другой подставил лезвие прямо к горлу ведьмака, взяв его в захват сзади. — Всех наших перебил, теперь пощады не жди. Нет чтоб заплатить, как все разумные люди делают, так ты сам себе смертный приговор подписал. Вечно у вас, мутантов, всё не по-людски, сука».       Только едва он бросил последнее слово, Геральт увидел, как из его живота появляется наконечник меча. Сам бандит, видно, давно сбросил со счётов второго противника и вполне обоснованно. Поэтому взгляд его был таким поражённым, когда он взглянул вниз, на окровавленный меч убитого соратника, появляющийся из его собственного живота.       Вот так, и впрямь, чудеса в решете!       Будь Геральт в другой ситуации, он бы непременно хохотнул. Только тогда ему было не до этого. Его хватило на то, чтобы воспользоваться возникшим замешательством и, увернувшись, схватить за грудки главаря. Геральт с силой опрокинул его на землю и в момент ткнул стальной меч ему в лоб. Под головой стала расползаться кровавая лужа, впитываясь в разгорячённую летнюю землю.       Долго не медля, ведьмак размахнулся мечом и с лёгкостью срубил голову с последнего раненого бандита. Артериальная кровь брызнула из разрубленной шеи, и тело повалилось на землю следом за скатившейся к обочине головой. Когда Геральт увидал Лютика, на нём была продольная кровавая полоса, наискось прочерченная по лицу и груди. Его белая рубаха была забрызгана кровью — это ведьмак видел особенно явственно.       Бард выронил меч, который сжимал обеими руками, словно суставы его стали вмиг из плавленого железа. Моргнув глазами непонятливо, он поглядел себе под ноги, где лежало обезглавленное тело бандита. Одет тот был, скажем, в дорогие лохмотья, в отличие от здоровяка, приставлявшего ведьмаку к горлу лезвие. Потому и продырявить его не составило особого труда.       «Лютик?» — прохрипел Геральт, вставляя меч в ножны. Он переступил тело и заглянул барду в глаза. «Ты в порядке?»       Лютик был не в порядке, и это даже слепой бы увидел. Руки барда, которые тот держал на весу напряжённо, дрожали. Зрачки — плавали где-то мимо Геральта.       Лютик облизнул пересохшие губы, но, почувствовав на них кисловатый железный вкус крови, тут же сплюнул в сторону. Он согнулся на какое-то время. Видно, бедолагу здорово тошнило. Оно и понятно.       Геральт осторожно опустил руку на плечо барду. Когда тот переборол приступ и принял наконец полностью вертикальное положение, его губы, покрытые запёкшейся кровью, были сжаты в красноватую линию. Светло-голубые, будто какое замутнённое стекло, глаза барда глядели на него за веками и бровями, заляпанными кровью.       «Не стоило этого делать», — слегка хлопнув Лютика по плечу в ободряющем жесте, произнес Геральт беззлобно.       Но прояснившийся взгляд барда внезапно ужесточился.       «Так и надо этому сброду. — Скривив губы от отвращения, он снова сплюнул кровь и произнес: — Мерзость».       Непонятно было, относилось ли это к шайке бандитов, к крови на нём или ко всей ситуации в целом.       — Геральт!       Ведьмак не сразу понял, что уже давно глядит на Плотву, жующую сено, и всё так же держит ладонь на крупе лошади. Лютик произносит его имя, касаясь предплечья ненавязчиво.       Ведьмак глядит на него вопросительно, и тот усмехается прямо ему в глаза.       — Ты там чего узрел в корыте с сеном, Геральт? Полон кошель крон? Иль деву прекраснее, чем звёздное небо в июне?       — Да так… — цедит ведьмак сквозь зубы, принимаясь взбираться на Плотву.       Лютик седлает Пегаса.       Выехав с постоялого двора, они двигаются по просёлочной дороге к небольшому арочному мосту, ведущему из деревни. Лошади идут бок о бок шагом, и в утреннем свете солнца переливается измельчавшая речонка с песчаным берегом. Вскоре становится слышно, как бьются подковы о камень — коротко, звонко.       Лютик сперва болтает что-то несуразное, описывает что на глаза попадётся, а потом и вовсе молчит, развернув лицо по направлению к рассвету.       Солнце в его золотистых волосах выглядит как жареный сахар.       Как только они минуют деревню, Лютик наигрывает что-то смутное и пронзительно-мажорное. Его ясные глаза всё вглядываются в горизонт так пристально, будто и не видят там ничего вовсе. Да только от этих нот ведьмаку только дурнее становится.       Надо ж было ему по глупости угодить в такую передрягу. Геральт неосознанно цокает языком, и музыка тотчас прерывается, дрогнув на последней искажённой ноте. Лютик дёргает поводья — конь переходит на рысь, вырываясь вперед. Следом переходит на рысь и Геральт.       — Лютик, — произносит он негромко, но достаточно звучно, чтоб слова эти достигли ушей барда. А руки Лютика только снова дёргают поводья. Пегас срывается с места, устремляясь по тропинке в лес. Ругнувшись, Геральт заставляет Плотву бежать галопом.       — Лютик! — гаркает он в этот раз сердито и громко, едва поспевая за бардом, то и дело пришпоривая натужно лошадь. — Какая муха тебя укусила?! — кричит он рычаще вслед.       Так что ж он всё-таки знает о Лютике?       Лютик не из тех людей, кого зовут добряками, но и не из тех, на кого ополчается каждый второй. Лавируя между людей, мимо них, мимо девок и улюлюканий, ристалищ и спален, борделей и эшафотов, комплиментов и угроз, светских приёмов, он всё мчится куда-то. Надо думать, потому они до сих пор ещё путешествуют бок о бок и не могут разойтись каждый по своим делам.       Как только Геральт увидал тогда барда, окровавленного и ошеломлённого, раздражённого, гордого, в голове у него что-то щёлкнуло. По дороге он тогда не спал больше двух суток и, видно, в башке у него помешалось от резвых выпадов, от размахивания мечом.       Потому как уже в следующую секунду он вгрызся в окровавленные губы Лютика, притянув того к себе за грудки.       «Геральт… Гераль… Какого, тебя дери…»       И это единственное, что он мог задушенно прошептать, когда ведьмак впечатал его спиной в ближайший ствол дерева. Тогда никакое из воспоминаний о Йеннифер не могло занять его. Словно он помнил где-то на задворках разума, что такая есть, но более — ничего.       Из этого самого рта, что он целовал, вырывались великолепные звуки, от которых все кругом плакали и смеялись. Прижимая собственные губы к мокрым губам барда, ведьмак чувствовал вкус крови. Перед ним всплывали случайные сентиментальные улыбки исподлобья, которые Лютик бывало бросал ему ночами перед жаром костра. Всё то, что он годами воспринимал как должное.       Не то чтобы он, конечно, когда-то намеревался это сделать или думал об этом. В самой страшной синьке такая шутка ему бы и в голову не пришла. Но тогда это показалось ему едва ли не решением жизни и смерти.       А потом пальцы барда грубо сжали его волосы на загривке. Словно находясь под каким одурманивающим зельем, ведьмак сильно укусил его в сгиб шеи, а затем зализал укус. Ни с кем больше он не мог бы себе позволить подобное даже на уровне рефлекса.       «Геральт… Тц…» — несмотря на то что звук этот был похож на болезненный возглас, Геральт чувствовал, как пальцы в его волосах нежно заскользили, поглаживая кожу головы.       У Лютика волосы у виска были слегка завитыми, мокрыми и солёными от июньской жары. Будто зверь, Геральт длинно облизал его щеку.       Когда ведьмак дёрнул барда за полы дублета в очередной раз, прогибая поближе к себе, жёлтые глаза Геральта, горящие от предвкушения, смотрели в холодные голубые глаза Лютика. Расстояние между ними было таковым, что Геральт видел каждую светлую ресницу на веках Лютика и мог их с легкостью пересчитать.       Всё это походило на морок. Лесная дорога, окровавленные трупы бандитов кругом, две лошади и Геральт, помешавшийся от наваждения.       Не подумав ни на секунду о последствиях, ведьмак взялся за завязки штанов барда. И когда Геральт обхватил его член пальцами, увиливать и говорить об ошибке было слишком поздно. Сжав в кулаке белые ведьмачьи волосы, Лютик не отрываясь глядел в глаза Геральту. Взгляд у него был по-настоящему безумным и пьяным, никогда прежде Геральт не видел у него такого взгляда. Излом его бровей походил на болезненный.       Бёдра барда ритмично двигались навстречу руке Геральта. Перестань он делать что-то вообще, казалось, Лютику будет теперь всё равно — он продолжит в том же темпе.       «Только не… останавливайся, прошу тебя, — прошептал тяжело он, склоняясь к уху Ведьмака. — Пожалуйста, Геральт, не… Геральт…» — И с жалобным стоном в ухо кончил, до дрожи в собственных руках натягивая скомканные белые волосы в своих руках.       — Лошадям не помешало бы подвигаться! — подаёт голос Лютик издалека, выкрикивая. — Ты полторы недели отлёживался у лекаря.       Тропинка вышла в поле, и бард щурится из-за солнца, держа поводья в руках. Его волосы сдувает с лица лёгкий ветер, а на его губах играет свободолюбивая улыбка. Пегас, прогарцевав попрёк дороги, потрясает гривой и останавливается.       Геральт резко тормозит Плотву — на его лице читается недоумение.       — Лютик?.. — произносит он вопросительно.       Улыбаясь с прищуром и закрываясь ладонью от утреннего солнца, бард говорит:       — Я тут подумал… Геральт, как тебе идея баллады о ведьмачьей доблести в битве с виверной… — декламирует он возвышенно. — …О бескорыстном сердце и освобождении деревни от злодейской толпы бандитов едва не ценой своей жизни?..       А в кристальной голубизне его глаз лежит такое больное сожаление.       Что он знает о Лютике?       Да в общем-то ничего, если так поглядеть. Совсем ничего по-настоящему путного.       Качая головой с кривой ухмылкой на губах, Геральт отвечает:       — Как пожелаешь, Лютик.       О чём это сожаление в его глазах?       О том ли, что всё произошло именно так?       О том ли, что это больше никогда не повторится?..