Сломанные крылья Аполлона

Сигма сидел на кровати и раскладывал пасьянс из затёртых карт. Развлечений в комнате Ивана было не так уж и много, так что парень не жаловался, напротив, был рад, что у него есть хотя бы эти тридцать шесть карт и постель, ограждённая теперь тёмным лоскутом ткани. Гончаров любезно соорудил некривую конструкцию, понимая, что иногда бабочке со сломанными крыльями хочется забиться в угол в полном одиночестве. Тихий дворецкий поместья Аллана По стал для Сигмы кем-то вроде старшего брата из личной прихоти, что угнетало, на самом деле. Любой подобный жест заставлял затравленно озираться, ведь по городу — а точнее среди тех, кто правда знал— то и дело ходили слухи о том, что Эдгар распускает свою коллекцию ради одного единственного изумрудного экземпляра. И среди этих жалких и бесчестных людей, кто правда знал, каждый хотел бы заполучить парня с изрисованной спиной и искалеченной душой. Последнее никто бы не брал в расчёт, и это пугало. Кто по гибче — ушёл бы на любовные утехи; кому подобного не нужно, просто оставил бы диковинку при себе, на тех самых закрытых приёмах являя его своим гостям, как экспонат в музее. Одна подобная мысль разрушала и без того шаткие остатки нервов, Сигме было страшно даже подумать, что подобное случится с ним, что кто-то опять тронет спину, которая, кажется, вечно будет болеть и пульсировать от одной мысли о крыльях. Стать достоянием, чьей-то гордостью за рисунок, что испортил тебе жизнь, и постоянно ловить жадные, звериные взгляды — вот участь той бабочки, которая попадет в плохие руки. В какой-то мере — Сигма поёжился от того, как плохо это на самом деле звучало — он мог завидовать тем своим невольным соратником, кто уже никогда не откроет глаза. Это ужасно, ужасно так думать! Но… Разве не хуже жить в постоянном страхе? — Добрый вечер, — раздался над головой незнакомый голос. Сигма нервно дёрнулся. Из-за своих размышлений он не услышал, как кто-то зашёл, а делал некто это явно крайне бесшумно, потому что Иван всегда старался предупредить о себе. Обычно никто не трогал Сигму, даже если особняк посещали старые знакомые не только Садовника, но и дворецкого, которые знали и которые, возможно, не претендовали на его крылья так явно. В своей комнате Гончаров мог общаться с кем угодно, Сигма был не в праве и пискнуть, на самом-то деле. Он и не возникал по итогу, наоборот, старался сделать вид, что он всего лишь такая же часть тёмного, выделенного ему угла, как старая кровать и подушки на ней. Гости тоже принимали этот факт и не пытались говорить, а тем более расшторить угол. Аполлону и вовсе иногда казалось — глубоко в душе ему очень хотелось верить — что Гончаров рассорится даже с самым давним знакомым, если тот посягнёт на белые крылья. У дворецкого не было ни одной причины так поступать, но с другой стороны, ему никто и не приказывал оберегать парня, но Сигма почему-то тут, тщательно скрыт от чужих глаз. Но именно сегодня, как уже стало понятно, всё пошло далеко не по заданному плану. Кажется, даже если бы Сигма быстро задёрнул плотную ткань перед собой, незнакомец не преминул бы продолжить разговор и через неё. Этому свидетельствовал горящий интерес в единственном открытом взору глазу. Красивый цвет… Радужка была такой нежно-жёлтой, словно луна в хорошую погоду. Мужчина перед ним выглядел солидно: вещи тщательно отглажены, не было этой странной ткани в клетку, на которую сейчас пошла мода. Только классические чёрные штаны, накрахмаленная рубашка и жилетка с интересными пуговицами. Если бы Сигма позволил себе откровенно разглядывать незнакомца, а не потупить взгляд в попытках ответить, он разглядел бы на тех самых пуговках резные узоры летящих птиц. Цилиндр и трость, которые должны были броситься в глаза первым делом, на удивление, Сигму никак не заинтересовали, а теперь, когда он окончательно престал даже скашивать взгляд в сторону мужчины, рассматривать их и вовсе не представлялось возможным. — Здравствуйте, — слабо кивнул парень, занимая свои руки сбором карт с покрывала. Пасьянс складывался очень хорошо, но сохранить нервы было важнее. Почему-то вспомнились фрагменты из далекого детства. Сигма тоже сидел в кровати, накрыв ноги теплом одеялом и пытался найти себе занятие, которое не нарушало бы злополучный «постельный режим». Потом приходил врач, осматривал его и сидел где-то у ног, рассказывая матери, как лечить её любимое чадо. Сейчас, только по ощущениям на подкорке, было что-то такое же, однако человек перед ним совсем не был тем, кто посвятил жизнь лечению людей. Скорее просто ещё один некто со связями, деньгами или удачей. — Почему ты здесь? — с полуулыбкой спросил незнакомец. — По-моему, это я должен спрашивать, ведь это вы ворвались ко мне в постель. — Фыркнул парень, убирая сложенную колоду в сторону и складывая руки на груди. Надо было задвинуть ткань с самого утра и сделать вид, что он умер, Иван бы не обиделся. Мужчина на этот жест захохотал и представился, театрально снимая цилиндр. Обратно на голову он его уже не вернул, просто надел на свою же трость и отставил к стене. Сигма же в который раз отметил, какая у незнакомца… у Николая поразительная прическа. Может, мода менялась быстрее, чем он мог следить за ней, особенно в последние годы, но в памяти не всплывал ни один мужской образ с длинной косой и растрёпанными волосами. Все как-то старались пригладить свою шевелюр и выгладить даже в этих мелочах абсолютно идеально. А этот мужчина… Он был особенный. В комнате наконец-то появился Иван, и вся эта «пытка» закончилась, потому что обычно порядочный дворецкий не поскупился оттянуть гостя от чужой постели прямо за его косу. Сигма же оградил себя от этого зрелища. Знакомый. Чудак. Не важно. Понимая, что теперь он точно не хочет выходить, парень решил просто уснуть.

***

Сигма не смог спать долго и очнулся уже спустя пару часов. Первое, чем встретила его привычная коморка — голоса. Раздражённый Ивана и тот, новый, говорящий то ли со смехом, то ли со скрытым за ним нажимом. — Даже не подумаю. Я знаю тебя, ты просто доломаешь его окончательно. — Значит, ты меня плохо знаешь. Откуда он, ты скажешь наконец? — Нет, и если ты продолжишь, я вылью на тебя чай! Повисло тяжёлое молчание. Это они что о нём, Сигме? Да нет, бред, он же не механизм в часах, чтоб его доламывать, верно? Даже для самого себя это оправдание звучало, как издёвка. Может, формулировка была и грубой, но голоса за тканью правы, его правда можно д о л о м а т ь… Добить, лишить крыльев во всех смыслах… К горлу подступил ком, захотелось часто дышать и прокашляться, но он молчал так, словно даже малейший звук убьёт его прямо сейчас.  — Это Аполлон со сломанными белыми крыльями. Ты доволен? Одна единственная фраза, для кого-то звучащая, как полнейший бред, а сколько эмоций. Зачем они его обсуждают, почему он так интересен этому Николаю? Хотелось подскочить, сорвать ткань и спросить: «какого черта?»! Но Сигма просто лежал. Глупо же будет сделать это. Хочешь что-то узнать — продолжай притворяться глубоко спящим. — Неужели? — Нет, я решил пошутить. Клоун тут только ты. Если кто-то из светских кругов узнает, что этот парень — одна из тех самых бабочек Эдгара Аллана По, представляешь, что начнётся? Так что я не могу отпустить его на растерзание. И ты его тем более не получишь. Ты авантюрен и безответственен.  — А ты как-то слишком сильно печёшься за этого парня.  — Закрываю старые долги самому себе. Слова чеканкой бились об пол, заставляя Сигму едва ли не вздрагивать. Иван спокойно объяснил ему это с самого начала, и парень благодарил его за это. Но сейчас те же самые слова звучали так страшно. Какая злая шутка судьбы, какие мерзкие игры богачей. — Погоди… и сколько он тут уже? — Полгода. — Никуда не выходя?! Ты сумасшедший, он же зачахнет без прогулок. Любому человеку нужно бывать на улице! — Свежий воздух из окна. А вообще, сейчас уже слишком поздно. Пожалуйте в покои, которые приказал подготовить господин По. — Холодно произнес Гончаров, дав понять, что разговор окончен. Сигма выдохнул лишь тогда, когда шаги обоих были едва слышны далеко за закрытой дверью. От этой задержки дыхания у него сильно закружилась голова, и, жадно глотая воздух, словно задыхаясь, он продолжал просто лежать, крепко зажмурив глаза. Это не новость, что он нужен кому-то. Это не новость, что многие из немногих знают о его местонахождении. Но когда всё это так близко, плотная ширма уже не кажется надёждой завесой от всего. Вместо бессознательной чёрной картины, перед собой он увидел размытый образ Николая Гоголя. Страшно, но… не до дрожи в коленях. Почему-то, мужчина не выглядел как тот, кто сделает из него циркового зверька на потеху элите. Или же, переволновавшемуся Сигме просто хотелось в это верить.

***

Их следующая встреча была совершенно внезапной, потому что в этот раз Гоголь пришёл не к Ивану. Нет, более того, он старался подгадать время, когда тот будет занят поручениями хозяина, чтоб в знакомой комнате осталась лишь одна единственная бабочка. Сигма же знал о том, что этот человек всё ещё в поместье только по рассказам Гончарова. Тот теперь перестал по вечерам распивать чаи с ним именно в своей комнате и закрывал её на ключ, когда уходил. Так что только по иногда недовольным возгласам и рассказам о прошедшем дне, Сигма узнал, что у Николая с Эдгаром какая-то очень выгодная для обоих сделка и первый просто не гнушается во всю пользоваться гостеприимством хозяина особняка. Забавно, но Сигме совершенно не хотелось узнать, в каком теперь состоянии был рассудок Садовника… Но думалось, что даже Ранпо не сделает лучше этот парад сумасшествия. В общем-то, именно поэтому для парня стало настоящей неожиданностью то, что когда ключ повернулся в замке, в комнату вошёл совсем не дворецкий. Это вновь был Гоголь, на этот раз не в такой накрахмаленной рубашке и теперь в забавнейших полосатых штанах. Нет, это не домашнее, точно. Он не боится ходить так по городу и на приёмы? Чудак!  — Что вы здесь делаете? — тревожно воскликнул Сигма. Он стоял у шкафа, что находился почти в середине комнаты, и раскладывал по полками отглаженные вещи, но присутствие незнакомца заставило уронить на пол ночную рубашку и отшатнуться к ближайшей стене. Сигма глядел против воли затравленно. Дело было, конечно, и в том, что Николая всё ещё можно было назвать простым незнакомцем, но в этой ситуации свою роль играл ещё и тот ночной разговор пару дней назад. Мужчина знает о крыльях, говорить о них. Так что бедной бабочке просто не верилось, что тот может прийти просто так.  — Только давай не будем начинать наш разговор с паники? — Николай примирительно поднял руки на уровне груди. Этот открытый жест уже давно никак не подкупал Сигму, и то, что Гоголь продолжал стоять на одном месте, радовало гораздо больше.  — Я задал вопрос! — холодно, но в тоже время и как-то растеряно повторил парень.  — Зашёл навестить пленника высокой башни. — Смешливо улыбнулся Гоголь. — Я знаю, о чём ты думаешь: «Этот странный мужчина, у него сделка с Эдгаром, он такой же как и все». Но мне не нужны твои крылья, Белый Аполлон. Сигму передернуло до дрожи и округлившихся от ужаса глаз. Прижимаясь спиной и цепляясь руками за холодную стену, он глядел на мужчину с ещё большим страхом. Такие слова… так просто бросить их в воздух!.. Гоголь же о своей реплике явно не сожалел. Не то чтобы он славился своим пониманием человеческой психологии, даже напротив, к этой ветке медицины он не имел никакого отношения. Просто делал, как чувствовал, и говорил то, что думал. Можно было, конечно, шутить о том, что ничего давно он уже не чувствует, но этот парень и его история… Николай не находил ответа даже в себе, но единожды увидев это лицо, эту бабочку, пойманную в банку, он дышать спокойно не мог. Хотелось схватить этого парня за руку, выбежать с ним на улицу и показывать всё вокруг от проходящих людей, до самых настоящих деревьев и лесных птиц. Сколько он уже не видел всего этого? Лет пять, десять? Насильно лишённый свободы… Гоголь горько усмехнулся сам себе. Может поэтому такой ажиотаж в сердце? А Гончаров только больше загоняет этого парня в угол! Так он тут совсем зачахнет, потеряет все эмоции и станет своей бледной копией. Разве этого он достоин, получив возможность освободиться? Николай не двигался с места, зная, что вот этим точно сделает хуже, но говорить продолжал:  — И сейчас все твои эмоции я тоже понимаю… — начал он.  — Да надо же! — дрожащим голосом бросил парень. — Если бы понимали, то не стали бы говорить! Уходите прочь, я скорее умру, чем что-то случиться по вашей воле!  — А ты знаешь мою волю? — парировал Гоголь.  — Мне, — это слово он явственно выделил на фоне остальных сильным нажимом. — не сложно догадаться. Мужчина на это лишь покачал головой и опустил руки, правда только в физическом смысле, ибо начали затекать. В остальном же дух его всё ещё был полон решимости наладить отношения с узником комнаты. Даже если на это уйдет не один день.  — Хорошо, я ухожу, как ты хочешь, смотри. Гоголь на секунду встретился с удивлённым взглядом, а затем вышел из комнаты. Никто не говорил, что будет легко. А то, что парень гонит его и того лучше, значит, не такой он и сломанный остался после руки Садовника. Сигма ничего не рассказал Ивану вечером, только извинился за то, что «случайно» уронил сорочку и помял её. Николай просто ушёл… Разве такое может быть, разве весь этот богатый сброд может делать исключения из общего правила, и кто-то такой, как этот чудаковатый мужчина, будет слушать его? Будет… желать ему добра? Бред, полный бред. Наверное, такой же бред, как и полагать, что на одной встрече мужчина остановится. Давая Сигме перерывы, чтоб прийти в себя и не стрессовать так сильно, Гоголь навещал его вновь и вновь. Всё ещё у двери, всё ещё не двигаясь с места у порога, зато продолжая говорить. Сигма не помнил, с какой из встреч, но как-то раз он заслушался, словно ребенок. Пропустил тот момент, когда обычно можно было выдворить Гоголя за дверь, и тот начала недолгую историю о своей поездке за границу. Кого-то удивил бы быт другой страны, но Сигму, в его-то случае удивило, а точнее зацепило всё. Люди, описание нарядов до мелочей, красота ночи и озорство уличных художников, которые точно уговорят тебя на портрет. Николай рассказывал ему о Париже, и делал он это так умело, что Сигма, забыв себя, поджимал губы в ожидании продолжения и переминал пальцами края итак измятой рубашки. Мир, который находился не просто за окном, а далеко за его пределами… Это стало совершенно иррациональным для бабочки, чтобы не принимать, как красивую сказку, но в тоже время, парень ещё не настолько свихнулся в своих четырёх стенах, чтоб не понимать, что всё описанное — существует.  — Хочешь, я расскажу ещё? — спросил Николай. Он, если честно, устал стоять и уже слишком сильно хотел опереться на дверной косяк, но упорно держался. Нет, ни единым мускулом он не должен показать, что устал и сдался. Тогда Сигма поймет всю серьёзность его намерений.  — Я владею множеством тканных фабрик в Европе, так что в запасе есть ещё парочка интересных историй «извне».  — Нет… — качал головой Сигма, садясь на кровать. — Уходите, пожалуйста. Вам стоило это сделать ещё в самом начале. Не знаю, как вам удаётся утаскивать у Ивана ключ, но он убьет, если узнает. Уходите. Николай понимающе кивнул, попрощался, легко улыбаясь пленнику комнаты и ушёл, точно зная, что вот теперь Сигма совсем этого не хочет. А парню же было просто страшно признавать, что это правда так. Гоголь снова пропал на пару дней, как заведено по их странной традиции, и потом снова появился, удивительным образом всё ещё не попавшись Ивану на воровстве ключей. Мужчина продолжал ощущать эту толстую стену отчуждения между ними, но с каждым днём, на удивление, не терял желания разбить её. У него всё получается, у него всё идёт хорошо, он поможет этому парню совершенно точно и покажет ему свободу!  — Вы снова здесь. — Гоголю хочется верить, что он правда слышал в этой фразе лёгкий смех. — Добрый вечер.  — Здравствуй, Сигма, как твои дела?  — Спасибо, я в порядке. Забавный дежурный диалог кончился на этом, и они замолчали. Николай честно ждал, когда парень, сидящий по-турецки на своей кровати, скажет ему уйти прочь, но он не говорил. Молчал, сжав губы в тонкую линию, и не смотрел в его сторону, словно вовсе собираясь с этого дня игнорировать, а не просить каждый раз уйти. Но это не так. Тогда плечи бы легко не вздрагивали, а в воздухе не витало напряжённое ожидание. Сердце Николая заликовало! Сигма ждал его! Он ждал своего единственного гостя!  — А вы? — всё-таки раздался тихий голос.  — Слегка скучаю по городу, но жизнь в поместье на отшибе тоже имеет свои плюсы.  — Наверное…  — Пойдем гулять? Эта фраза оборвала всё. Сигма только привык к встречам, диалогам и той одной партии в карты, на которую он согласился, когда мужчина застал его за пасьянсом. Он только смирился с этим, дотронулся до нового хрупкого мира слабой рукой, а тут это!  — Что? — с искреннем непониманием переспросил Сигма, ожидая, что это просто шутка.  — Иван будет занят ещё ближайшие три часа по поручениям Эдгара. И минуты не будет, чтоб отвлечься, так что… Мы могли бы пройтись. По улице у дома и сразу обратно. Мужчина не стал говорить больше ни слова, а лишь мягко протянул вперёд себя руку. Это единственный раз, когда они смогут выйти хоть ненадолго. Можно сказать, что всё будет провалено, если Сигма снова, дичась, скажет ему нет. Хотя, будет приятно самому себе, что он хотя бы попытался сделать это, что внушил парню идеологию свободы. Сигма смотрел на протянутую руку, как на нечто инородное, непонятное и невозможное. На улицу. За пределы комнаты, за пределы поместья. Невозможно, это стало абсолютно нереальной мыслью для него, заточённого тут долгие годы. Улица есть, внешний мир существует, но ему там никогда не быть, вот и всё! Он вбил себе в голову эту мысль уже в первые полгода в руках Садовника, так что ничего удивительного. Парень открыл рот в беззвучном вопросе, но так ничего и не произнёс. Спросили за него глаза, наполненные страхом и неверием. Искреннее, детское «Правда можно?», когда родители разрешают взять игрушку, которую ты так хочешь. Николай на это только мягко кивнул. Сигма медленно поднялся с кровати, ступая босыми ногами на холодный пол. Долгие шаги привели его к шкафу и там он вновь замер. Улица, верно? Ночью там, по памяти, бывало холодно, но тёплых вещей у него давно уже не было, как и просто большого разнообразия. Сейчас погоды не сделает надень он хоть три рубашки разом, так что парень просто переобулся и снова развернулся к мужчине. Тот ждал его, это не было шуткой! Сколь удивлён своим поступкам был сам Сигма, в той же мере ошарашен был и Гоголь, понимая, что хрупкая рука бледного парня правда хватается за него, разрешая увести.  — Идём? — на секунду теряя всю спесь, на всякий случай переспросил мужчина. В ответ он получил лишь дёрганый кивок и, крепко, но мягко сжав чужую руку, открыл дверь. Слегка проваливающаяся земля под ногами казалась ненастоящей. То, как много воздуха можно набрать в легкие, когда ты не просто стоишь у окна — поражало. Сигма вздрагивал от того, как случайные мотыльки ударялись в его руки, крепче переплетая пальцы с тёплой ладонью Николая. Он просто не верил в происходящее. «Это сон», — казалось ему моментами, и в эту мысль было верить легче всего. Столько лет, и вот он снова может коснуться дерева не из Сада, смотреть на настоящие звезды и каждой клеткой ощущать холод н а с т о я щ е г о ночного воздуха. Они ходили вокруг особняка, как Николай и обещал. Он ни разу не предложил пойти дальше, не свернул, не бросил его на полпути. Один маршрут, который он пообещал. Гоголь всегда держит свои обещания? Было сложно судить об этом, особенно сейчас. Может, это всё спектакль для него, Аполлона с белыми крыльями, может, вот уже совсем скоро он дождётся свой нож в спину! Но нож не прилетал, тёплые руки не пытались перекрыть ему воздух, из кармана случайно не выпадала тряпка с хлороформом, чтоб лишить его сознания. Из-за Сигмы они начали замедлять шаг и постепенно и вовсе остановились, потому что хрупкое тело сильно задрожало.  — Сигма? Что с тобой? — прерывая тишину их абсолютно беззвучной прогулки, забеспокоился Николай.  — Я… я не знаю… — голос перебивали слёзы. Ему было страшно от того, что всё происходящее сейчас — реально. Что можно побывать на свободе вновь, что ему не желают зла! Это буквально взорвало мозг! Всё, подо что его сознание точили последние несколько лет, сломалось в один миг. Казалось бы, стоит радоваться, но это мог сделать лишь человек со стороны. Истинная жертва же сейчас лишилась всякого понимания простого существования, и от этого било крупной дрожью.  — Тише-тише, — Гоголь быстро прижал Сигму к себе, перехватывая его руками за плечи и талию, словно старясь от всего отгородить. — это должно было случиться, обязательно должно было, тише. Пытаться что-то доказывать и объяснять дальше было просто бессмысленно, слова сейчас не доходили до Сигмы совсем, существовал лишь Николай и его крепкие объятие, как последнее реальное в разрушенном мире старых страхов.

***

Тот вечер стал тем, когда изменилось всё, что только могло. Так казалось Сигме. Ещё и Гончаров узнал об их вылазке, и если бы не потерянный вид подопечного, явно устроил бы полный разнос обоим. Ничего, за двоих он оторвался на Гоголе, когда отпоил Сигму чаем и проследил, чтоб тот крепко уснул.  — Какое счастье, что скоро ты уезжаешь! — закатывая глаза, восклицал Иван. — Ты хоть понимаешь, что к такому надо готовить гораздо усерднее, чем просто «на слабо»?!  — Всё хорошо.  — Ты довел его до нервного срыва.  — Ты довел его до того, что выход на улицу вызвал нервный срыв. К сожалению, они оба были правы, и это никак не помогало той шаткой ситуации, которая сложилась теперь. Ключ был перепрятан, и всю ту последнюю неделю, что Гоголь должен был находиться в гостях Эдгара, Сигму ему было не видать. Первые дни после ночной прогулки Гончаров ещё долго хлопотал над шокированным парнем. Приходилось много говорить о насущном, чтоб сосредоточить внимание на привычных вещах и «оживить» больной разум. Правда вот, всё это так сильно ударило по парню, что теперь он и вовсе не хотел слушать про особняк, и что в нём произошло за пределами комнаты. Он хотел историй о море, дорогах, людях в живом, настоящем городе! В общем, всё то, что мог дать ему сейчас только Николай. Иван досадно качал головой и проклинал Гоголя, но понимал, что устроенные им перемены уже сломали плотину, и всё будет затоплено неизбежно. И никто из всех троих теперь не знает, как обернётся эта история. Будь его воля, так бы и не выпускал белокрылого Аполлона из банки, уж тем более в оживлённый город. На сердце становилось неспокойно, это давно уже не та среда, в которую Сигма сможет влиться снова, но теперь мнение его, Ивана, не имело никакого веса, а если держать бабочку против воли, можно безвозвратно сломать её хрупкие крылья. Так что, в тёмный, холодный вечер субботы, он признал, что проиграл сам себе и разрешил Гоголю прийти в комнату.  — У тебя три минуты, в противном случаи я заведомо считаю, что тебе ничего не удалось. — холодно бросил Гончаров, выходя за дверь. Стоило ему закрыть её за собой, как Сигма сорвался с места, едва ли не путаясь в одеяле и, забыв про все манеры приличия, налетел на Николая с крепкими объятиями.  — Спасибо, — прерывисто шептал он. — спасибо за тот вечер. Спасибо. Николай в этот раз не осмелился обнимать его в ответ. Нет, сейчас нельзя, да и хоть кто-то из них должен ещё помнить о манерах.  — Пожалуйста. — довольно прикрывая глаза, отозвался он. — Думаю, теперь Иван будет чаще отпускать тебя за пределы комнаты.  — Да, убегать каждый раз будет совсем уж глупо. Первая эйфория прошла и Сигма, слегка краснея, перестал висеть на чужой шее, после и вовсе отходя на пару шагов. Как же это было глупо и неловко, он совсем уже перестал следить за собой! Гоголь же смотрел на то, как забавно Сигма теперь переминался с ноги на ногу, и невольно сравнивал в голове два образа. Первый — хрустальный. Замерший, нетронутый, полупрозрачный юноша, словно экспонат за стеклом, абсолютно не живой и не настоящий. Руки тогда механически цеплялись за оделяло и собирали карты, глаза смотрели сквозь заранее навешанную пелену страха, делая хрустальный экспонат совершенно слепым. Второй — механический, словно заново запущенные часы. Они работают не первый раз, а с былой тягой вспоминают прошлое, тиканье их стрелок такое же чётко чеканное, просто это ты успел отвыкнуть, а они не утеряли темп, не сбились, про них надо только лишь не забыть и не бросить в пыльный ящик под крышей. Всё, чего не хватало для полноты картины, так это третьего, завершающего образа. Простого, свободного и человечного.  — Сигма, — позвал его Гоголь, выходя из транса. — Я уезжаю завтра. Парень дёрнулся, словно обжёг руку и подавился воздухом, глядя на мужчину абсолютно ошарашено. То есть… как это… уезжает? Нет, так должно было случиться, Николай не мог гостить у них вечно, но… Сейчас? Именно сейчас?! Сигма с трудом подавил желание вцепиться в чужую руку, которая сейчас даже не была протянута к нему, как в тот вечер. Нельзя… Нельзя! Это глупо! Но руки тряслись, а зубы сжимались.  — Я не знаю, когда ещё придётся посетить особняк господина По, поэтому… Парень пытался слушать, но просто не мог. Его снова буквально сбивал с ног шквал непонятных эмоций, который он отвык испытывать за прошедшие годы. Сейчас всё это было таким липким, вязки и тяжёлым, что просто физически тянуло его упасть на колени от бессилия. Это страх? Боль? Отчаяние? Или их ужасный симбиоз, топящий с особой жестокостью в холодных водах безнадеги? Он пришёл в себя, когда Николай буквально подхватил его под плечи, приводя в чувства легкой встряской.  — Только сознание терять не надо, а то твоя нянюшка мне голову оторвет, — ласково и слегка лукаво улыбнулся Николай, словно в предвещание чему-то. — Поэтому, Сигма, ты уедешь отсюда со мной? Парень не смог выполнить просьбу о сознании, но хотя бы успел утвердительно кивнуть.

***

«На этой неделе ничего необычного, Николая никто не посещает, он сам в работе. Сказал, что провёл у Эдгара сверх нормы своего рабочего времени и теперь нужно со многим разобраться. Так что, я просто сижу в своей комнате, у окна, надеюсь, это успокоит тебя, Иван». Этими словами Сигма окончил очередное письмо, которое уже завтра отправится из города в особняк на отшибе. И так каждую неделю — одно из условий Гончарова, с которым он мог с чистой совестью выпустить бабочку из банки. Город был удивителен, оживлен и шумен до такой степени, что парень до сих пор не привык к нему и, если быть честным, ещё не скоро привыкнет. Он не ходил по дому Гоголя в одиночестве, совершенно ничего не требовало. Как оказалось, гораздо проще увести птицу из клетки, чем клетку из её израненной души. Комната стала просторнее, кровать мягче, вид за окном интереснее, а Сигма остался тем же механизмом, работающим лишь тогда, когда Николай запустит его.  — Любая комната в твоём распоряжении! Сигма кивал, улыбался и не выходил из той, которая теперь считала его собственной.  — Ты всегда можешь выйти погулять! За домом небольшая площадка, огражденная деревьями от любопытных глаз. Сигма соглашался, а потом лишь смотрел на задний двор в окно. — Нет? — Нет, Николай, прости. Дверь закрывалась перед лицом мужчины. Может, и правда… это было ошибкой? Так резко срываться, цепляясь за единственного человека, которого, по сути, так плохо знал… Он перестал рационально мыслить с появление в жизни Николая, каждое его действие и решение было лишь бурным потоком чувств, и теперь он тут… В незнаком доме, до конца не зная, может ли доверять мужчине через пару комнат от него, и не играет ли тот свою роль так хорошо, что просто не отличишь и веришь. Хватая себя за плечи и безбожно царапая их через одежду, Сигма сжался на кровати, стараясь не кричать. Надо… надо перестать поступать так глупо, престать по-детски верить, раз теперь рядом нет Ивана, что гарантировал ему защиту. По щекам побежали горячие слезы отчаяния от ощущения того, что сейчас он в ещё большей ловушке, чем был когда-то. Сигма вскочил с постели и начала стягивать с себя рубашку так быстро, что с нее, не выдержав напора, отлетело несколько пуговиц. Измятая вещь полетела на пол, а Сигма встал напротив шкафа, дрожащей рукой открывая его дверцы. Внутри было зеркало. Высокое, в его полный рост. Такое до блеска натёртое, что даже в полумраке сходящей ночи, в отражении под определённым углом он мог видеть на бледной коже тощей спины чёткие контуры огромных белых крыльев. Большие чёрные пятна неравномерно рассыпались сверху, а нижние крылышки украшали эти проклятые красные круги, напоминающие глаза. Ужасные, вечно следящие и налитые кровью очи. Они ещё и располагались ближе к пояснице так, что первее всего бросались в глаза. Руки, терзающие плечи, тянулись всё дальше, куда только могли, лишь бы разодрать рисунок на спине.

***

 — С тобой?.. — голоса ещё более неуверенного он от Сигмы не слышал.  — Да, сегодня я никуда не еду, все собираются у меня. Так что, ты тоже… мог бы выйти к гостям со мной. Николай всем телом ощущал, как на это предложение Сигма щетинился и словно отдалялся от него. Неужели столько времени, столько попыток и усилий прошли бестолку, и он всё ещё недостоин доверия? Хотя, может и достоин, но страх ел Сигму гораздо сильнее, жаль только Гоголь не смог этого вовремя заметить.  — В любом случае, у меня для тебя подарок, — улыбнулся мужнина, пытаясь разрядить обстановку. Он развернулся к своему столу и взял с него средних размеров сверток, вручая своему отстранённому ненаглядному. Тот на это сильно удивился и забавно покраснел, с благодарность принимая дар.  — Отказов не принимаю, надеюсь, тебе понравится! Сигма, всё ещё мило краснея, кивнул и, будто борясь с собой, быстро поцеловал Николая в щеку, после пропадая из его кабинета, словно и не было. Сердце билось. Оно колотилось, как бешенное от осознание, что он только что сделал это. Уже в комнате парень закрыл дверь и прижался к ней спиной, слушая, как стук сердца отдает в уши. Это так. Это правда так, его чувства, его сердце… не лгут! Проблема была лишь в том, что он запретил себе их слушать. Он так и не появился вечером на приёме, в который раз съедаемый ужасными мыслями. Зачем? Зачем, зная ситуацию, Николай зовет его с собой к этим людям, которые… Они же точно знают, знают о крыльях! Редкий экспонат в коллекцию, ходячая картина, которой только и остаётся, что говорить о жизни в Саду. Он правда здесь для этого?.. Тихо крича в подушку, парень даже не открыл сверток, так и не узнав, что Гоголь подарил ему плотную черную рубашку.

***

Дни сменяли друг друга и были, как один, похожи. Едва ли не хуже, чем в его прошлой жизни. Комната, прогулки с Николаем, попытки вытянуть его к частым гостям, разговоры наедине. Жизнь словно маятник преподносила ему пик самых лучших и самых худших моментов. С одной стороны безудержно колотилось сердце, стоило вновь оказаться в объятиях Николая, держать его руку, с другой же — больное сознание продолжало лепить из него параноика, запрещало любить и пугало до истерик. В одну из таких ночей Николай даже застал его, и Сигма долго убеждал, что ему всего лишь приснился кошмар. Забавно… Если бы он вообще и спал. Точкой невозврата стало то, что Николай абсолютно ненамеренно познакомил его со старым другом. В этой встрече не было ничего необычного, если быть честным, и встречей-то сложно назвать, но Сигму выбило из колеи. Ему как раз не хватала последней капли, чтоб сорваться, и он лично решил сделать ею это знакомство. Продаст Глубокой ночью ванну освещал лишь свет луны, ведь дом давно спал, казалось, даже пыль осела абсолютно неподвижно и теперь уже ничто не уберёт её с выбранного места. Сигма медленно стягивал с себя ночную рубашку, ощущая кожей прохладу ночи и непрогретой, кафельной комнаты. Сначала только ступнями, а затем и ногами, и нервно вздымающимися ребрами, и плечами, и похолодевшим кончиком носа. Только крылья на спине горели неистово, словно их сделали не несколько лет назад. Предаст Рубашка полетела на пол, а нагой парень уперся руками в раковину, едва ли отдавая себе отчёт о том, что он делает. Его трясло не от холода, а от озноба и раскалывающейся от боли головы. Она болела… так долго, нет, постоянно! Одни и те же мысли, один и те же взгляды, только мрак и страх вокруг. Слёзы контрастировали с нервной улыбкой, пока руки раздирали спину. Он пытался, он царапал безжалостно даже когда пальцы немели и руки буквально не слушались, тряслись. Царапал, бил, впивался ногтями, куда мог дотянуться. А когда пальцы начали соскальзывать от проступающей крови, продолжил только с большим нажимом. Этого мало. Это только начало! Под ногти забивалась кровь и кусочки кожи, ладонь становилась липкой, и когда пальцы оказались замазаны в крови уже по вторую фалангу, начали дрожать ноги. Тело и остатки здравого рассудка так и кричали о том, что стоит остановиться. Боль была не только в спине, она расходилась импульсами во всему телу. От лопаток к кончикам пальцев, от рёбер и поясницы - к дрожащим коленям. Но Сигму это уже не останавливало. Это не было показателем того, что нужно остановиться. То яркое чувствовать боли от содранной кожи и горящих от любого движение ран делало его до безумия счастливы. На пол слетали не ошметки, а всего лишь его проклятые крылья! Руки с каждым новым движением тряслись все больше, царапая содранные места уже невольно. И единственное, о чём парень действительно сожалел, так это о том, что руки не позволяют ему дотянуться до кожи у позвоночника. Выбросит Руки у Сигмы затекали до боли, а попытки превратить спину в кровавую кашу не кончались. Он бессильно опускал их просто потому, что отёкшие мышцы сами тянуться вниз, но это не умоляло сумасшедшего азарта в глазах. Особенно около рёбер кожу он уже разодрал так, что та висела клоками, спину жгло словно настоящим огнём, но это не останавливало, как и слёзы, заливающие лицо и глаза, попадающие на руки, а соль с них на открытые раны. От чего? От боли? Физической или душевой? Хотелось неистово орать, но он не мог делать это — привлечёт внимание. Хотя, такой скулёж, что был от каждой новой царапины всей пятернёй, уже мог бы разбудить всю округ. Соврет Гоголь нашёл его в состоянии полуисторического бреда, когда нечастный парень уже не сдерживал закономерных криков боли. Когда руки его онемели безвозвратно и чтоб добить спину, он бился ею о шершавую стену ванной комнаты. Когда не понял изначально, кто вообще хватает его за плечи и пытается докричаться, оставляя в сознании.  — Злишься? — прохрипел Сигма, болезненно улыбаясь.  — Зачем? Сигма, зачем ты это устроил? — конечно, он злился, но далеко не на парня. На себя, себя и ещё раз себя.  — Теперь я не такой красивый, да? Не экспонат для продажи, не живая легенда. Ты вышвырнешь меня, НИКОЛАЙ? — срываясь на последний свой крик, спросил Сигма, после прикрывая глаза и тяжело дыша. Его порыв безумия был прерван, ушёл запал, на его смену пришла в полной мере боль, усталость и с новой силой отчаяние. Сигма не чувствовала руки и спину, не понимал даже, как Николай держит его. Разодранные от укусов губы тряслись, за ними все мышцы на лице сводило, заставляя жутко подергиваться. Едва ли не предсмертная агония, но от такого не умирают. К сожалению. — Ты для меня никогда не был холстом с крыльями Аполлона, ты Сигма, мой Сигма! Донеслось до него сквозь пелену боли. Правда? Это была правда? Сколько благородных побуждений в том, что Гоголь так пытался научить его жить по-старому? Из глаз снова хлынули слезы. Сильнее всего теперь болело сердце. — Мне это уже говорили. Крылья просто украшение, конечно. Я не хочу… чтобы мне и дальше врали, так что, если захочешь вышвырнуть меня теперь… Больше тело и истерзанный разум просто не выдержали, отключаясь от этого мира и не позволяя Сигме увидеть слёзы Николая, услышать, как он клянёт всех начиная от Эдгара и заканчивая собой и почувствовать, с какой бережной любовь с лица стираются слезы.

***

Сквозь закрытые глаза он ощущал, как свет яркой теплотой льется в комнату через окно. Первое время он даже не помнил, кто есть. Затем всего лишь то, где он и что происходит. С перового раза даже не получилось открыть глаза, казалось, веки крепко склеились между собой. Но когда Сигме всё же удалось, нечеткая картинка постепенно сошлась в очертания его комнаты. Новой комнаты. В доме у… Бесчисленным потоком в его голову полетели воспоминания о ночи и содеянном. Масло в огонь подливала боль в руках от плечей до кончиков пальцев, а спина… Он плохо ощущал, что от неё осталось. Смог понять лишь то, что всё от подмышек до поясницы перетянуто крепкими бинтами и даже встать ему совсем не представлялось возможным. Болезненный стон пробудил тело в ногах у Сигмы. Из-за того, что он лежал на животе, было сложно рассмотреть, что что-то находится в ногах, но по звукам так оно и было. Уже через некоторое мгновенье он понял, что это был Гоголь. Мужчина просто уснул на полу около его кровати… И осознавая это, понимая и оценивая весь свой параноидальный бред, Сигме хотелось провалиться сквозь землю.  — Как ты себя чувствуешь? — первым делом спросил Николай, просто подползая по кровати ближе к лицу больного. Тому очень захотелось отвернуться, но он просто не мог, и пришлось глупо закрывать глаза, словно если он не видит, то ничего вокруг нет. — Больно? — продолжал беспокоиться мужнина, только больше добивая этим парня. — Пожалуйста, ответь хоть что-нибудь!.. — Я, — голос казался чужим, он был севший, охрипший и хотелось, чтоб лучше так и застрял в горле. — ужасен… Гоголь молчал с минуту, а затем расплылся в улыбке, смаргивая несколько слезинок, набежавших в уголки глаз. — Нет, конечно, нет, Сигма. Ты самый удивительный и неземной юноша, какого я только имел честь знать. Я полюбил тебя едва ли не с первого взгляда и так хотел, чтоб ты был счастлив. — рука мужчины начала бережно гладить Сигму по волосами, не задевая спины. — Прости мою глупость, мою слепоту. В чём-то Иван всё же прав, иногда я до ошибок беспечен. Но теперь так не будет. Для меня ты никогда не был всего лишь бабочкой, теперь это не так и для тебя. Теперь всё по-новому. Николай слегка приподнялся и аккуратно коснулся дрожащих губ своими. Сигма, сжимая глаза так сильно, что слезы просто не вытекали, ответил на это, как мог. Сердце снова стучало безумно сильно, и в этот раз было разумно послушать именно его. Белых крыльев Аполлона больше не существовало.