Театр теней

Первая мысль, возникающая в голове Филиппа, когда он приходит в себя — как он мог оказаться в спальне, если последнее, что он помнит — подземелье? Он вспоминает, что вырубился тогда. Все постепенно померкло: вначале — свет, а затем и его разум. Филипп не помнит, чтобы он приходил в себя после этого, но, несмотря ни на что, появляется смутное чувство, будто теперь он наконец проснулся. В комнате, где он находится сейчас, есть кровать, тумбочка рядом с ней, гардеробный шкаф, книжные полки и письменный стол. На стене, рядом с дверью, висит картина, а пространство между дверью и шкафом занимает камин, пока не разожженный. Все это кажется слишком старинным для того, чтобы находится непонятно где в Гренландии, и тот факт, что Филипп больше не мерзнет, лишь подтверждает подобные мысли. Возле двери слышится чей-то вздох, и Филипп поворачивается на звук чуть быстрее, чем хотелось бы. Почему-то только в этот момент он осознает, что ничего из снаряжения на нем нет. Стоящий в дверном проеме человек с каштановыми волосами до плеч пристально смотрит на него. Он кажется каким-то запуганным и беспокойным, как будто не спал нормально неделями. В самом деле, под глазами виднеются небольшие темные линии, особенно заметные на бледной коже. В правой руке он держит книгу, но Филипп не может разглядеть ее названия. Одежда этого человека явно не отличается современностью, если, конечно, об этом можно судить по одним только бриджам. Голос мужчины звучит как-то отчетливо по-британски, когда он спрашивает, кто Филипп и что здесь делает. Акцент у него, однако, не такой сильный, как у Филиппа, но сам факт его наличия, тем не менее, несколько утешает. Они представляются друг другу; человек оказывается неким Даниэлем из Мейфэра. Вопрос о намерениях остается висеть в воздухе, когда Даниэль осторожно закрывает за собой дверь. Филипп искренне не может дать на этот вопрос ответа, несмотря на то, что хочет ответить, и говорит лишь о том, как сильно желает понять это сам. Одно из первых, о чем Даниэль считает нужным высказаться, — одежда Филиппа. Не о том, что та измазана грязью и пахнет сыростью, — о том, насколько сильно отличается от его собственной. Филипп же попросту не заморачивается с ответами на подобные вопросы, считая их бессмысленными. Разговор плавно перетекает к выяснению их местонахождения. Это некое место, называющееся Бренненбургом, и Филипп не может сказать, что когда-либо слышал о таком. После нескольких наводящих вопросов Даниэль говорит ему год. 1839. Шок от услышанного практически заставляет Филиппа запаниковать, но в последний момент ему все же удается взять себя в руки. Он не мог переместиться назад во времени, даже несмотря на то, что подобная перспектива звучит весьма заманчиво. Для подобной вещи в 2001 просто не существует технологий. И, к тому же, он знает, что находится в бессознательном состоянии. А вероятнее всего, он попросту спит и видит сон. Причудливый, но, тем не менее, сон. Близится ночь, и Даниэль зажигает свечи, чтобы предотвратить полное погружение комнаты во тьму. Но, несмотря на это, англичанин беспокойно ерзает на месте, время от времени поглядывая в те уголки комнаты, которых не достигает свет. Филипп приходит к выводу, что мужчина боится темноты, но искренне не может обвинить Даниэля в этом. Даниэль спрашивает, собирается ли он уйти, и Филипп откровенно не знает, что ответить. Даниэль просит его пересесть в кресло, в то время как сам располагается на кровати. Они продолжают разговаривать до тех пор, пока Даниэль не засыпает. Все вокруг вновь меркнет, становясь черным. *** Вновь очутившись в Бренненбурге, Филипп решает, будто просто четче стал осознавать, что находится здесь, и никуда на самом деле не исчезал. Словно бы он просто вышел из тени на свет. Он не просыпается в промежуток между пребыванием в Бренненбурге и вне его стен. По крайней мере, ему так не кажется. Лишь где-то на краю сознания существует колючее ощущение, что он вот-вот откроет глаза и избавится от странного сна. Но этого не случается. Филипп до сих пор не уверен до конца, спит он или нет. Но он не хотел бы думать о собственном сумасшествии. Даниэль улыбается ему, когда бы он ни возвращался, а возвращается Филипп, согласно словам все того же Даниэля, практически ежедневно. Они привыкают друг к другу. Они разговаривают по ночам, пока Даниэль не засыпает, и тогда Филипп исчезает вновь — только для того чтобы на следующий день все повторилось сначала. Филипп даже может сказать, что они стали друзьями. Филипп никогда не задает вопросов, ему это не нужно. Даниэль более чем охотно сам делится информацией, что заполняет пробелы в знаниях Филиппа и улучшает взаимопонимание. Даниэль говорит об археологии и книгах. О своей сестре Хейзел и противном маленьком мальчике по имени Генри Бедлоу. Его отец фигурирует в рассказе лишь несколько раз, но и этого оказывается достаточно, чтобы понять, что этот человек определенно был не лучшим родителем. Даниэль рассказывает о том, как нашел какой-то шар и из-за этого его преследует Тень. А затем появляется барон по имени Александр. Филипп отчего-то испытывает недоверие по отношению к этому человеку, но Даниэль отмахивается от его предчувствий, как от чего бы то ни было несущественного. Он говорит, что благодарен Александру за то, что тот готов помочь такому чужаку, каким он, Даниэль, был сам, когда эта помощь крайне необходима. Его слова слегка успокаивают Филиппа. Филипп тоже так или иначе рассказывает Даниэлю свою историю. Большую ее часть — в основном важнейшие даты и прогресс, который совершило человечество, — он опускает. Все, что Даниэль действительно знает, — это то, что Филипп искал ответы на вопросы об исследованиях, проводимых его отцом (что было правдой); в дальнейшие же подробности он не посвящен. Рассказ Филиппа не настолько впечатляющ и красив, в отличие от истории Даниэля, но тот не выказывает незаинтересованности. Во всяком случае, Даниэль все так же любопытен и продолжает выспрашивать подробности. Филипп, однако, отказывается рассказать больше, чем он уже сказал, и неважно, сколько он хотел бы доверить другому человеку на самом деле. Он задается вопросом, не переходит ли какую-то невидимую черту, позволяя себе рассказывать даже это. Но он не может избавиться от странного ощущения, что любопытство запутало их обоих еще сильнее. Филипп думает, что, может быть, это было предопределено судьбой с самого начала, может быть, даже задолго до того как родился любой из них. *** Он вновь обнаруживает себя в комнате Даниэля, когда тьма рассеивается. Раздумывая над ситуацией, Филипп понимает, что происходящее попросту не укладывается в его голове. Просто сниться ему это определенно не может — здесь все как-то слишком сложно. Слишком много деталей, слишком много моментов, которые он не мог придумать сам. У него нет иного объяснения происходящему, но и это объяснение не получается назвать хоть каплю логически обоснованным. Его разум определенно каким-то образом играет с воображением, показывая эти картины, и Филипп не может понять этого, как не может понять, происходит ли то же самое в голове у Даниэля, и даже реален ли сам Даниэль, не является ли он плодом его воображения. Но Даниэль выглядит слишком реально. Стены замка, сделанные из холодного камня, выглядят слишком реально. Страницы в его пальцах, когда он решает пролистать одну из книг Даниэля, выглядят слишком реально. Это не может быть сном, но Филипп не знает, как еще назвать то, что с ним происходит. Даниэль тоже не похож на человека, который знает ответ на этот вопрос. Он не беспокоит нервного англичанина так сильно, как беспокоит Филиппа. Даниэль рад, что есть человек, с которым он может разговаривать и который не стоит на ступень выше, как Александр, а может по-настоящему, искренне, поддержать беседу. Он иногда высказывается о странности происходящих событий, оказываясь после слишком занятым, чтобы позволить своей любопытной стороне углубиться в раскрытие этой тайны. Возможно, они оба спят. Филипп спрашивает себя, не сошел ли он с ума окончательно. *** Их совместное времяпрепровождение прерывается на один день. Филипп не знает почему. *** Так странно слышать от Даниэля о тех или иных книгах, как будто они новые, в то время как Филипп знает, что им уже не меньше века. Некоторые из них он даже читает. Не делая, однако, никаких комментариев. Иногда Филипп чувствует, что лучше позволить Даниэлю болтать о тех вещах, которые сам он уже знает. Не говорить о кино для Филиппа тоже странно. Ему время от времени нравится разговаривать о нем. Он смотрел множество фильмов на разные темы и он представляет, что Даниэль будет просто засыпать его вопросами о том, как работает все это, начиная с видеокамер и заканчивая выпуском готового фильма. Ему нравится любознательность Даниэля, несмотря на то, что временами она и вправду утомляет. Тем не менее, он держит подобные вещи при себе и надеется, что Даниэль не станет задавать кучу вопросов. Но это не означает, что не было случая, когда он почти проговорился. Однажды он напевал себе под нос песню из «Звуков музыки»*, когда Даниэль вдруг спросил, что это за мелодия. Филипп солгал, сказав, что он только что придумал ее, и Даниэль, к счастью, поверил без лишних слов. Рисковать подобным образом во второй раз было бы глупо. Как ни странно, ему кажется причудливым не начинать напевать мелодию из фильма, если он ее вспоминает. Как бы то ни было, позже этот случай еще заставляет его посмеяться над самим собой, когда Филипп неожиданно понимает, как чувствовал себя доктор Браун из фильма «Назад в будущее», пытаясь удержать Марти МакФлая от излишних рассказов о будущем соответственно. *** Филипп как-то раз предлагает выйти на улицу, пока не слишком стемнело. Даниэль отказывается, и к этой теме они более не возвращаются. *** Филипп осознает, что их от чего-то тщательно охраняют. Он не может избавиться от ощущения, что Александр что-то скрывает от Даниэля, но не хочет вмешиваться не в свое дело. И если уж на то пошло, то первый приз за утаивание разного рода информации все равно будет принадлежать ему. Филипп не хочет рисковать будущим больше, чем он уже это сделал, пытаясь изменить положение вещей. Даже если он спит и ему снится такой сон, он решает, что осторожность — основной приоритет. И если выяснится, что он и вправду видит сон, он по праву сможет гордиться собой за здравомыслие. В то же время он не хочет и того, чтобы любопытство Даниэля достигло своего апогея, а вопросов о мотивах барона стало больше, чем сейчас. Филипп не уверен, что после этого Даниэль останется в живых. *** Ему не нравится, насколько тихо порой становится в Бренненбурге. Тишина заставляет Филиппа слышать нечто кроме ненавязчивого звона в ушах, создаваемого его же мозгом в качестве фонового шума. Однажды у него чуть было не случился приступ паники, когда ему показалось, что он слышит рычание собаки за закрытой дверью комнаты Даниэля. На то, чтобы успокоить его и заверить, что в Бренненбурге нет собак, Даниэлю пришлось потратить почти целый час. Уже позже, придя в себя, Филипп все равно так и не смог заставить себя разжать сжимавшую подсвечник руку. *** Филипп отпускает несколько неуместную и даже грубую шутку о том, как его отец и отец Даниэля, должно быть, проводят время вместе. Лицо Даниэля бледнеет, и Филипп больше не поднимает эту тему. *** Их первый поцелуй — случайность. Кровать в комнате Даниэля как всегда теплая. И через некоторое время Филипп перемещается из стоящего у стола кресла на кровать, где они с Даниэлем разговаривают по ночам. Даниэль показывает ему одну из тех многих книг, что привез с собой в Бренненбург, и они сидят друг рядом с другом, закутавшись в одеяло. Это заставляет Филиппа вспоминать поздние ночи, проводимые в кровати под одеялом, когда он читал книги при свете фонарика вместо того чтобы спать. Александра никогда нет поблизости, когда Филипп здесь, и последний немало рад этому. Он не уверен, что желает встретить барона. Он думает, что Даниэль не должен более оставаться в замке, но никогда не произносит этого вслух. Интуиция это или же предчувствие, но Филипп уверен, что пребывать в замке для Даниэля еще более опасно, чем если бы он вышел на улицу. Но не ему выбирать; это, в самом деле, не его забота, даже несмотря на то, что он бы этого хотел, и поэтому Филипп молчит. Он думает, что, возможно, ему следует держать любопытство при себе, как бы тяжело это ни было. Они тесно прижимаются друг к другу, читая книгу, так чтобы оба могли видеть страницы. Филипп чувствует, что Даниэль на него смотрит, и поднимает от книги голову, и тогда это и случается. Это даже нельзя назвать настоящим поцелуем — всего лишь случайное касание губ, но все же именно оно заставляет их обоих замереть на короткое время. Их носы почти соприкасаются, и они вдыхают один и тот же воздух. Мгновением позже Даниэль слегка вздрагивает, передергивая плечами, но не отворачивается от Филиппа. Филипп снова чувствует себя подростком. Это внезапное и нервное чувство, будто он не знает, что делает, несколько раздражает его. Ему приходилось целовать других людей прежде, но Даниэль не похож на прочих; так или иначе, все сильно отличается от того, что имело место быть раньше. Неожиданно ему хочется попробовать снова. Он не уверен, является это непреодолимое желание только лишь его собственным, или же Даниэль чувствует то же самое. Филипп сомневается во многих вещах. Например, почему они встречаются, к чему приведут эти встречи в будущем, если они только доживут до момента, когда все закончится и тайна будет раскрыта. Но все эти вопросы исчезают из его головы, когда он целует Даниэля, и тот целует его в ответ. *** Они не ведут себя как пара: не держатся за руки, не обнимаются. Они по-прежнему не могут выйти из замка. Они до сих пор не понимают, какие обстоятельства свели их. Для Филиппа, кажется, вовсе ничего не изменилось. Даниэль рассказывает о своем дне, несмотря на то, что он был просто ужасным, а Филипп слушает. Подробности ритуалов выслушивать особенно неприятно, но он понимает, что Даниэлю нужно этим с кем-то поделиться. Он готов слушать, если Даниэль в этом нуждается. Единственное заметное отличие, которое отмечает Филипп, это то, что Даниэль ложится лицом к нему, прежде чем заснуть. *** Иногда Филипп желает наконец проснуться. Он чувствует, что знает слишком много. Его история и история Даниэля — слишком много, чтобы он мог справиться с этим в одиночку. Становится только хуже, когда он осознает, что истории их обоих — и его, и Даниэля — еще далеки от завершения. Одно радует — Даниэль продолжает оставаться в блаженном неведении относительно всего того, что пережил он, Филипп, и последний желает, чтобы так все и оставалось. Даниэль больше не расспрашивает Филиппа о его жизни. Филипп считает, где-то в глубине души Даниэля осталось желание узнать правду. Но он сбит с толку, и, должно быть, поэтому некоторые оставшиеся без ответа вопросы их прошлых встреч больше не имеют значения. Филипп все чаще задается вопросом, пока облик Даниэля в его разуме проскальзывает между сознательным и бессознательным, каким образом он сможет отказаться от всего этого, когда настанет время. Ибо каждый поцелуй с Даниэлем острым когтем впивается в его сердце. Филипп знает, что будет больно, когда он попытается вырваться отсюда. *** Кое-какое обстоятельство определенно ставит Филиппа в тупик: он честно не может вспомнить, что происходило раньше, в прошлом. Даниэль пытается объяснить все настолько доступно, насколько может, но Филипп с большим трудом понимает и воспринимает любые объяснения. Он всегда был достаточно сообразительным; он физик, в конце концов, и он списывает свой недостаток знаний на большой временной промежуток, разделяющий их с Даниэлем. В то, что он на самом деле взаимодействует с человеком из девятнадцатого века, до сих пор верится с трудом. Он представляет, что Даниэль наверняка чувствовал бы то же самое, узнай он, что Филипп пришел к нему из времени, на два с лишним столетия более позднего, чем его собственное. В последнее время Даниэль возвращается все более усталым и нервным. Темные круги под глазами становятся заметнее, четче, и порой Филиппу кажется, что Даниэль вот-вот внезапно выпрыгнет в окно, покончив тем самым со всем этим безумием в один миг. Но он остается, и Филипп благодарен за это. В какой-то момент, во время очередных объяснений, Даниэль смеется с легким игривым раздражением и улыбается — это первая настоящая улыбка за долгое время, — а затем говорит: — Так сделать не получится, любимый. Оба они, кажется, одновременно понимают, что было только что сказано, и у Даниэля есть все основания для того, чтобы выглядеть смущенным. — Прошу меня простить, — говорит Даниэль. Он беспокойно постукивает пальцами по коленям. — Я не имел в виду... Филипп целует его, и Даниэль не говорит больше ничего. *** Он хочет, чтобы Даниэль родился позже, предпочтительно — недалеко от его собственной даты рождения. Это бы решило так много проблем. Он не хочет думать о том, что произойдет, когда он наконец-таки проснется. Он не хочет и предполагать, что не сможет увидеть Даниэля вновь, лишь единожды проснувшись. Откровенно говоря, он и не понимал, насколько одинок был, до того момента, как в его жизни появился Даниэль. А порой кажется, что он и Даниэль думают об одном и том же, одинаково, потому что Даниэль, по сути, озвучивает его мысли однажды ночью, когда воск с прикроватной свечи капает вниз на подставку, отбрасывая тени. Он спрашивает себя, почему Даниэль не человек из его современности. Их разделяет нечто большее, нежели просто ощутимая культурная разница. Хотя и это имеет значение, но ведь они вообще могут быть из совершенно разных миров? Если бы Даниэль был рядом в тот момент, когда он получил письмо от отца, Филипп думает, что не отправился бы очертя голову на поиски ответов. Возможно, он был бы слишком занят с любовником, чтобы задумываться об изучении тридцатилетних тайн. Возможно, он на самом деле последовал бы инструкциям отца. Он никогда не узнает, был ли прав в своих мыслях или нет. *** Даниэль с трудом сохраняет душевное равновесие. Филипп чувствует, будто он падает в бездну вместе с ним. *** Он помнит Даниэля, который не был таким затравленным. Он помнит Даниэля, который был лишь несколько насторожен, а не откровенно запуган. Он помнит Даниэля, который был милым, если даже не слегка наивным. Он помнит Даниэля, руки которого не были испачканы кровью. Но чем четче Филипп вспоминает Даниэля прошлого, тем меньше в нем самом остается уверенности в том, что он сможет когда-либо забыть Даниэля настоящего. *** — Я пытал и убил человека сегодня, — шепчет Даниэль в воздух одной ночью. Свечи в его комнате зажжены и мерцают. Тени танцуют на стенах. Неожиданно у Филиппа возникает желание, чтобы у него был с собой фонарик. Они могли бы лежать на полу и светить фонариком в потолок, а он, Филипп, мог бы устроить нечто наподобие незамысловатого театра теней. Он рассказал бы историю про Кролика Питера**, и, быть может, Даниэль улыбнулся бы на мгновение и забыл. Какая-то детская самодеятельность, но, возможно, именно это немного помогло бы Даниэлю побороть страх перед темнотой и тенями. Филипп начинает думать, что и он, и Даниэль боятся одного и того же. У них уже и так очень много общего. И Филиппу ненавистен тот факт, что смерть является главным обстоятельством, сближающим их. У них должны были быть нормальные, полноценные жизни, и только бесчисленные чудеса света способны были бы пробудить в них любопытство. Но он знает, что они никогда бы не встретились при таких обстоятельствах. Он ненавидит то, каким извращенным путем обстоятельства свели их вместе. — Я до сих пор слышу его крики. — Даниэль со свистом втягивает воздух. — Я не знаю, что на меня нашло. Это должно было случиться, я знаю, но... Он так и не заканчивает предложения. А Филипп ничего не говорит в ответ. Попросту не знает, что сказать. Даниэль тихо рыдает в подушку в течение нескольких часов, прежде чем наконец-то засыпает. *** Даниэль не помнит его, когда Филипп в следующий раз оказывается в стенах Бренненбурга. *** Глаза Филиппа открыты. Он заперт в комнате, определенно находящейся где-то не в пределах замка Бренненбург. Даниэль ему больше никогда не снится. __________ *"Звуки музыки" (The Sound of Music) — музыкальный фильм, снятый в 1965 году Робертом Уайзом (прим. переводчика) **Кролик Питер — персонаж ряда сказок английской детской писательницы Беатрис Поттер (прим. переводчика)