Пёс

      Иорвет всегда говорил это, словно заученную поговорку, хотя в глубине души признавал, что не так уж отвратно Роше и пахнет. По крайней мере, в обыкновенные дни можно было терпеть. Хуже становилось после полнолуний, когда Старому Лису, вооружившись палкой, приходилось рыскать по чаще, соваться на заболоченную часть леса в попытках отыскать лежащее неподвижное тело dh'oine. Он всегда убеждал себя в том, что не испытывал ни капельки волнения — в конце концов, ликантропия была проблемой Вернона, а не его самого. Оступится когтистой лапой на кочке и угодит в трясину — выберется как-нибудь сам или не выберется вовсе. Попадёт в расставленные ловушки — тоже не останется выть там навечно. Справлялся. Роше ведь по натуре не привык ни у кого просить помощи, уж по поводу проклятья и вовсе советчиков находилось немного. Но он привыкал. Как будто бы.       Страх брал даже не за самого себя, не из-за опасений за собственную жизнь холодели ладони. Скоя’таэли. Белки. И Иорвет среди них — такая же белочка, только, может быть, чуть покрупнее и хвостом попушистее. Это не могло спасти его от смерти. И не спасало. Когда луна начинала стремительно расти в небе, эльфская ватага, прежде грозившая луками и мечами, разбегалась, как тараканы на свету. Каждый искал какую-нибудь норку, трещинку, забивался в неё, как мелкий жучок или змейка. И старался не дышать. Не говорить. Не прислушиваться к отдаленному вою — такому злобному и голодному. Иорвет слышал в нём еще и печаль.       Нет, ему не жаль dh'oine. И никогда жалость к ним не поселится в его сердце, пусть даже он постареет, а старики даже у эльфов имеют свойство обретать ко всему происходящему странное равнодушие. Для них, отживших положенное, время густело, точно патока, замедлялось, пока не останавливалось совсем. Как песок, перебравшийся весь, до последней крупицы, вниз. А Роше? Когда постареет Роше, что он будет думать о нём, об эльфе, которому скоро стукнет двести лет? Как они будут смотреть друг на друга? В редкие свободные минуты Иорвет думал об этом без конца. Думал даже тогда, когда, отойдя на достаточно большое расстояние от своей пещеры, пытался уловить звуки, что издавало бесновавшееся существо. Не главоглаз. Нет. Главоглаза он благополучно убил пару лун назад. Сказал, что не помнил этого, но глубокие следы когтей были достаточным доказательством. Зверь становился всё более свирепым.       Что свело их? Что привело к шаткому перемирию, которое заключалось в том, что Роше отсиживался в его убежище во время обращений? Ответа на этот вопрос не было. Одна польза от него была точно — этот bloede dh'oine вырезал местную популяцию накеров и эндриаг под корень. Его организм, подобно ведьмачьему, сопротивлялся ядам. Раны затягивались — чертова регенерация… Иногда Иорвет думал, что не убил его только по одной причине — из-за этого недуга Роше слишком силён. Силён и опасен, а ему нужна была честная борьба. Да только где её возьмешь? О снятии проклятья он не думал. Просто ждал чего-то.       Ждал, подобрав его и утащив к себе в пещеру. Ждал, созерцая его побитое нескончаемыми холодом и жарой тело, испещренное шрамами. Однажды даже показал ему остатки прежнего акетона, изорванного в клочья. Тварь была просто огромной. Иорвет насмехался. Этим он надеялся скрыть поселившуюся внутри навсегда тревогу.       — Воняешь, — повторил он, снимая со спины сайдак с зефаром. — Который день лежишь здесь, толку от тебя никакого.       Роше бормотал что-то невнятное, ворочался. Иногда бился во сне, словно рыба, попавшая в сети. Ничего другого ожидать и не приходилось, хотя порой накатывала неожиданная мысль — умрёт. Тяжело носить в себе этого поганца, bloede arse. Интересно, что он говорил своим Полоскам? Как оправдывался, целыми днями пропадая в лесу?       В любом случае, он мог только сидеть и смотреть. Снова и снова сверлить взглядом чужую грудь, мерно вздымающуюся от дыхания. Обращений вне полнолуния пока не было, но… Vatt’ghern, кажется, пояснял, что может случиться и такое. Иорвет рассказал ему. Не знал, хорошо это или плохо. Волка можно было посадить на цепь, подчинить своей воле, да только… получится ли? Роше и сам был той еще упёртой скотиной.       Была середина Мидаете. Сколько это всё продолжалось? Месяц? Два? Раздражение в связи с присутствием капитана Полосок было ему понятно, но в последнее время совсем обострилось. Запах псины, порой слишком близко, чем нужно. Иорвет иногда ловил его взгляд и замечал, что глаза у Роше немного посветлели, хотя во мраке иногда еще напоминали два остывших угля. Странно, непривычно. За эти нескончаемые дни произошло и еще кое-что важное, важное для него по-своему — он увидел Роше без шаперона. Лис ждал лысины, рыжину, наконец, острые уши… Но у него были обычные, короткие черные волосы, на загривке совсем короткие. И здесь пахло псом. Иорвет знал это, потому что сам, кажется, уже сотню раз таскал dh'oine на своем плече, покряхтывая от его тяжести. И почти всегда голого. Позволял легкому любопытству промелькнуть в глазах при виде груди, поросшей всё тем же чёрным волосом. Пара волосков торчала даже из ушей. Bloede…       Запах каждый раз неуловимо, едва-едва изменялся. Пахло то тиной и кровью, то цветами, потом, как от нагретой на солнце кожи, тяжело и густо. Навязчиво. Неприятно, но только поначалу. Потом привычно. Это только привычка, говаривал он себе.       — Почему ты не веришь, что Gwynbleidd поможет?       Вопросы задавались в пустоту. Роше бесился, уходил, обращался бесконтрольно, носился на поляне, падал без сил, терял сознание… Лето. Уже лето, а прогресса мало. Так мало. Dh'oine обращался в волка, но действовал всё еще как любимая собачка Фольтеста, наученная выслеживать дичь. Кидался за мелкими мышками, шнырявшими в траве — он их на коготь насадит и разорвет одним ударом, быстро наскучит, но всё-таки было в этом нечто забавное, заставлявшее атамана «белок» кривить рот в слабой усмешке. Вернон Роше гоняется за мышами, ощерив свою поганую волчью морду с мокрым блестящим носом и капая пеной из пасти. Были времена настолько тяжелые, когда жирная крыса могла спасти от голода, однако нынче они миновали. Иорвет собирал для обессилевшего dh'oine питательные орехи, забираясь в самую гущу леса — туда, куда нынче не совались даже скоя’таэли. Иорвет поил его чистой водой из ключа, о котором знал лишь он сам — это не позволило людям загрязнить поток. Ни разу не услышал ни единого слова благодарности. Зато уходил Роше сразу, напоследок, как обычно, обещая убить его в следующую луну.       — Я найду тебя по запаху, — говорил он. — Найду и убью.       Обязан ли был знать об этом Gwynbleidd? Определённо. Но Иорвет молчал. Надеялся, что желание убить снова как-нибудь да пробудится — это ведь совсем нетрудно, захотеть чьей-то смерти. Скорее он старался думать о том, что убьёт не Роше, а монстра, который в нём засел. Который мешает им сражаться друг с другом честно, ибо даже его мастерства в обращении с луком и скорости не хватит, чтобы противостоять волколаку.       — Ты рассказывал кому-нибудь, dh'oine? Своим?       Роше смотрел на него с насмешкой, качал головой. Только безумец захочет делиться подобной страшной тайной — даже с близкими друзьями. Зато враг знал обо всём. Знал, да еще и предоставлял своё укрытие в качестве пристанища для вырывавшейся на свободу твари. Иорвета уже давно перестал заботить, хоть как-то волновать этот факт. Он тревожился о другом. Запахом псины пропитался его зелёный стеганый балахон — как будто бы по ночам Роше подбирался к нему и ложился рядом, совсем рядом, чтобы они соприкасались. Могло бы показаться, что здесь всё уже провоняло его свалявшимся серым мехом, клочки которого приходилось выдергивать из трещин в стенах, об которые он тёрся, словно дикое животное.       Луна прибывала и убывала, но Вернон (Иорвет стал звать его по имени не так давно) всё еще спал на своем месте — на травяной лежанке недалеко от него самого. Невозможно было сказать, чего именно ждал эльф, и всё же даже этого не происходило. И только когда он позабыл о своем подозрении, в один из последних дней перед обращением провалившись в тревожный сон, почувствовал его рядом.       — Dh'oine…       Роше лизнул его за ухом. Потом еще раз. И еще, еще, не давая пошевелиться и вжимая своим боком в стену. Инстинкт?..       Собаки во многом не похожи на кошек. У собак гладкий, мягкий язык, совсем не шершавый. И хотя Темерский Пёс еще не думал обращаться, он делал те вещи, которые были Иорвету непонятны, необъяснимы для него. Он замер, точно почувствовав когтистую лапу у своего горла, а Роше продолжал скользить языком по его коже, потом дальше, к островатому кончику уха, забираться внутрь, пачкая слюной. Он не спрашивал разрешения. Наутро даже не вспомнил. Чем ближе было полнолуние, тем чаще из него прорывалось что-то звериное — невольное рычание, бессонница по несколько дней до темнеющих мешков под глазами, злость на кого-то или на что-то. Может быть, это тоже были инстинкты — такие, из особого разряда, о котором Иорвет предпочитал не задумываться всерьёз. Инстинкты, подсказывавшие твари, что рядом есть еще некто, частично подобный его хозяину. По большей части хотя бы внешне.       — Я тебе что, сука течная?       Очередной вечер, в который ему хотелось уйти, оставить эту двуногую псину в одиночестве, но Роше обхватил его рукой так сильно, что чуть не затрещали рёбра. Задержал возле себя, прислушиваясь к его загнанному дыханию — Иорвет еще пытался вырваться, однако все попытки сходили на нет, когда уха снова касался язык.       — Ты уже можешь хоть немного контролировать его?       Ламмас. Время, когда золотится листва и поспевает урожай. Уже прошло достаточно времени с тех пор, как враг открыл ему тайну. Сидеть рядом уже не так трудно, запах псины он перестал замечать. Только иногда, когда Роше лежал рядом, Иорвет мог сонно ненароком уткнуться ему в плечо носом и поморщиться.       — Когда как, — сказал dh'oine. Лис не воспринимал это как ответ. — Это так важно?       — Разумеется, bloede arse, это важно, — Иорвет цокнул языком. — Больше, чем ты думаешь.       Несколько минут они сидели в полном молчании, в тишине, нарушаемой потрескиванием поленьев в костре. Где-то рядом, в траве, мочившей сапоги и одежду вечерней влагой, стрекотали сверчки. Мотыльки летели на губительный свет огня, обжигали крылышки и падали замертво. Кучка мёртвых мотыльков уже лежала между холодными углями, но они никого не заботили. Лес в эту ночь был очень тихим, словно бы напряженно наблюдал за ними. А Иорвет следил за Роше. Месяц еще не успел вырасти, и всё-таки какая-то тревога беспрестанно грызла его изнутри.       — Обратись, — попросил он вдруг.       — Зачем? — фыркнул Вернон. — Захотелось с собачкой поиграть?       — Может, и захотелось. Делай что говорю.       И он подчинился. Сначала показалась морда, длинная, с мокрым носом и ощерившейся пастью, потом появились передние лапы, крупное тело, обросшее тёмной шерстью. И глаза. Глаза, прежде горевшие в полумраке пещеры первобытным огнём, нынче казались пылающими живым умом. Словно бы волколак и правда был разумным. Иорвет смотрел на него, не решаясь протянуть руку. Действительно ли это был тот Роше, что несколько секунд назад сидел рядом с ним? Может быть, у чудовища и вовсе была своя, отличная от человека воля. Эта же воля могла продиктовать твари вцепиться в протянутую к носу ладонь. Тихо скребли по камню острые когти. Вот что каждое полнолуние выбиралось на затерянные лесные дорожки, дралось с эндриагами и выло так надрывно, почти печально, что хотелось спрятаться от этого звука как можно глубже и дальше. Несмотря ни на что, он был опасен. Gwynbleidd должен был об этом знать, чтобы, в случае чего, готовиться к худшему. Вот только Иорвет понимал и то, что никогда ему об этом не поведает. Солжёт, скажет, что Роше научился контролировать волка внутри полностью. И уж точно ведьмаку не следовало знать о его собственных переживаниях и чувствах, которые бурей поднимались внутри всякий раз, когда он видел капитана в обращенном состоянии.       — Ну? — рык его эхом отдавался от стен.       Что он мог ответить? Что из сказанного могло Роше хотя бы удивить?       Вместо слов он осторожно накрыл ладонью косматую голову — прикоснулся к местечку между ушами, медленно почесывая, точно собачонку. Не было в этом жесте ни насмешки, ни попытки задеть.       — Почему ты вылизываешь мне уши по ночам? Почему лезешь под руку, как ручная псина?       — Зверь, — ответил Роше, опустившись на все четыре лапы. — Зверь так хочет.       Ну конечно, зверь. Теперь dh'oine каждый свой поступок будет оправдывать желанием зверя. Лгун.       — Врёшь, — сказал Иорвет, пряча измученную улыбку. — Это ты.       Это всё ты. Тварь ни при чем.       Руки обхватили вытянутую морду — без лишней бережности, лишь бы удержать на месте, чтобы прижаться губами к мокрому носу. Я к тебе привязался, хотелось сказать ему. Притянуло к dh'oine, который нынче наполовину совсем и не dh'oine, а что-то пострашнее. Касаясь его морды, Иорвет всерьез думал, хотел, чтобы это чудовище не оставило от прежнего Роше ни капли. Ведь оно ластилось к его ладоням так, как капитан никогда бы не стал делать. Это исключено.       Время бежало незаметно, так, что не уследить, не замедлить — так песок или вода уходят сквозь пальцы, как ни старайся их удержать. В один день Иорвет считал месяцы до зимы, в другой день уговаривал Роше попросить Белого Волка о помощи, но тот отказывался от этой идеи. Кажется, ему нравилось собственное звериное обличье. Нравились даже почти невинные шутки эльфа про поводок и мисочку молока, всегда дожидающуюся в пещере. Однажды он и правда весь день провел в лесу, оставив Вернона одного, и вернулся только на следующий день, с собственноручно выстроганной из дерева плошкой. Роше подыграл ему, хоть и поворчать успел предварительно — принялся лакать сладковатый отвар из лесных трав, припав на передние лапы.       И был другой день, один из последних осенних дней, самых тёплых, похрустывающих опавшими листьями, как спелым яблоком. Обратившийся Роше, бесновавшийся особенно сильно перед полнолуниями даже несмотря на контроль, втиснул его в пол и выдрал так, что подкашивались ноги. И даже не столько от боли, не столько от осознания того, что это не он, а большой волк вторгается в его тело, словно хочет пополам разорвать. Это было так грязно. Грязно и бесцеремонно, и оттого прекрасно, что Иорвет почти не замечал распирающего давления внутри — мысли его беспорядочно крутились вокруг ощущения горячего дыхания и гладкого языка, смачно и влажно вылизывавшего его в шею и спину, там, где не осталось ни стеганого балахона, ни кольчуги, ни кожаного нагрудника. Ничего, что могло бы помешать волку с его истинно волчьими нежностями. Не кричать было невозможно, но они находились в пещере и он драл глотку, наверное, так, что слышал весь лес. Роше так крепко стискивал его лапами, что расцарапал. Когти его после пары удачных походов на охоту затупились, и всё же оставались опасными. Оттого было так остро ощущение смерти, что она где-то поблизости и не заставит себя долго ждать.       Роше никогда прежде не делал ничего подобного. А может быть, Иорвет просто ничего не помнил — окутавший его жар не позволял задумываться об этом настолько глубоко, точно так не дал сделать это и после, когда волколак лишь сильнее навалился на него, едва не кусая в загривок. Вернон тыкался шумно мокрым носом ему за ухо, точно пытался среди его запаха уловить еще какой-нибудь, чужой, им обоим не принадлежавший. Ревнивец…       Иорвет под ним зашатался на коленях, замечая проскальзывающую непреодолимую грубость в движениях. Мех на его груди щекотал ему тело, кровь из царапин мелкими каплями катилась по коже, собираемая мягким волчьим языком. Нужно обработать, пока не… Эта мысль благополучно растворилась в ещё одной вспышке боли, когда Роше втиснулся в него очередных толчком, замер, издавая довольное поскуливание. И хотя разум кричал, надрывался о том, что всё происходящее противоестественно, болезненно, неправильно… Иорвет знал, что захочет еще.       Он завёл подрагивающую руку назад, нащупал самую малость изодранное в драках с монстрами волчье ухо, пощекотал за ним самыми кончиками пальцев, зарываясь в жесткую шерсть. Ему вдруг стало совершенно всё равно.       Волколак отозвался на это деланно ласковое прикосновение, с шумным сопением ткнулся носом в плечо, подталкивая, требуя, чтобы он вжался в пол. Нет. Всё же было что-то в этой твари от Роше — какая-то властность, собственничество, словно бы копившееся с каждым днём и выплеснувшееся только сейчас.       — Я всегда говорил… что ты — пёс, Роше…       Больно. Одновременно больно и приятно, ощущения сплетались в какой-то неясный клубок, но Иорвет понимал, что сам ждал этого. Подсознательно, толком не подозревая. Он дёрнулся протестующе не единожды, и особенно сильно, когда зверь остановился, замер внутри него. Вязка, ну конечно… Сквозь собственное сердцебиение он не слышал уже ничего — даже шумного дыхания волка за спиной. Чувствовал, как жар разливался внутри и заставлял кусать губу в тихом мучении. Bloede Bleidd и не подумал покинуть его тело перед тем, как спустить. Эльфу почти захотелось убить его за это. Почти. Он застонал, елозя изуродованной щекой по приятно холодящему камню.       Вспомнился свой давний вопрос.       Я тебе что, сука течная?       Обдало жаром от одной мысли — все это случилось по желанию Роше. Тварь… Тварь была ни при чем. Он закрыл глаза и не двигался, не произносил ни слова, пока всё не закончилось. У чудовища был тёплый мех — рос он клочьями, в обилии его было на спине, жесткого и свалявшегося. Привести бы эту псину, что ли, в порядок… Утром на лице Вернона не было и тени смущения. Следующие несколько недель он взял все заботы на себя — Иорвет даже не в силах был встать.       Мидинваэрне. Сегодня утром он нашёл первое истерзанное тело — по узнаваемым следам когтей на том немногом, что осталось, понял, чья это работа. Беспокоило даже не это. Роше возвращался в тело человека всё реже и неохотнее.