врасплох

У Дейдары теплые руки. А ещё немного шершавые. Гаара вспоминает об этом внезапно, балконные перила, укутавшиеся в последние лучи уходящего солнца, оказываются удивительно цепкими, чтобы вытащить из памяти давно забытые артефакты и застать врасплох. Он так и замирает посреди комнаты, уронив взгляд на них, пока Темари, оказавшаяся рядом, не окликает его. И среди таких привычных букв своего имени ему слышится солнечно-новое «Дейдара». Это становится отправной точкой. Дейдара паразитирует подсознание, приходя во сне и усмехаясь: ты меня помнишь. Помнишь до последовательности цветов на моей радужке с центральной гетерохромией, до двух родинок на левом запястье. У тебя феноменальная память, Казекаге, чтобы запомнить мельчайшие детали с огромного расстояния. Мне это нравится. В первую ночь Гаара просыпается почти в панике; сон слишком реалистичный, и его встряхивает от одной мысли, что он снова умрет. Стук сердца отдается в ушах сухим набатом, а после него приходит долгий писк, и Гаара откидывается на подушки, тяжело дыша. Во сне Дейдара громко смеётся и бесконечно долго называет его Казекаге, дразня. — Я не гожусь на пост Каге, — вздыхает Гаара, и до самого утра его собеседником становится только побеленный потолок кельи. С той ночи Дейдара начинает игру в кошки-мышки, придумывая правила на ходу, и Гаара готов поклясться, что он перевирает их под себя. Все три рта на теле нукенина растягиваются в хитрой улыбке. Его присутствие ощущается в любой точке Суны, пуская по венам паранойю — он жив и скрывается. Он здесь. Паранойя действует на центральную нервную, порождая чувство вины за то, что не убил, не защитил. Гаара ловит псевдозлобные взгляды горожан, и Темари слишком часто хватает его за локоть, замечая, как у их ног начинают клубиться песочные волны Защиты. Гаара должен себя контролировать. Он говорит это вслух пять раз, снова скользя рукой по шершавым и теплым перилам. И в этом бессознательном жесте ему почему-то видится опороченность, персональная путевка на второй круг Ада. Дейдаре не следовало его касаться. На коже, не привыкшей к какому-либо контакту, остаются заломы, пятна от неловкого обращения. Пока они не заживают, Гааре интересно их рассматривать. Когда-то в детстве такие были на его коленках, расцарапанных и сбитых от падений в острые песчинки. Он смотрел на колени Темари, такие же сбитые, с зажившими шрамами и ранками; на колени Канкуро с постоянными синяками от ударов о станок — и по сравнению с ними его кожа всегда была белее и неприспособленнее к травмам, всегда была более хрупкой. Иногда он чувствовал себя Розой под колпаком из сказки, а потом встретил Мальчишку из Конохи и начал жить. Но отзывчивость кожи на силу осталась с ним, как остался песок в треснувшем сосуде. Эти воспоминания заставляют хмыкнуть и успокоиться — все со временем проходит, образовывается, все получают то, что заслуживают душой. Может быть, в конце Дейдара тоже получит что-то, что соответствует его убеждениям, и Гааре было бы интересно посмотреть на это. У Дейдары девять пятниц на неделе, настенные часы спешат на два часа. Если его не будить, он просыпается в обед, а затем всю ночь что-то усердно чертит на шершавой коричневой бумаге, высунув кончик языка, и встречает рассвет, застыв на балконе в одной пижаме, шепча под нос «некрасиво» и «пойду спать». И неизменно задерживается ещё на полчаса. Все это Гаара придумал, стоя в четыре утра на балконе кельи в одной пижаме, глядя на ало-розовый рассвет, разливающийся над Сунагакуре, как однажды разлилась куполом Абсолютная защита в попытке сберечь. За свои мысли о чужих выгоревших волосах и мозолистых ладонях ему уже почти не стыдно. Дейдара питается чужими воспоминаниями о нем. Его взрывы оставляют рубцы и язвы, мгновение превращается в вечность, изменяя творцу в его идеологии. Дейдару застал бы врасплох тот факт, что когда-то обыгранный Казекаге Скрытого Песка вспоминает о нем, когда солнце касается окружностью золотых барханов, обращая единичную вспышку встречи в вечную память. Однажды Гаара идёт через лес, стараясь обойти поисковый отряд, чтобы не провоцировать кучу ненужных формальностей. Солнце садится, умиротворенно дышит в затылок и жжет лопатки сквозь шелковый костюм. Гаара петляет между деревьями, пиная камушки у дороги кончиком сандалии, а потом замечает тень, возникшую откуда-то сверху. До его слуха доносится самовлюбленное и такое солнечно-сахарное: — Привет, Казекаге.