High Voltage

Их июль был «просто охуенным», как любил выражаться Сириус, потому что у него в голове словно есть список «Оцени, на сколько процентов ты панк-рок по этим пунктам, когда твоя жизнь немного меняется», и если вдруг от чего-то приходится отказываться, ведь Блэк — невероятно мягкий и заботливый, хоть и прячет это за шипами на плечах косухи, то обязательно стоит восполнить другим. Наверное, поэтому юноша матерится с третьего курса, с тех пор, как начал настолько сильно переживать за своего лучшего друга. Лучшего друга, который Ремус, ибо номеров он им не давал. Хотя этот статус пошатнулся не так давно. Так вот, их июль был просто охуенным, но прошло всего пять дней. И это здорово, потому что впереди столько же времени, только в пять раз больше. Седьмой курс должен быть невероятно сложным, а это значит, что перед ним нужно отдохнуть так мощно, как никогда ранее. Сначала в доме Люпинов, а потом отправиться к Поттерам. И, если честно, Бродяга даже во сне постоянно улыбался, потому что чувствовал себя впервые настолько счастливым. С ч а с т ь е. Неизведанное до этого, скрывающееся в тёмных углах чердака в доме на площади Гриммо, когда забираешься туда в тишине, уже почти доходишь, протягиваешь пальцы, в надежде коснуться чего-то стоящего, но тут же за воротник оттаскиваемого ссохшейся рукой Вальбурги. Оно затеплилось слабым огоньком в костях при встрече с Джеймсом, но тлело с наступлением лета. И так постоянно, что-то новое, вспыхивающее красным золотом, не хуже герба Гриффиндора, потухало в самую жару, когда, казалось, должно наоборот разгораться. Это было больно? Наверное. Сириус не знал. Он просто лежал тогда в своей комнате, не имея сил встать, и понимал, что было в прошлом что-то яркое, захватывающее, поистине волшебное и такое нужное сейчас. Но не мог вспомнить. Абсолютно ничего. Просто пустота и уныние, уныние, уныние. Ему было тоскливо, все мысли мешались, а дни тянулись медленно, но в то же время пролетали слишком быстро. Он не замечал, Сириусу Блэку всё равно, и ничего не сможет этого изменить. Кроме, пожалуй, фирменного тёплого пирога с патокой Юфимии Поттер. Точнее, Бродяга так смеялся над самим собой, с грустной улыбкой на губах, но осознавал, что ему уже ничего, блять, не поможет. В подобной прострации проходило всё лето на площади Гриммо, встряской являлись лишь только крики матери, но что это за утешение? Они забывались, смешиваясь с тонной таких же. И впервые в жизни Сириус сделал то, о чём не пожалел, потому что он жалел буквально о каждом своём шаге. Ему всегда казалось, что если вернуть время назад, то всё станет гораздо лучше, правильнее, безопаснее, а он только мешает, портит, делает хуже, растаптывает в грязь надежды и мечты всего человечества одним словом или взмахом руки. Ну, а ещё Блэк немного королева драмы, нацепившая на себя самоуверенный образ, чтоб хотя бы нравиться людям. Тем самым верным решением стал побег из дома. Потому что выбравшись из угнетающих серых стен, которые если и были любимы, то явно не тем самым Бродягой, коим он сейчас являлся, а маленьким мальчиком, не знавшим свободы, поэтому и так нежно привязанным к особняку, его разум прояснился, пусть и не сразу, но через некоторое время точно. Он больше не чувствовал себя убитым и раздавленным, а скорее какой-нибудь принцессой из башни, спасённой прекрасным принцем от злого дракона. Только вот своим прекрасным принцем он стал для себя сам, особенно учитывая то, что волосы у него очень даже подходящие. А потом он начал встречаться с Ремусом. С тем самым Ремусом, который просто невероятен. Сириус думал, что ничего и никого в своей жизни так никогда не любил. И мысленно извинялся перед Джимом, которого он любит как брата, ну, а это совсем другое. Это произошло спонтанно. Ему всегда хотелось защитить милого Муни, коснуться, обнять, позаботиться, ощутить его внимание и к себе. Он даже не думал о других парнях, поэтому считал их связь исключительно платонической, просто очень крепкой, даже ментальной. Пока в один момент не понял, что все его размышления направлены исключительно в сторону Люпина, а ещё они разительно отличаются от тех же мыслей о Сохатом. Типо… думать о том, какая у твоего друга мягкая кожа? Что за бред? Но тем не менее, голову Блэк занимал исключительно он. И вскоре отделаться от подобных умозаключений стало просто невозможно, весь Бродяга буквально превратился в напряжённую струну, которая не могла спокойно и слова сказать Лунатику, потому что казалось, что буквально каждый звук выдаёт возникшую симпатию. К счастью, Сириус никогда не был сдержан в подобных вопросах, а также ужасно подавлял эмоции, поэтому продержался недолго, прежде чем с размаху выдать всё в лицо Ремусу. И уйти в совершенном расстройстве, ибо, Мерлин, он не хотел произносить этого вслух, но оставив замеревшего друга с грустной улыбкой на губах. На губах, которые Блэк теперь постоянно целовал, всё ещё не в силах поверить в своё счастье. На губах, которые будили его по утрам. Наверное, Люпин его слишком разбаловал, засыпая ночью рядом, потому что теперь ни солнце, ни храп Питера, ни крик Джеймса не могли заставить Бродягу вернуться в реальность, поэтому он уже заранее сочувствовал Поттеру, с которым будет жить весь август. Сириус стал слишком мягок и зависим от своего парня, всё это слишком сильно походило на нежную сказку с розовыми сладкими облаками, блестящими звёздами из сахара и голландскими вафлями. Он чувствовал, что находится в розовых очках, но не имел даже желания их снимать, находясь в полном удовлетворении от жизни. И плевать, что твой самый близкий человек — оборотень. Этот аспект, естественно, угнетал, но лишь потому, что Мародёры не могли определиться с наиболее верной позицией: с одной стороны, волк — это не тот юноша, которого они все знают, уважают и любят, поэтому связывать их поведение, а тем более внутренне упрекать Лунатика за произошедшее совершенно неправильно; но с другой стороны, это его часть жизни, истории, судьбы, игнорировать её снова в корне неверно. Они предпочитали просто молчать. Единственный фактор, ужасающий, сжигающий изнутри, — счастье не может длиться вечно. В скором времени обязательно произойдёт какое-либо дерьмо, которое разрушит абсолютно всё. Они снова предпочитают молчать, не думаю, наслаждаясь своей беззаботной юностью. Долгое время Сохатый подтрунивал над тем, что Блэк никак не может определиться со своей ориентацией, пока последний не понял и довольно серьёзно не заявил, что его ориентация — чёртов Ремус Джон Люпин.  — Ты всё лето проспишь, — Бродяга ощущает на своей щеке тепло солнечного света и дыхания, а чужой кончик носа утыкается ему в висок, медленно зарываясь в волосы. Вообще, ему положили матрас в комнате Лунатика, который он собирался игнорировать свысока, устраиваясь под тёплым одеялом своего парня, но Хоуп уж слишком часто наведывалась, волнуясь об их состоянии, поэтому пока они сообща решили повременить. Конечно, родители не знали. Им это ни к чему, а объяснить отсутсвие пассии можно «пушистой проблемой», это будет гораздо легче признания и нотаций, в которых всё равно бы не было смысла. Они, очевидно, просто самые лучшие друзья. Сириус буквально может видеть с закрытыми глазами, как юноша опускается на пол рядом со своей кроватью, опирается локтем рядом с его головой, проводит тонкими длинными пальцами по щеке. И, как бы ни хотелось продлить данный момент, всё же разлепляет веки, довольно улыбаясь. Интересно, Ремус всё ещё не забыл, как до безумия его любит Блэк? Или всё же стоит напомнить? В тысячный раз.  — Мне пиздец, — тихо выдаёт Бродяга, рвано выдыхая. В ответ на недоумённый взгляд парня, он быстро вскакивает с места в полном возбуждении, боясь упустить момент, потерять это невероятное чувство, от которого по коже бегут мурашки и руки беспрестанно начинают чесаться от нервов. Точнее, именно Сириусу всё это казалось невероятным по своей специфике. — Я влюбился, Ремми. Люпин встаёт рядом с сияющим юношей, нахмурившись ещё больше. Он молчит, потому что не знает, что сказать на подобное заявление. Вообще, ему всегда казалось, что он лишь временная партия, которой вскоре найдут замену. И он не в силах будет сопротивляться, держаться, потому что привык к разочарованию. Блэк замечает сразу погрустневший взгляд, поэтому, спохватившись, старается объяснить ситуацию:  — Я влюбился в тебя снова, слышишь? Только что, совершенно спонтанно, не планируя. Звучит хуёво, но мне всё равно. Просто сейчас я чувствуя себя на вершине, где можно ощутить подобное снова, — его глаза искрятся, он утыкается носом в изгиб шеи Лунатика, осторожно вдыхая его знакомый запах. Ремус запускает пальцы в его волосы и целует в макушку, чуть склоняясь и чувствуя облегчение. Пока всё в порядке. Бродяга пользуется случаем и, привстав на носочки, дотягивается до чужих сладких губ, накрывая их своими. Он любит пускать в ход язык, своего парня и это утро.  — Где твои родители? — так же внезапно оторвавшись, неуверенно спрашивает Сириус, словно готовясь к чему-то.  — Они уехали в город, чтоб закупиться на ближайшее время, поэтому будут через несколько часов, — Муни поднимает брови, вновь выказывая немой вопрос.  — Хорошо, ты спрашиваешь, почему я так одет? — так же внезапно оторвавшись, тянет парень, ложась на кровать, куда и тащит за собой Люпина.  — Эм, нет, — улыбается Лунатик, оглядывая юношу с ног до головы, думая, что пижама — вполне логичный наряд для только что проснувшегося.  — И ты спрашиваешь, зачем я отращиваю волосы? — он лукавит, это видно по глазам, но им двоим нравится эта игра, хоть и правила известны только одному.  — Потому что они тебе нравятся, мне они нравятся. Они всем нравятся. Как и ты сам, — Ремус наблюдает за усмешкой, играющей на любимых губах, осторожно накручивая на палец прядь чужих волос, но стесняясь заглянуть в глаза, когда руки парня по бокам от его головы, а сам он навис так, что это чертовски соблазнительно.  — И ты спрашиваешь, почему я в компании?  — Таких придурков, как мы?  — Мне нравятся выступления на одну ночь, а ты хочешь увидеть меня в действии, — Блэк снова вскакивает, начиная просто пытаться выплеснуть всю свою внезапно прибывшую энергию. Словно серотонин, рассчитанный на длительное время, подали в его мозг за один раз, бросив: «Разбирайся сам, чувак, нам до пизды». — Но тебе всего лишь нужно подключить меня к высокому, очень высокому напряжению. Люпин просто качал головой, сдерживая смех, потому что Бродяга выглядит нелепо в этой футболке на пару размеров больше, которую благополучно забрал как раз у Лунатика, аргументируя тем, что «она пахнет тобой», неумело пытаясь двигаться под одному ему известную мелодию, звучащую в голове, размахивая руками от незнания, куда именно их девать. Он был неплохим художником и достойно вальсировал, но, видимо, аристократов не обучают тому, как правильно веселиться. Наверное, это ещё одна причина, почему именно Сириус аристократ, но бывший.  — Ты спрашиваешь, почему я люблю танцевать? — это было представление одного актёра для себя и единственного зрителя. Блэк и сам не знал, зачем всё это делает, он просто больше не мог остановить себя, тело, душу и жажду внимания. — И ты спрашиваешь, почему мне нравится петь? Стоит отметить, что вокальные данные у него как раз и были, просто не использовались в полную силу, но это не мешало голосу звучать приятно, пусть сейчас и срывался в своей большей мере на притворный надрывный крик. Он любит разыгрывать драму из пустого места.  — И ты спрашиваешь, почему мне нравится играть? Но я же, чёрт возьми, должен ловить кайф! И ты спрашиваешь ещё хоть что-то об этом? О, тогда позволь мне тебя услышать! — Ремус приготовился к последней, завершающей звуковой атаке, чтоб просто выпасть с произошедшего. Серьёзно, что вообще происходит? — Я сказал высокое! Высокое рок-н-ролльное напряжение! Бродяга громко повторяет припев, кажется, сбившись, поэтому добавляя «я уже где-то высоко» пару лишних раз. Под конец он театрально прикладывает руку ко лбу, заваливаясь на кровать, повалив за собой Люпина, и, словно старик, произносит:  — Я вижу звёзды и рампы. Гасите свет прожекторов, подключите меня, ведь вокруг вино, женщины и песни, а я уже подключён и заведён, — Сириус делает вид, что драматично умирает под тихий смех своего парня. — Вообще ничего весёлого, знаешь ли. Мораль в том, что не стоит засовывать пальцы в эти магловские штуки, откуда идёт, м-м… эклкетричество?  — Электричество.  — Да, оно, точно! Видишь, оно сожгло меня, а я просто хотел доказать, на что способен. Но твоя любовь, Муни, помогает остаться на плаву, — он тянется к нему, обнимая, поглаживая по спине.  — Давай я сделаю вид, что здесь есть взаимосвязь, — Лунатик уже по привычке начинает перебирать пряди волос, прижимаясь к ним щекой.  — Наверное, грустно, когда твой парень ебанутый. Я не знаю, что на меня находит. Оно просто вырывается, на этом конец, — Блэк грустно вздыхает, но остаётся доволен тем, что после устроенной для самого себя встряски остался в приятной усталости.  — Всё в порядке, это даже забавно, меня устраивает, знаешь ли. А вообще, кто послужил вдохновителем?  — Ты не помнишь? — Бродяга даже отстраняется от удивления, потому что ему казалось, что вся гостиная Гриффиндора, как минимум, знала текст наизусть. — Мы ставили эту песню на всю на пятом курсе, пока нас не затошнило. Да и после этого всё равно не сдавались.  — Это тот период, когда постоянно я уходил в библиотеку, ибо не мог даже минуты терпеть вас с Питером? — Ремус усмехается, думая, что хотя бы мотив запомнить было нужно. Блэк хитро улыбается, отталкивает юношу, а потом быстро подбегает к своей сумке, закинутой в угол. Спустя несколько секунд он с торжественным видом достаёт пластинку в потрёпанном бумажном конверте с жёлто-серым изображением, некогда укреплённом магией, чтоб не разломать хрупкий материал. На комоде, пережившим не одно поколение, располагается старый волшебный граммофон, магическая сила которого уже значительно истощилась и скрывалась сейчас под мягким слоем пыли, но Бродяга всё равно со знанием дела аккуратно ставит пластинку и опускает иглу. Начинает поступать немного искажённый звук, но через несколько секунд выравнивается, один тянет другого с кровати на середину комнаты, уже готовясь поделиться своей энергией. Сириус обещал себе, что никогда не будет любить. Ему было больно от саднящих набухших следов ударов, которыми его пыталась исправить Вальбурга, а потом говорила, что это лишь ради него, она хочет помочь, потому что любит. Он не хотел причинять боль кому-либо, тем более физическую, тем более осознанно, а она в его голове стала неотъемлемой частью любви. Её главной частью. Ремус обещал себе, что никогда не будет любить. Он боялся себя, уничтожал, презирал. Тогда каким образом можно подарить тёплые чувства другому, когда единственное, что ты чувствуешь, что застилает глаза — страх? Он собирался сделать своей женой одиночество, изменяя ей с унынием, а потом похоронить себя в груде собственных мыслей, закопавшись ненавистью. Они обещали себе, что никогда никого не полюбят. И точно не по этой причине сейчас неуклюже танцуют (если это танцем можно назвать) друг перед другом, окончательно сбившись с ритма, целуют друг друга, словно это последний час их счастливой жизни, ибо он обязательно настанет, так почему бы не отрепетировать заранее? Мнения не могут быть вечными, они имеют свойство меняться и возвращаться, потому что мы не остаёмся в стабильном состоянии, происходящие события обязательно влияют на восприятие мира. Да и какое это имеет значение, если именно сейчас у них всё «просто охуенно»?