хелицеровый рот

Июнь — самое-самое лучшее время. В воздухе пахнет подступающей жарой, скорыми каникулами и обязательными любовными приключениями. Чимин обожает июнь. В это время будто весь мир обостряется, и он ходит по его игольному кончику — все яркое, вкусное и живое. Чимин тоже находится в самом расцвете — никогда его черные глаза не блестят так сильно, как в первый месяц лета. В каждом по наполированном ножу — и есть ли зрелище привлекательнее? У его собратьев стартует брачный период. У него, он надеется, тоже. Вот Чонгуку сейчас не до его заморочек. Чонгук, как гибрид ежа, уже отпахал свой брачный период и теперь готовится к другому — куда более серому и унылому. К контрольным экзаменам в конце года. У Чимина в этом плане все схвачено: каждый май он готовится к своему июньскому крышесносу заранее, чтобы потом со всем усердием класть на учебу и дразнить свободой Чонгука. Чонгук, казалось бы, должен быть запасливым и дальновидным, но запасается он только музыкой на своем саундклауде, а дальновидный только вообще никогда. — Теперь вот ебучая литература, — вздыхает он, плюхаясь на соседний стул. Каждое утро июня одно и то же: Чимин потягивает айс-кофе и обдумывает свои планы на этот месяц, а Чонгук фырчит ему на ухо о своей херовой учебе. Чему быть, того не миновать. Сидеть дома в темноте и копаться в интернете — вот естественная среда обитания Чон Чонгука. А не горячие от лучей солнца грязные парты. Зимой то еще куда ни шло: на улице почти постоянно темно, можно кемарить в самом конце аудитории сколько влезет. А лето... такое вот лето. Значит, литература. Чимин обожает это слово. Не потому, что ему интересны книжки — бывает, и интересны, но учеба может опошлить и испоганить что угодно, поэтому сама дисциплина ему безразлична. Но «литература» — о, эти занятия по средам и пятницам у Чонгука... сладкий бальзам на гнилую душу образования. Чимин аж физически чувствует, как зрачки становятся шире, и весь слух устремляется прямо к другу. — Литература, — оскаливается он. — А что на нее надо сделать? Конечно, помогать он не собирается. Да и не смог бы при всем желании. В июне мозг Чимина отвечает только за поиск пары, а другие мысли отсеиваются, как нецелесообразные. Может, это Чонгук должен ему помочь. Потому что литература — единственный предмет, который Чонгук посещает вместе с Намджуном. Намджун — обыкновенный гибрид коровы. Спокойный, рассудительный, в чем-то даже и элегантный. Копыта у него что надо. Но даже несмотря на свой вопиющий брачный период, Чимина интересует совсем не Намджун. Просто... литература. — Эссе написать, — отвечает Чонгук. — Но я же, блять, не умею. Сочинения это ад. Так и есть. Со словами у Чонгука не ладится — не всем дано грамотно и доступно излагать свои мысли. У Чимина, опять-таки, с языком никаких проблем. Он сплетает слова воедино, и пусть узор никогда не бывает ровным, попадание — точно в цель. Пятерка, Чимин, вот тебе пятерка. У Чонгука с этим беда. Чимин видит в его беде прекрасные перспективы. — Попроси Намджуна помочь. — Ну, опять начинается. Чонгук усмехается, завидев вспышку красного в радужке глаз Чимина. Начинается, конечно же начинается, на дворе наступил июнь. Как же этому не начаться. Радужка глаз краснеет, десна начинают чесаться, слюна становится вязкой. Пара, Чимину нужна его пара. — Да, — с нетерпением начинает он. Хорошо, что в кафетерии много народу, и его голос пропадает в гуле чужих голосов. — Это же идеальное время. Самое лучшее, самое подходящее. Ожидание этого стоило. — А если он не захочет мне помогать? — А есть хоть одно существо на планете, которое не захочет? Не смеши меня. Покажешь пузико, да и все. Показать пузико — некий код. Чонгук умеет «снимать иголки». Из них двоих только он умеет изобразить полную беззащитность и мягкий нрав, и Чимин пользуется этим с большой охотой. Если им нужно выпросить у родителей Чимина машину на выходных или задобрить старосту на потоке, мерзкую осу — Чимин злорадно наблюдает, как Чонгук показывает свое мягкое пузико, и они получают все что им нужно. Учеба не в счет, но в голове Чимина и это им только на руку. — Сегодня среда же, да? В следующий раз — послезавтра? — Угу. Все созревает мгновенно. — Идешь к Намджуну, просишь помочь написать эссе или хотя бы показать пример. Восторгаешься, даже если эссе напишешь на два. Но не ссы, не напишешь. Дальше. Везде таскаешься с ним, забудь про меня вообще. Как только позовет к себе в тусу — я твой лучший друг и святой человек. — Думаешь, прокатит? — Я чую, — Чимин указывает на свой нос. Красные глаза выдают одержимость, надо бы так не светиться ими на публике. — Я просто чую, что пришло время, что это тот самый шанс. Чонгук, конечно же, соглашается. Он соглашается на все, что предлагает Чимин — потому что Чимин еще ни разу не предложил того, что бы ему не понравилось. Напиться и взять машину его родителей. Кинуть дымовую шашку в окно старосты-осы. Глаза Чимина вспыхивают красным, и Чонгук тут же несется вслед за его желанием на всех парах — ежи те еще бегуны. На самом деле, Чимин не такая и сука. Может, выглядит он как сука, смеется как сука, мыслит по-сучьи и все такое. Но под жестким черным хитином он полон своей красной, одержимой любви. И если Чимин найдет кого-то, от кого снесет крышу не только по июню — он обовьет его своим коконом из нежности и заботы и никогда не отпустит. Все просто. Чонгук подсядет на литературе к Намджуну, и тот, естественно, не устоит перед его черными глазками-пуговками и возьмет Чонгука под свое крыло (вернее, копыто). Раньше такое содружество было затруднительно — Намджун весь год тусовался с красноволосым гибридом гусеницы-древоточцы, но Хосок уже месяц в отъезде, так что дорога чиста. Чонгука возьмут в тусовку, а потом, а потом — туда возьмут и Чимина. О, да. Он туда проберется. Заползет из любой появившейся щелочки. Потому что там, за стенами их импровизированной гаражной студии, где Намджун занимается музыкой с двумя своими друзьями — там обитает маленькая и милая, сонная и неуловимая мошка по имени Мин Юнги. И пусть Чимин никакая не сука, при виде Мин Юнги его инстинкты одерживают победу. Потому что Чимин — обыкновенный гибрид паука-каракурта, а на дворе стоит пекло июньского солнца. Юнги просто серая мошка. И Чимину хочется его сцапать.

***

Чимин никогда не мог действовать напрямую. Не так-то просто найти себе место среди остальных гибридов, когда твой укус смертельно опасен. Но это не значит, что от Чимина в панике разбегаются все подряд — бóльшую часть времени у него даже нет внешних хелицер. Они там, под кожей десен — очень сильно чешутся по июню. Гибриды относятся к нему с опаской, но хищник есть хищник: он всегда будет притягивать к себе взгляды. Мало того: Чимин очень красивый хищник. Изящное тело, черные волосы, черные глаза — только радужка порой вспыхивает красным, как спина у его собратьев. Острая улыбка, пронзительный взгляд — о, только великая опасность может идти рука об руку с такой красотой. Это видно с первого взгляда. И пусть большинство гибридов побаиваются его коварного присутствия, все взоры уставлены на Чимина, куда бы он ни пошел. У всех один инстинкт: не спускать с него глаз. Не только потому, что он страшно красив. Вот поэтому-то Чонгук и связался с ним. Несмотря на свой сравнительно тихий нрав, Чонгук лелеет идею о вооруженной защите — как и большинство обыкновенных ежей. Ему мало своих колючек, и дружба с Чимином служит ему неплохую службу: еще меньше потенциальных врагов. Самому Чонгуку тот почти неопасен, даже наоборот — должен бы сторониться ежа, как ту же осу, но несколько лет назад они все же рискнули, и Чимин нашел выгоду в мягком пузике Чонгука, как Чонгук нашел выгоду в ядовитых хелицерах Чимина. Паутину приходится плести искусную. Ни Намджун, ни Юнги никогда не подойдут к нему сами, а громкое заявление о своих намерениях только нагонит страху. Нет. Чимин так не действует, он подождет в теньке. Он подождет, пока его ежик наколет себе на иголки самое вкусное яблочко и принесет ему в лапы.

***

Хелицеры чешутся всю неделю. Вряд ли они, конечно, вылезут прямо сейчас, но беспокойство уже доставляют — особенно по полудню, в пекло. Глаза Чимина теперь постоянно с оттенком красного, и все гибриды ускоряют шаг, проходя мимо. А Чонгука так вообще нет. [входящие] от: Чонгук Намджун супер-классный! [входящие] от: Чонгук Сегодня вечером пойдем есть лапшу и слушать аудио-лекцию по Достоевскому! [входящие] от: Чонгук Пишем эссе! [входящие] от: Чонгук Не хотим больше писать эссе, меня повели на экскурсию в СТУДИЮ!!!!! [входящие] от: Чонгук Они хотят, чтобы я для них пел Чимин уже сомневается, помнит ли его друг суть своего внедрения. Конечно же, он знал наперед, что Чонгук сойдет с ума от Намджуна — ему в принципе нравится быть под чьим-нибудь важным покровительством. Да и к музыке у него особая страсть — суждено было вписаться туда как влитому. В конце недели Чонгук сияет предварительной «четыре» за эссе. Чимину хочется куснуть его за нос. — Ты видел Юнги? — переходит он сразу к делу. — Да, он заходил в студию пару раз. Там у них такая аппаратура, такая...— — Про меня, про меня ты спрашивал? — Я еще не успел. Может, все-таки укусить? Нет, с Чонгуком такое не вариант. Во-первых — иголки, во-вторых — тот и сам умеет кусаться как черт. В-третьих (на самом деле, в главных) — у Чимина к нему тоже что-то наподобие одержимой любви, и раз уж глазки-бусинки Чонгука так ярко светятся, то пусть балуется, пока может, поет и шатается по лапшичным с копытными. На пользу общего дела, все пойдет им на пользу. — Не забудь поговорить, не медли. — Да че тебе этот Юнги? Он же совсем обычный. Таких только кусать и уходить, разве нет? — Ты хочешь сказать, что так ничего и не понял? Чимин уже как полгода плачет по Юнги. Вернее, по его отсутствию в своих лапах. Чонгук не раз выслушивал его слезы и пылкие речи, не раз утешал воспаленный мозг. (Чимин плачет только от злости, по-другому он не умеет. Но все же — он чувствует чувства). А теперь — Чонгук якобы не понимает. — Да понял я, понял, — защищается тот. — Просто при знакомстве с ним я ничего не почувствовал. Обычная мошка. Но биты у него такие, можно сказать, интересные, Намджун давал мне послушать. Но ты-то не разбираешься. Чонгук прав. Чимин музыку Юнги не слышал, Чимин в принципе в музыке плохо шарит. Но природа его любви далека от приемлемой в обществе — ему не нужно знать Юнги, не нужно знать его музыку, не нужно сравнивать с остальными, обычный он или нет. Здесь работают другие закономерности. Когда он увидел Юнги впервые — худого, небольшого росточку, сонного, тихого — он был сражен наповал. В небезызвестной саге лев влюблялся в овечку — так случилось и здесь. По закону любого жанра, глаза Чимина не могли не вспыхнуть ядовито-красным. Юнги был таким беззащитным. Он вел максимально простой образ жизни: ходил на учебу, делал свою музыку, ел, спал, тихонько жужжал над ухом Намджуна. Возможно, Чонгук был прав — не было в нем ничего особенного, да и в какой мошке было? И все же в глазах Чимина это вдруг стало прекрасным, чистым и совершенным. Вот равновесие против его черного хитина — тонкие полупрозрачные крылышки. Да узнает он все потом, конечно узнает — и музыку Юнги, и что угодно еще. Что любит кушать, в какой позе спать, в какой позе не спать. У них будет целая вечность. Чимину не нужно забегать далеко вперед, он ловит этот момент. Обычно он чувствовал только позыв укусить. Он знал многих мошек, не только мошек, что по неосторожности залетали в его тенета, дарили пьяные поцелуи и играли с огнем — укусит он или сдержится? Расставлять сети на вечеринках и в клубах слишком легко. А где легко — не вкусно. Юнги не из таких вот мошек, он не будет глотать спиртное и лететь потом лишь бы куда. Но это не значит, что Чимину не хочется укусить. Хочется. Но не только этого. В первый раз, когда он прошел мимо его маленькой темно-серой макушки, Чимин в ту же секунду почувствовал небывалый позыв прыгнуть в его сторону и начать плести кокон. Присвоить Юнги себе, говорить «мое, мое, мое» на всех доступных гибридам языках. Чимин захотел сплести вокруг Юнги плотный непробиваемый кокон, обвить своими лапками и с утра до ночи, с ночи до утра любить. У Чимина любовь ядовитая. Но разве любовь не должна быть именно вот такой? Она только такой и бывает. Так что для него Мин Юнги был не просто обычной мошкой. Мучительные полгода Чимин бездействовал — ждал нужного, того самого, единственного момента. Терпение вознаграждается вдвое. Он сделает все правильно. Юнги не залетит в его сети с дурости. Он сделает это специально. [входящие] от: Чонгук Завтра в два у моего дома. Идем в студию

***

Чимин заметно расстраивается, что сегодня в студии будет только Намджун, но затем понимает, что его неровная паутина — его же удача. Было бы сложно играть на два фронта: с одной стороны — доказывать Намджуну, что он не обидит, с другой — обвивать своими лапками Юнги. Все идет так, как и должно идти. Вот же умник, а, этот Намджун. Только Чимина ему не перехитрить. Ходил бы вместо литературы на психофизику гибридов, знал бы об этом побольше. Они приходят в студию — там темно, сухо и пахнет каким-то травяным освежителем воздуха. Конечно, Чонгук теперь зависает здесь целыми днями, это же идеальное местечко для его обитания. Намджун, как и ожидалось, сначала немного скован — ведь он впустил в свое убежище потенциального врага, угрозу, хоть Чонгук и поклялся всеми своими иголками, что Чимин не какой-нибудь там мудак. Ну, ладно. Попытаться стоит того. Чимин уступает Намджуну: мало двигается, сидит на одном заботливо подставленном Чонгуком стульчике и молчит. Старается не особо глазеть тут по сторонам. У Намджуна чуть отлегает от сердца — тот обманчиво думает, что контролирует ситуацию, и даже немного смеется. Они с Чонгуком рассказывают Чимину о своем первом грядущем треке — Чимин пытается заинтересоваться, но десна так и гудят спросить «А где Юнги? Он обо мне уже знает? Он меня не боится, придет?». Нельзя высказывать ни грамма заинтересованности, будет слишком уж очевидно. Поэтому Чимину и остается только что оплетать коровьи мозги паутиной из слов: с ностальгичной улыбкой рассказывать, что когда-то ходил в одну танцевальную студию с Хосоком (это правда) и даже мечтал стать айдолом (это — нет). Потом и Чонгук вовремя вставляет свое «Я так рад, что теперь мы тусим все втроем, я так долго этого ждал!», а Чимин делает максимально зефиристый взгляд. Такой, будто его красная радужка это не предупреждение о том, что он ядовит, а сладкое земляничное варенье. Намджун верит и заваривает травяной чай. Чонгук с Чимином такой чай терпеть не могут. Но оба пьют. Чонгук — потому что чай сделал Намджун, а Намджун очень хороший парень. Чимин — потому что так надо. Но Намджун и правда хороший парень. Чимин его никогда не укусит. Наверное.

***

Еще одна неделя, полная тихого выжидания. Чимин не видит Юнги, лишь слышит рассказы о нем от Чонгука (Намджун старается особо не упоминать). «О-о, Юнги знает так много хороших фильмов» «Юнги помогал мне с вокалом сегодня, у него очень холодные пальцы» «Юнги укрыл меня одеялом, когда я заснул у них в студии, разве не мило? Гибриды мошек так делают?» Желание тяпнуть Чонгука за нос растет в геометрической прогрессии. Конечно же, со временем тот проникся к Юнги, к его комфортному спокойному соседству, к его витающей в грозовых облаках философии. Чимин на такое не падок, но ему все же завидно, когда Чонгук со всей своей скоростью мчится после учебы в студию, даже если там нет Намджуна, к одному Юнги. Остается только надеяться, что Юнги не так банален, чтобы влюбиться в ежа, иначе Чимину придется столкнуться с нелегкой дилеммой. К счастью, Чонгуку известно, что Юнги — чужая добыча, и каким бы классным парнем тот ни был, привязываться сильно не стоит. Но он все равно привязывается. Когда снимаешь иголки — надевать в два раза сложнее. Сам Чимин тоже стал чаще бывать у них в студии — Юнги при нем не показывается, зато Намджун раздобрел и даже начал шутить, что с таким защитником как Чимин спать теперь будет спокойнее. Чимин улыбается — уже «без зубов», чтобы не оголить опухшие от готовых прорезаться хелицер десна, и давится травяным чаем. Смотрит с Намджуном атлетику (почему Намджуну вообще нравится атлетика). Снимает неудачные попытки пения Чонгука на телефон — только в самых коварных целях. На самом деле, неудачных попыток немного, в основном все удачно и мелодично, если бы Чимин умел слушать такую музыку. Но он не умеет. Изображать социальную адаптацию, сказали бы на психофизике, это да. Вот он и изображает. Здесь объективно неплохо. Возможно, он мог бы вписаться, если бы остро нуждался в компании — может, даже не из-за Юнги. Но его цель — это только Юнги. Паутина почти готова. Юнги знает, что Чимин здесь бывает, он знает, что скоро они должны познакомиться — ну куда уже можно деться? Чимину хочется злобно потереть лапками. Плохой ли он человек? Кто знает. Он обычный паук, каракурт — в этом плане он подобен собратьям. Такова уж природа. Зачем идти против нее? В этой паутине все в выигрыше (ну, практически все). У Чонгука вон его мелкий ежиный хвост туда-сюда ходуном виляет, как у собаки, от счастья. По литературе все ок, еще и новую конуру себе присмотрел, а новые друзья то и дело кормят лапшой. С такими темпами иголки отвалятся за ненадобностью. Намджуну тоже надо бы быть дальновиднее. Подумаешь, пожертвовать мошкой. И что, что другом. Зато в их группе теперь есть певец (и просто милашка), да и Чимин больше не будет ему угрозой. А Юнги... Юнги предстоит узнать, что такое черная от глубины и красная от страсти любовь — а кто от такого откажется? Им всем повезло, что у них есть Чимин. Мир всегда недооценивает вклад пауков в окружающую среду. Чимин рассматривает единственную фотографию на полке в студии — там Намджун, Юнги и Хосок, и их беззаботные улыбки светятся вместо солнца. Он держит рамку в руках и благодарит несуществующего бога за то, что этот июнь выпал именно на тот самый год, когда Хосоку предстоит перерасти из гибрида гусеницы (которая совершенно ни к месту в их новой пищевой тусовке) в прекрасную бабочку; он вернется нескоро, это долгий процесс. Хорошо, что не все гибриды претерпевают такое масштабное изменение. Хорошо, что Хосок вернется не скоро и не будет мешать. Отличный повод улыбнуться в ответ улыбкам на фотографии. А потом паутина Чимина призывно дергается. Намджун поворачивается к нему и говорит: — Завтра Юнги тоже придет. Пожалуйста... — он пытается подобрать слова. — Будь аккуратнее. — Я все понимаю, — елейным голосом успокаивает его Чимин, — Юнги бояться нечего. О, величайшая ложь. Бусинки Чонгука тут же вспыхивают озорством, но Чимин одним взглядом заставляет того заткнуться. Когда они встретятся с Юнги — уже никакой Намджун не будет иметь значения в этих тенетах.

***

Уступать все тяжелее. Поэтому на следующий день Чимин всем своим внешним видом демонстрирует паучество (хотелось бы не только внешним, но выбора у него нет). Глупо, конечно: на улице под двадцать пять, а он в черной водолазке, чтобы руки казались длиннее и тоньше. Но это почти инстинктивная необходимость. Волосы уложены на бок, глаза блестят, движения быстрые, юркие — приходится осознанно замедляться, чтобы не спугнуть остальных. Юнги он точно испугает — так надо. Нападать, конечно, не будет. Но все в нем будет кричать, что хочет. Чонгук присвистывает. — Вау! Но... зачем? Он даже заговорить с тобой побоится. Это неуважение. — Сделаем вид, что я уважаю настолько, что не прикидываюсь кем-то другим в их присутствии. — Звучит как бред. — Да это он и есть. Когда они прибывают, Юнги и Намджун уже в студии. Чимину физически сложно контролировать свое тело. Он напоминает себе: «иди медленно», «не улыбайся зубами», «не втягивай воздух», «не маши руками», «смотри и на Намджуна тоже». Слюна снова становится вязкой. Намджун и Юнги встают со своих кресел и шагают навстречу, чтобы поприветствовать их с Чонгуком. Чонгук незаметно хлопает его по спине — больно, сука, как будто иголками. Такое вот напоминание, как нужно себя вести. Вот Юнги перед ним. Это трудно. Вот Юнги перед ним. Юнги протягивает ему руку. Юнги протягивает ему руку — очень спешно и даже слишком много вперед, будто так старается сделать этот жест правильно, что не может рассчитать силу. Ах, эти мошки. Где их хитрость? Чимин тянет руку и жмет очень плавно, старается говорить внятно — сложно из-за вязкой слюны. Смотрит на Намджуна. Тот ничего не говорит, но посмотреть все же надо. Рука у Юнги и правда холодная, но легкая — он и сам словно прозрачный, одет во что-то темное и мешковатое, и без того маленькая серая макушка выглядит крошечной. — Здравствуй, — тихо говорит Юнги. Он смотрит вниз на рукопожатие. — Чонгук... много говорил о тебе. Намджун тоже. Молодец, Чонгук, молодец. — Да, о тебе тоже. Мне очень приятно познакомиться, — Чимин медленно выпускает его руку из своей и делает шаг назад. Так нужно. Нужно отступить, дать Юнги пространство, показать всякое отсутствие напора. Будто Юнги ничего не уловит в его внешнем виде. Эта связь может быть лишь между хищником и его жертвой. У остальных не наметан глаз, им мешают все остальные факторы — средовые, социальные и бла бла бла. Только они вдвоем могут понять, в чем дело. Остальных так легко обдурить. Вот Чимин и обдуряет. Со стороны кажется, что он здесь только по дружбе, даже не дружбе, а по приятельству: заценить демоверсию песни, которую те записали с Чонгуком, узнать, у кого какие планы на скорые каникулы, послушать, как Намджун разглагольствует о новом альбоме своего любимого исполнителя (какого-то там, Чимин даже не утруждается запоминать). Вечер проходит спокойно и тихо. Слишком уж тихо, как вода в озере по утру, когда ты собрался топиться. Тихо, но не безмятежно, разные это понятия. Юнги сначала молчит, но потом свыкается. Видимо, решает проигнорировать черный взгляд красных глаз, решает, что навыдумывал. Ничего он не навыдумывал, господи, такое выдумать невозможно. Но Чимин так и хочет. Вот он — все сидит неподвижно, весь из себя, под верхней губой две набухшие шишечки, очертания еле видны. Но изнутри уже режут кожу — как бы крови не наглотаться. Ладно. Такой уж сегодняшний вечер — последний. В студии особо не разгуляешься в плане занятий: либо слушай музыку, либо залипай в ютуб, либо заказывай пиццу и разговаривай о ерунде. Они выбирают двигаться по порядку. Где-то между звонком в пиццерию и просмотром клипа нового герлз-бенда, Юнги встает и идет к маленькому окошечку, чтобы покурить. Чимин с удовольствием наблюдает, как замедлилась его походка. В движениях стало меньше координации. Не всякий такое заметит, но глаз Чимина будто создан для этих деталей. Затяжка сигаретой у Юнги вялая, долгая, сонная. Как будто он в чем-то увяз. Например, в паутине. Не зря же Чимин ее здесь две недели развешивал. Между рогов их коровы. Теперь с каждой минутой тот будет вязнуть все больше. Сегодня Юнги еще не поймет, да и Намджун не заметит. Но Чимин уже знает, видит и ждет. Во рту появляется привкус крови — ай, здравствуйте, хелицеры. Как же трудно не взвиться от радости, а оставаться на стуле. Бдительность Намджуна давно уже спит мертвым сном (и им с Чонгуком не хочется проверять, что будет, если она вдруг проснется). Юнги тоже следует отдать должное: все-таки умеет взять себя в руки и сидеть как ни в чем не бывало, даже если уже почувствовал невиданную сонливость. Забавная попытка построить обычный вечер. Приезжает пицца, и Чимину приходится снова сжать волю в кулак. Вон там, в единственном темном углу, хорошо бы сесть и понаблюдать за Юнги издалека, примериваясь к его габаритам и их возможном использовании. Или наоборот, кинуться с места в карьер — тянуться за куском пиццы и задевать его тельце руками (еще и еще и еще), не даром же сели они кучнее. Не время, просто не время. У них впереди вся жизнь, к чему торопить события? Юнги уже в паутине. События сами скоро помчатся, будто сапсан до столицы. Время для социальных игр. В детстве он был в них профаном, но раз уж цель того требует — и не просто какая-то там, а главная в его жизни, то он приложит все силы. Вот Чимин рассказывает об их с Чонгуком знакомстве, вот вместе со всеми слушает планы Юнги на свою сольную песню. Вот же милый мечтатель. Разрешит ли ему Чимин? Может, и разрешит. А может быть, никогда. — Чимин, — зовет его Юнги, и тот чудом успевает замедлить свое тело, чтобы не повернуть голову раньше, чем Юнги закончит произносить его имя. Он может повернуться очень, очень быстро. Очень тяжело — но оно того стоит. — Вы с Хосоком ходили в одну танцевальную студию? Там и познакомились? — Мы не знакомились, — Чимин пытается придать своему голосу сожалеющий тон, но не пуститься при этом в полное лукавство. Он не хочет потом слишком много оправдываться перед Юнги. К чему портить их безоблачное, полное тягучих гормонов будущее. — Раньше я комплексовал из-за ядовитости и ни с кем не общался. Чонгук меня отучил. Чонгук лыбится, как идиот. Давно ли такое было. — Если кто-то биологически опасен, это не значит, что он плохой, — важно вставляет Намджун. — Хосок будет рад познакомиться, когда вернется обратно, мы ему все расскажем. — Паршиво, — грустно ухмыляется Чимин уголком губ, — что всегда приходится говорить заранее. Не важно, какому гибриду. Последний раз Чимин говорил таким виноватым тоном лет в семь. А думал, что разучился. — Предубеждения есть везде, жестокая правда жизни. Найти место, где тебя примут даже не взирая на них — вот это главная ценность, — вздыхает Юнги, таинственно глядя в окно. Ах. От этих слов Чимина накрывает такой волной умиления, что на секунду даже темнеет в глазах. Челюсть напрягается, верхний и нижний ряд зубов будто вдаливают друг друга в десна. В ушах стоит звон. «Юнги», — звенит он Чимину. Ему не хочется сводить с него взгляда. Вообще. Никогда. Он не хочет отпускать Юнги домой, не хочет рассаживаться по сторонам после пиццы, не хочет, не хочет, не хочет. Прямо сейчас — сцапать, обглодать поцелуями, стереть кожу до крови объятиями. Его мошка, его, его, как будто уже родная. Своя. Только вот Юнги еще ничего не знает. Но это нестрашно: может, часов двенадцать, или сколько он там поспит. И узнает. Узнает. Просто всему свое время. Переборов инстинкт, Чимин так и отвечает. — Рано или поздно все встанет на свои места. И Юнги (точно) боится взглянуть на него в ответ. К ночи они решают уже разойтись. Юнги такой очаровательно сонный — трет свои маленькие глазки, готов заснуть на ходу. Намджун думает, что это из-за усталости, ворчит, мол, надо раньше ложиться спать, а не сидеть с ними до ночи в студии. Вот дурачок. Обдуренный, заботливый. Всем бы таких друзей. Они стоят у студии и прощаются; Чимину с Чонгуком в одну сторону, Юнги с Намджуном — в другую. Прямо как и по жизни. Какими тенетами встречаются души на этой земле — никому не известно. — Ну, до скорого, — беспечно машет Намджун. Чимин легонько пихает Чонгука в спину. Ага, дело понятное. Чонгук вдруг показывает Намджуну куда-то в сторону, своим нюхом выискивает жука в редкой траве у тротуара. По ночи много таких вот бегает. Намджун увлекается — ведется на Чонгука, и все тут, нет никаких объяснений этому, нет у Чимина их. Наверное, все предопределено, а не он сам такой уж умный. Юнги не поворачивается за ними. Конечно же, не поворачивается. Уже не к ним его тянет силками. Они с Чимином стоят в двух шагах друг от друга, и Юнги даже выдерживает красный взгляд — наверное, от отупляющей мозг сонливости. Ну до чего же милый. До чего же он мягкий, легкий, вот-вот заснет безмятежным сном, рот откроет да слюнку пустит. На руках бы его понести. Ладно, Намджун, провожаешь в последний раз. И Чимин прощается просто и элегантно. — До скорого, — говорит он Юнги. И улыбается во весь хелицеровый рот.

***

На следующий день, как по расписанию, Чимин ждет своих писем счастья. [входящие] от: Чонгук Намджун все понял [исходящие] Естественно. Злится? [входящие] от: Чонгук Пока не знаю, по телефону не определил [исходящие] Как там Юнги? [входящие] от: Чонгук Я его еще не видел [исходящие] Ну, ты знаешь, что говорить. И дай мне их номера, плиз К чему спектакль? Он больше ни к чему. Вся грязь уже обнажилась — наверное, это грязь. Чимин это грязью не назовет. А Намджун, наверное, да. Первым он пишет как раз ему. [исходящие] Намджун, привет. Это Чимин. Как дела? Хах, знаю. Пиздец. Простите меня оба. Сначала я этого не понял, но оказалось, что я заинтересован в Юнги. С Чонгуком мы вообще разругались, не вини его в этом Ответ приходит часами позже. [входящие] Я за Юнги не отвечаю, как и Чонгук за тебя. Это ваше дело. Но я прикладываю все усилия, чтобы не думать, что ты водишь меня за нос. Не будь таким, пожалуйста, Чимин Жалкая просьба. Чимину такую не выполнить. Да и нет никакого желания — вот, Чимин вот такой. Вид — каракурт, а род — черные вдовы. Его друг — это враг, которого он стал держать поближе. Потому что Чимин одиночка. И волею судьбы влюбившись в прелестную мошку — он больше не видит вокруг ничего важнее. Все, что он может дать, он отдаст только Юнги, и ему все равно, какими путями идти. Его там ждут. Его ждут. Его не могут не ждать. Только еще не знают.

***

Чимин понимает: всякому ожиданию следует настояться. Тишина телефонов и отсутствие Юнги в поле зрения лишь подтверждают его познания о своей паутине. Первый день они с Чонгуком разыгрывают молчаливую ссору, второй — молчаливое примирение, а уже третий проходит обычно. И все эти дни они почти что не видят Намджуна, лишь мельком — тот быстро здоровается и утопывает по своим делам, на что Чонгук тоскливо глядит ему вслед. Подкаблучник. Нет, подкопытник. Потом и Чимину перепадает взгляд — только уже недовольный. — Скоро, — посмеивается Чимин, — и Намджун остынет, и в студию вернешься, и вообще заживешь. Он теперь только твой. Конечно же, Намджун должен будет остыть. Не кричит же, не посылает нахуй — просто делает вид, что очень занят, когда Чонгук звонит и зовет опять пожевать лапши и запить пивасом. Некуда больше деваться Намджуну, смирится. Он знает, что если нет, то одним махом сразу лишится троих. Да и Чонгуку надо бы повременить с лапшой, а то еще разжиреет от праздной жизни. Юнги вообще не появляется на учебе. Конечно же, не появляется. Бедный, думается Чимину, как он там, одинешенька? Ведь сонный целыми днями, двигаться тяжело и путано, наверняка даже приготовить себе ничего не может, только спит и дрожит от страха. От страха и предвкушения. Они оба знают, что все случится, это уже внутри. Ведь он сам поддался, сам поддался Чимину. Мог бы не приходить тогда в студию. Мог бы сказать Намджуну — твои друзья, это твои друзья, мне с ними знаться не обязательно. Не сказал же, а, не сказал. Слушал, как Чонгук про Чимина ему рассказывал, слушал и хотел встретиться. Хотел познакомиться, побалансировать на игольном острие по июню. Чимин знает. Все, чему быть, то неминуемо произойдет. После учебы Чимин отсылает Чонгука к Намджуну, всучив пакет. Самому пока лучше к нему не соваться — мало ли что, вдруг лягнется в сердцах. Тогда уже будет пиши пропало. А вот Чонгук пусть сходит, снова посветит животиком, приластится обратно. Хуже точно не будет. Пакет, естественно, вовсе не для Намджуна. Там — коробочка с мясом и два сладких пирожка с фруктами, а на дне маленькая записка: «Кушай, любовь моя. Скоро мы уже встретимся. И я скушаю твои крылья ♥» Да, Чимин еще тот романтик. Хорошо, что Чонгук не знает, что там, в записке — а то бы совсем засмеял, когда передавал ее Юнги через Намджуна.

***

Этим, конечно, дело не ограничивается. Каждый день по несколько безответных маленьких смс по номеру Юнги. [исходящие] Доброе утро, любовь моя. Надеюсь, скоро закончатся ночи, которые ты проводишь отдельно. В моем коконе ты никогда не будешь один [исходящие] Помню, как впервые увидел тебя. Хелицеры тогда начали резаться посреди зимы, ты был такой сонный. Тебе сейчас хочется спать, я знаю, любовь моя. Скоро я тебя усыплю [исходящие] Я съем твои крылья, Юнги [исходящие] Я съем твои крылья ♥ Такой романтики Чимин еще никогда не знал — повезло же Юнги! Хоть фильм снимай про его ухаживания. Проходит четыре дня, Чимин снова отсылает Чонгука с пакетом. Тот возвращается и заваливается к нему домой. — Кажется, наконец помирились с Намджуном, — радостно вздыхает он, плюхаясь на диван. — Но Юнги на сообщения все еще не отвечает. — Дались ему твои мемы в лс, — машет рукой Чимин. Хочется, чтобы Юнги их всех заблокировал — конечно же, кроме Чимина. Но для этого рановато. Потом, все это будет потом. — Намджун сказал, что даже не видел его, когда отдавал пакет, — рассказывает Чонгук. — Типа поставил под дверь, и все. Долго все это будет длиться? Я скучаю по посиделкам в студии... Ты точно не переборщил? — Намеренно переборщил. Но не бойся. Еще день или два, не больше. Точно, не больше. Это паучье чутье. Чимин уже чувствует, как натянулись тенета — того и гляди снова дернутся, покачнутся. Мошкины лапки затрясутся от нетерпения — давай же, приходи, приходи, больше нет моих сил терзаться, раздумывать и противиться. Пытаться удержать налившееся кровью сердце. Чимин готов спорить, сердце у Юнги прекрасное: маленькое, сладкое, мягкое, очень вкусное. Мир гибридов открыл множество перспектив перед их несчастными душами — больше не нужно гадать, кто какой внутри. Внешний вид говорит обо всем. Они с Чимином будут отличной парой, и их разница только тому в подтверждение: если Юнги плавный, то Чимин острый, если у Юнги холодные пальцы, то у Чимина вечное кипение красной крови. Если Юнги — по определению жертва, Чимин — а он всегда был по определению палачом. Природа всегда гармонична. Одно притягивается к другому только взаимно — вот, почему осталось совсем немного.

***

Вечером следующего дня телефон Чимина коротко вибрирует, и пусть Чимин в другой комнате — рядом с телефоном оказывается мгновенно, почти что одним прыжком. Репетиция? Нечего там репетировать. Он рожден, чтобы прыгнуть в сторону Юнги. Пока что, вот, его первого сообщения. [входящие] от: Юнги ♥ приходи я в студии Ах, это отчаянное «приходи», да зачем это слово Чимину? Он и так придет, ради одной только буквы придет, ради пустого сообщения прибежит. Юнги в студии, Юнги там один, Юнги ждет. Никаких помех, ни Намджуна, ни Чонгука, ни музыки, ни пиццы, ни пустой болтовни, ничего — только он, разморенный, сонный и сдавшийся. Чимин утирает уголок губ от проступившей слюны. Чтобы выйти из дома, приходится надеть маску. За эти несколько дней ожидания хелицеры увеличились вдвое, уже топорщатся из-под губы. Чимину даже хотелось сфотографироваться и отправить такой откровенный вид Юнги, чтобы раздразнить мошку. Но лучше он снимет маску там, прямо у него на глазах, и увидит эффект в живую. А потом сразу приступит к десерту. Ах, июньская ночь. Такие ночи бывают только раз в жизни, но обязательно летом — это неписанный закон всех любовных историй. До студии Чимин добирается быстро — ну, а еще бы. Больше нет нужды контролировать скорость своих движений. Ничего уже можно не контролировать. Чимин нажимает на кнопочку, и дверь открывается, а там — никаких тошнотных запахов травяных чаев, освежителей, фаст-фуда и каких-то других гибридов. Там только Юнги, и все. Чимин входит. Юнги шатко стоит возле дивана, замерший в неуклюжей позе — будто только вскочил, как только открыл Чимину, но не знает, что теперь делать. Волосы спутаны, одежда словно пижама — мягкая и болтается. Ноги босые. На столе липкое пятно кофе. Юнги весь в смятении, весь: маленькие глаза сверкают своим последним отчаянием. Измучился, исстрадался. Все. Отнюдь больше никогда. Чимин стаскивает с лица маску. Взгляд Юнги опускается на хелицеры. Боже, Чимина пронзает резкая волна мурашек по телу, и он ощущает, как поднимаются волоски на коже. Хелицеры гудят. В студии не так уж и светло, но Чимин видит — лучше, чем при дневном свете, четче, чем на самой детальной фотографии — как Юнги слабо приоткрывает рот. Свой мягкий, влажный, розовый ротик. Сладкие губы. Сладкие, сладкие, сладкие. Ну зачем, ну зачем же ждать. Они и так слишком долго ждали — нет, не эти несколько дней, даже не июнь. Они ждали уже полгода. Через полсекунды Чимин делает прыжок. И глупо думать, что Юнги не бросается к нему навстречу. О, он бросается — еще как. Руки — к шее Чимина, рот — ко рту. Жадность, обычная жадность: они прижимаются телами, как будто пытаются слиться в одно. Чимин обхватывает его словно сразу всего — шагает вперед, Юнги пятится спиной назад. Руки сразу ниже спины. Юнги стонет от удовольствия ему в рот. У Чимина и самого сейчас панцирь съедет от кайфа. Он хочет сожрать его рот. Нет, не скушать, не съесть — именно сожрать, больше не до любезностей. Юнги такой мягкий, такой податливый, такой страстный в ответ — можно целоваться часами и не наесться друг другом. Маленький сладкий язычок. Сцапан. Юнги наконец сцапан. Чимину хотелось бы, чтобы этот момент длился вечно. Но через минуту его мошка ожидаемо начинает слабеть, и вскоре — уже спит у Чимина в руках. Блаженный сон падшего. Чимин несдержанно облизывает его замершие губы. Боже, он так многое хочет сделать — но его мошке надо поспать. Он подхватывает его, легкого и своего, и укладывает на их маленький диванчик, а сам залезает сверху. Какой контраст до и после: то Юнги бросается на своих дрожащих от бессилия ножках к нему в объятия, то падает в них мертвым сном, не выдерживая хищного поцелуя. Так и должно было быть. Теперь Юнги в том самом коконе, о котором так грезил Чимин — плотном, горячем, непробиваемом, недоступном всем остальным. Все. Ни одна тварь на этой земле больше не позарится, не рискнет даже подумать о том, чтобы увлечься маленькой привлекательной мошкой — Чимин откусит голову по самый хвост, и неважно, паук то будет или целый лев. Он убережет. Он зацелует. Залюбит. Заласкает. За-все. Теперь они вместе — вот так, во сне прохладной июньской ночи. Проснутся по утру, связанные если не красной нитью, то одной крепкой тенетой; у Чимина отпадут хелицеры, Юнги будет очень голодным. Чимин хоть на другой конец города побежит ему за едой — ведь не додумался захватить сюда, не до этого было. Ничего, это ничего. Потом они скроются в каком-нибудь другом месте, где поудобнее этого дивана, и уже там проведут свой брачный июнь. Чимин тычется носом в любимую шейку и засыпает. Поближе к его пульсирующей артерии.