согреться.

— Уилсон, ты идиот. В квартире Хауса холодно, а слова его звучат как оглашение неизлечимой болезни. И не в том мягком и осторожном стиле, присущем Джеймсу, а именно в привычной манере великого диагноста – холодно и бесцеремонно. За такое никогда не благодарят, но ему плевать. Единственное, что вообще его волнует, сейчас сидит перед ним, низко опустив голову и ежась. То ли из-за открытой форточки, то ли из-за его слов. В любом случае выглядит это жалко, особенно благодаря огромному синяку, разлившемуся по скуле мужчины. А это ведь ещё глаз не видно. Грега, к слову, это раздражает. Не так сильно как сам факт того, что в такой ситуации, он позволяет себе злиться, но всё таки. — Уилсон, — диагност пытается сделать свой тон как можно мягче, но выходит так себе. Хаус злится. Только пока не до конца ясно на кого. И от этого вся ситуация становится только хуже. Хотя, казалось бы, куда уже? Грег, если честно, понимает, что в действительности хуже быть могло. Ещё как. Придумывать самые худшие исходы любой ситуации он умел отлично , творческая личность всё таки. Но об этом даже он не решится сейчас сказать вслух. Может кому-то другому бы сказал, даже с толикой удовольствия, но не человеку, сидящему напротив. Потому что для Уилсона хуже уже некуда. А Грег, несмотря на все подколки, розыгрыши и резкие слова, боится сделать своему мужу действительно больно. Хоть он и не признается в этом даже во время самых страшных пыток. Даже самому себе. Джеймс молчит. Ему холодно и он растерян, его губы дрожат и все, на что его сейчас хватает – нелепые попытки сдержать плач. А ещё ему больно, но сказать об этом мужчина не решается. Онколог откидывается на спинку дивана и отводит взгляд на потолок. Выглядит это, скорее всего, крайне глупо, но так почему-то становится хоть немного легче дышать. . — Я тоже горжусь своим потолком, — с усмешкой произносит Грег, но, усевшись рядом с мужем, он заметно смягчает тон, - но собой горжусь больше, поэтому может попялишься на меня? Уилсон не падает никакой реакции. Хаус, даже несмотря на всю его проницательность, не может понять — намеренно он это делает или просто настолько ушёл в себя. В любом случае, приходится применять тяжёлую артиллерию. — Джеймс, посмотри на меня, — Хаус аккуратно берет мужа за подбородок и тот податливо опускает взгляд. Грег чувствует невольный укол боли – взгляд у Джимми такой, будто он прямо сейчас пойдёт прыгать с крыши. А глаза, в которых обычно пляшут искры – пустые и красные. Даже думать не хочется о том, сколько он выплатил, пока Хаус не забрал его домой. — Ты не виноват, — спустя несколько секунд тяжёлого молчания говорит диагност, внимательно смотря в глаза любимого человека. — Я соврал тебе, — впервые за долгое время заговаривает Уилсон, в очередной раз ежась, — и, кажется, убил своего брата. Я точно не виноват. Он пытается произнести последние слова с толикой сарказма, но выходит слишком надломленно. Сил смотреть в глаза Хаусу не хватает, и онколог отворачивается. Его взгляд тут же цепляется за открытую форточку, но он понимает, что сил закрыть её у него воприори нет. Да и это вряд ли его сейчас согреет. — Ты идиот, — вновь констатирует Грег и, поднявшись, хромает к окну, с грохотом захлопывая форточку. Он какое-то время стоит неподвижно, явно о чем – то задумавшись, но после этого возвращается на диван и впивается взглядом во все также до одури несчастного мужа. — Он напал на тебя, — стараясь скрыть нотки тревоги в голосе, констатировал Грег, — у тебя не было выбора. А то, что ты решил сказать мне, что едешь к каким-то воображаемым друзьям, а не к сбежавшему из дурки братцу – это ты вдвойне идиот. Но это так уж быть ночью отработаешь. — Если он умрёт, то.. —голос Джеймса срывается и он все таки позволяет себе постыдно разрыдаться на глазах у Хауса. Он сидит, громко всхлипывая, и не находя в себе сил, чтобы успокоиться в тот момент, когда его сгребают в крепкие объятия. Уилсон замирает, боясь пошевелиться. Грег делал многое, но нечто подобное он делал впервые. Рыдание сразу становятся тише. Сильные руки Хауса оглаживают его плечи, спину, даруют ощущение чего-то спокойного и родного. Мужчина целует его в макушку, неразборчиво нашептывает что-то успокаивающее до тех пор, пока плач не прекращается. Грег отстраняется и отводит взгляд, после чего тянется за таблетками, лежащими на столе. Привычно закинув пару в рот, он протягивает упаковку растерянному мужу. — Чтобы боевые увечья не болели. И не жди, что я когда-нибудь сделаю это снова. Джеймс улыбается краешками рта. Ему кажется, будто он только что вновь смог дышать, после огромного периода времени, проведённого в лишении кислорода. Он послушно проглатывает таблетки и сворачивается на диване калачиком, уткнувшись лицом в колени мужа. — Я люблю тебя. — Джеймс знал, что его слова прозвучали тихо, но ещё лучше знал, что Хаус обязательно их услышит. А ещё он, кажется, наконец-то почувствовал, что согревается. Даже если больно будет ещё долго. Даже если будет больно каждый день.