Катарсис

Стой в тени, развлекая неизвестное

POV Шэ Ли

— Ли, аренда, — Шань кидает перед моим носом стопку бумаг, — повысили, — подмечает. — Насколько? — останавливаю вилку у самого рта и принимаюсь искать новые нолики. — На десять процентов, — обходит стол и садится напротив. — Пиздец, — выдыхаю, — нет, я, конечно, понимаю, что кризис в стране, но это уже перебор. Мы еще за прошлый месяц не доплатили, — ворчу, жуя свой пересоленный завтрак. — Повысили и повысили, че бубнить то, — старается перевести проблемы в лайт режим, — лучше думай о том, как с владельцем договориться. О, кофе, — тянет руку к моей кружке. — Лапы убери, — незамедлительно реагирую, — молока больше нет, экономлю удовольствие. — Что по поводу двадцатого числа? — выдыхает от досады. — А что у нас двадцатого? — строю непонимающий вид. — Тогда не буду тебя доставать этим. — Сходим пиво попьем, — усмехаюсь. — На какие шиши? Банк ограбим? — усмехается в ответ. — Забей, что-нибудь придумаю. — Ладно, — встает, — я пошел, сегодня работаю в две смены, вернусь следующим утром, наверное, — последнее слово уныло растягивает. — Погоди, — копаюсь в карманах, — лови, — бросаю Шаню две пожеванные купюры. — Зачем мне это? — брезгливо разглядывает и вертит в разные стороны. — Обед себе купишь. — А, — пауза, — спасибо, — поднимает на меня улыбающиеся глаза, — мама... Секунда молчания. Срываюсь с места, задевая тарелку с яичницей, которая в последствии разбивается об кафель и несусь вслед за рыжей наглостью, чтобы как следует надрать зад, но она ускользает от меня в дверном проеме под звонкий смех. Вот же придурок. Возвращаюсь, наступаю на битое стекло, оно противно вонзается в мою кожу сквозь носки, из-за чего я обиженно шиплю. Глаза слипаются от недосыпа, желудок, что так ждал эти яйца, теперь изнывает, а за замызганным окном, по-моему, весна. Хотел бы я так сказать, если бы на самом деле асфальт не был покрыт холодной мукой и прозрачными кусками льда. Ненавижу зиму. Блять. Время. Совсем забыл, что опаздываю. В спешке надеваю не глаженную рубашку, брюки. Напяливаю на себя привычный стандарт. Хлопаю по всем карманам, проверяя их на наличие всего, чего только можно. Последний раз бросаю взгляд во внутрь квартиры, а после на зеркало. Отврат. Спросит - спишу на недостаток горячей воды, ну, или шампуня. По факту, подобное его не должно волновать. Но это всего лишь по факту. Жаль, что ты ненавидишь факты, потому что я и есть твой сплошной, покрытый снегом факт. На наручных часах семь утра. Город тихий, сонный. Почти беззвучный. А я плавными движениями поглаживаю руль, поворачиваю его в разные стороны, именно в те, в которые сам бы хотел повернуть. Но это только мысленно получается. Утреннее радио раздражает своим урчанием, поэтому яростно жму на кнопку «далее». Да, вот так лучше. Хотя бы немного. Телефон оповещает о новом звонке. С минуты думаю, а стоит ли? Насколько сильный меня потом ждет пиздец, если не возьму? Думаю, да, огромный. — Ты в центре? — хрипишь мне в трубку своим просыпающимся голосом. — Почти, — разглядываю глазами однообразные светофоры. — Твое почти означает: «я еще пиздец, как далеко, потому что в очередной раз проспал, но тебе скажу, что даже очень близко». — Я же сказал, что... — Рот закрой, — перебиваешь, слышу, как поднимаешься с кровати, — документы взял? — Какие из? — Хочешь позлить меня с утра пораньше? — Ладно, взял. — Двигай к Такаши, — кашляешь, — он поставит на ней печать, — задумывается, — а может и не поставит, просто глазами пробежится. — Он же китайский вообще не понимает, как я ему объясню, что мне от него нужно? — Я обо всем договорился заранее, просто сунь ему документы и жди. — Весело, поиграем в молчанку, партизаны прям. — Что-то не устраивает? — даю гарантию сто процентов, что ты сейчас замер и поднял одну бровь. — Все отлично, интересует лишь, что делать потом. — Заняться нечем? Забыл свои обязанности? — Понял, — не успеваю сбросить вызов, ты делаешь это первый.

***

Взрывная боль проходится по всему телу. Я вздрагиваю и медленно, шипя, переворачиваюсь на другой бок. Стискиваю зубы, почти рычу сквозь них, но вовремя концентрируюсь и сдерживаю протяжные стоны. — Щенок, — нажимает подошвой на ребра, толкает вперед, — сдохни, чэновское отродье, — харкает в меня, но не попадает в цель, потому что я резко дергаю головой влево. Дышу слишком глубоко, часто. Разлепляю ссохшиеся от крови губы и кашляю мокротой, которая перемешалась в бордовую кашу. Перед глазами пастельный туман и троившиеся церберы Такаши. Надо встать, сжать яйца и дать сдачи, но я продолжаю лежать, захлебываться собственной кровю, соплями, снегом и, кажется, безысходностью. — Передай Чэну, что ему и его сброду сюда дорога закрыта, — разворачивается, — в следующий раз, если только сунешься на нашу территорию, прострелю твою грязную башку, — быстрыми шагами вместе с напарником скрывается за углом здания. На стертых локтях приподнимаюсь. От забавной досады и, наверное, боли, блевота подступает к самому краю горла. Не сдерживаюсь, даю ей выбраться наружу и разлиться отвратительным месивом по тонкому слою снега. Удар у них хороший, натренированный. Действительно искренне хвалю, а после шлю нахуй. Твари. Не знаю, что сделал Чэн на этот раз, спрашивать не буду. Нет горячего интереса, желания, но за новые синяки, за вышедшую кровь, за очередное унижение и сотрясение — поплатится. Сваливаюсь в машину, словно мешок картошки. Быстрым движением включаю кондиционер. Опрокидываю голову назад и разрешаю себе совсем тихо простонать. Больно? Да, очень. Обидно? Есть немного. Но все произошедшее меркнет на фоне того, что обычно я переживаю, находясь с Чэном. Сегодня даже хороший день. А что будет завтра — не волнует. Тянусь к заднему сидению, нащупываю влажные салфетки. Их спирт неприятно щиплет кожу и заставляет шипеть после каждого прикосновения. Весело. Мне бы теперь проспаться, просохнуть. Чувствую себя пластилином, который мяли на протяжении часа. Но это слишком большая роскошь. И жалеть себя до такой степени не позволяет собственное «я». Жму на газ. Офис высокого здания встречает прохладой и самым обычным запахом хлорки. Время раннее, но работа людей кипит и бурлит. Каблуки девушек стучат и бегают в разные стороны. Сотни одинаковых галстуков и пиджаков мелькают перед глазами. Устало сливаюсь с этой толпой и направляюсь к лифту. Черт. Только не ты. — Змей, — Жан поднимает руку, — доброе утро, — забегает в лифт. — Кому как, — ворчу и нажимаю на кнопку пятидесятого этажа. — Ты сегодня один? — Нет, я сегодня с очень паршивым настроением, поэтому не лезь, — закрываю глаза и облокачиваюсь плечом на стенку широкого лифта. — А почему настроение плохое? — не унимается. — А сам как думаешь? Забыл, какое сегодня число? — приоткрываю один глаз и косо смотрю на его реакцию. Жан думает, а когда до него доходит, резко хватает меня за локоть, дергает и открывает рот. — Ахринеть, Змей, — почти орет, — сочувствую, — немного тише. — Не ори, — взмахиваю рукой и освобождаюсь от его касания, — себя лучше пожалей, тебя это все тоже касается. — Согласен, — поник, — всю ночь сидеть с парнями в машинах, чтобы просто охранять чей-то зад, — опускает ладонь на лоб. — Тише, — прикладываю указательный палец к губам, — здесь стоят прослушки, — шепчу, — за такое и язык могут оторвать. Хотя, — улыбаюсь, — тебе это не навредит. — Точно, — шепчет в ответ. Сигнал оповестил об остановке лифта. — Ладно, я пошел, — выходит, — вечером свидимся. — Ага, как же, — цежу в след, — даже близко к тебе не подойду, — двери закрываются, — предатель. Такие встречи с людьми, которые когда-то были в твоей жизни неотъемлемой частью, но потом превратились в пепел, знатно давят. Вызывают внутренний осадок и отвращение. Год прошел, пора бы все забыть, но мое прошлое слишком едкое, пропитанное ошибками. Стоял бы выбор, пить таблетку забвения или смерти, я бы выбрал вторую пилюлю. Ибо забыть все то, что пережил, означает предать самого себя и всех тех, кто попал под этот внезапный шторм. Да, год, а кажется, что вечность. Год не покидают грубые мысли и бесячие волнения. Год живу в дали от родного района. Год копаюсь в чужой грязи, которая мне до сих пор не по зубам. Год бегу от самого себя. Год пытаюсь все забыть. И год из-за собственной оплошности лижу ноги человеку, которого ненавижу. Ненавижу больше, чем самого себя. А сейчас пусто. Не только внутри моего тела, но и на самом последнем этаже, на котором обычно обитает дьявол. На данный момент его здесь нет, из-за чего совсем не веет жутью, холодом и чем-то усыпляющим. Цветов, как на других этажах, не бывает. Он их ненавидит, как и яркий свет, разнообразную мебель. Все обычное, невзрачное, темное. Проплываю озябшим млекопитающим к столу и кидаю на нее те самые документы. Насколько же она важна для него, раз сам Такаши должен был дать свое одобрение. Замираю. Путаюсь во времени и пространстве. Чувствую новый запах и тихие шаги за спиной. Что-то из ряда вон выходящего бьет меня изнутри, заставляет схватиться за пистолет, что спрятан сзади брюк, быстро развернуться и направить его прямо в голову наглецу, который осмелился так тихо подкрасться ко мне. — Опусти. Но я тебя не слушаюсь, а точнее попросту не слышу. Заторможенный страх охватывает внутренности, парализованно осматриваю твою фигуру с головы до ног и часто дышу. — Оглох? — громко и четко. — А я почти нажал на курок, — убираю пушку обратно, щурюсь и улыбаюсь. Забавно. Садишься на кожаный диван и складываешь руки. — Такаши мертв. Не может быть. Я был у него час назад. Бегло проверяешь мою реакцию, смотришь на то, как я застыл, как я в недоумении открываю и закрываю рот, на то, как я не в силах что-либо ответить. — Они зашли слишком далеко, — двигаешься вперед, — сначала орлы, — пауза, — теперь босс японцев, — выдыхаешь. А я продолжаю молчать. Продолжаю медленно, но верно входить в недоумение. — Такаши был главной преградой для мафии, именно он до последнего держал контроль над границами, но теперь она сможет перевозить контрабанду туда, куда вздумается, — открываешь виски, наливаешь. — Когда его убили? — вдумчиво. — Сегодня ночью. — Зачем тогда послал меня к нему? — Потому что узнал я об этом только что. Видимо, японцам не выгодно сейчас выставлять на показ его смерть, иначе их авторитет упадет, а собственные люди разбегутся, не забыв перестрелять друг другу головы. Особенно не выгодно, чтобы узнал об этом я. Ибо все компании, что были отданы ему семьей Хэ, теперь возвращаются в мои руки обратно. Но самое страшное не это, — останавливаешь стакан у края губ, — мы не знаем, кто мафия, — отпиваешь. — Даже ты? — удивительно. — Даже я, — утвердительно, — ей может быть даже тот, кого мы видим каждый день, с кем разговариваем о самых обычных вещах. Тот, кто руководит всем из тени, но на самом деле находится при свете дня. Десять минут мы находимся в громовом молчании, точнее я, тебя же все устраивает. Если так посудить, то мафия начала не с малого, а с глобального. Осторожно, но очень быстро устранила главные преграды для достижения цели. Да, орлы были первыми. Смерть главных поставщиков по китаю повлияла даже на твои планы. Такаши находился под их защитой и, наверное, шансов на спасение у него не было. — В конце месяца состоится благотворительный вечер, — начинаю рассуждать вслух, еле шепча, — если тот, кто стоит за всем этим один из вас, — намекаю на подобных тебе, —то... — резко поднимаю на тебя глаза. — То он обязательно там будет, — заканчиваешь мою мысль, а после одобрительно киваешь, — молодец, мозги пока не отморозил. — Блять, — развожу руки, — спасибо, — слишком агрессивно. — Змейка сегодня не в духе? — облизываешь нижнюю губу и расплываешься в улыбке, — обычно ты не так резко реагируешь на мои слова. — Просто не выспался, — успокаиваюсь. — Серьезно? — насмехаешься, — ну, иди тогда сюда, поспишь, — хлопаешь ладонью по коленке. — Отстань, — я слишком заебан. — До десяти часов вечера меня не трогать, — встаешь и идешь к рабочему столу, — теперь вали отсюда, — указываешь головой на выход. — И куда? — Змей, не вынуждай меня повторять по сто раз, — пронзаешь глазами насквозь, — у тебя есть работа, так выполняй ее. Но в десять, чтобы был, как штык. Разворачиваюсь и без слов покидаю офис, задерживая на себе твой ядовитый взгляд.

***

Бесит, что в тебе все идеально, вплоть до интонации в голосе. Ровный, глубокий, с изящной хрипотцой тон, из-за тысячи выкуренных за жизнь сигарет, будоражит кровь в венах и бьет по живому. Лицо — камень, но не шершавый, не тусклый, а наоборот, гладкий, бледный, притягивающий. Я смотрю на то, как ты вальяжно ставишь очередной стакан с виски на низкий, стеклянный стол, как привычно поправляешь строгую, черную рубашку, как ты переключаешься в какую-то неизвестность и думаешь. Думаешь тихо, почти беззвучно. Мне всегда было интересно, в какое русло уносятся твои мысли, когда ты вот так осторожно перекладываешь ногу на ногу и облокачиваешься на спинку дивана. Пальцами перебираешь упавшие на лоб пряди волос и молчишь, смотришь, внимательно изучаешь бумаги, как я тебя сейчас. Слишком часто стал замечать, что от тебя фонит неправильностью, неправильностью твоей идеальности. А еще холодом. Да, ты кажешься ледяным, стойким, крепким. За твоим огромным, прозрачным окном зима. Жестокая, как твоя натура. Может, ты такой холодный именно из-за того, что родился в самом эпицентре января, когда жилы стынут на морозе, когда ветер оголяет кости. Я знаю, ты не любишь этот день, поэтому сидишь, растягиваешь время, но все равно, как и всегда, приедешь вовремя. Секунда в секунду, благодаря своему заболеванию пунктуальности. Делаешь еще один глоток. Тратишь последнюю никотиновую затяжку. Бесшумно выдыхаешь. Вглядываешься черными в мои желтые. И мне достаточно этого, чтобы понять — пора выезжать. Надо сдвинуться с места, начать искать ключи от твоей вылизанной машины, но я стою. Стою, не двигаясь. Стою до тех пор, пока ты не поднимаешь в недоумении бровь и не спрашиваешь меня, в чем, собственно, дело. И только тогда ноги наливаются кипятком. Только тогда я отрываю их от сияющего пола. И только тогда я отворачиваюсь от тебя, чтобы прейти в себя. Да. Бесит, что ты совершенен во всем, даже в том, что, казалось, нельзя назвать совершенным. Да, меня бесит, что я работаю на тебя. А шансов или путей обратных нет. Все давно решено. Не мной. Тобой. Грубыми руками запер надежду, после ключи отобрал. Да, бесит твоя недосягаемость. И я по прежнему тебя ненавижу, Чэн. Выхожу и закрываю за собой тяжелую дверь. Знаю на перед все твои теперешние действия: встанешь, накинешь дорогой пиджак, воспользуешься едким, приторным одеколоном, не бросишь взгляда на зеркало, просто залижешь волосы и минуту походишь в разные стороны. А я просто спущусь с тридцатого на первый этаж. Просто выйду на холодную улицу, не застегнув куртку. Сяду в твою машину. Заведу ее. Стану ждать, как пес ждет хозяина. И не будет ничего нового. Только серая привычка. Обыкновенный немой приказ, что адресован мне. Голова пухнет, слегка кружится. Уставшие за день ноги подкашиваются и хочется спать. Но я продолжаю слушать хрустящий снег под подошвой и искать глазами тачку. А когда нахожу — не сдерживаю тихого стона. Все заебало. Особенно ты и твоя та самая совершенность. Время не поджимает, ты научил меня подстраиваться под обстоятельства и рассчитывать минуты, поэтому прикусываю стучащими от холода зубами сигарету и оледеневшими пальцами щелкаю зажигалкой. Вдох. Затягиваюсь так, что в легких щемит, опьяняет горечь. Выдох. К самому краю глотки подступает полюбившаяся изжога, а живот скручивает голод. Стенки желудка вот вот прилипнут к позвоночнику и я превращусь в протухший овощ на гололеде. — Прогрел машину? Из-за колющей в теле боли отвлекался и не заметил, как ты подошел со спины. — Да. Резко выкидываю сигарету, чувствую на себе твой укоризненный взгляд. Не любишь, когда я курю. Потому что я употребляю более дешевые сигареты, чем ты. И их запах всегда остается повсюду в воздухе. Ты до невозможности спокоен. Это слегка настораживает. Вариантов мало, а точнее один. Состоится какой-то разговор. Но недолгий, как и всегда короткий, по делу. Ненавижу пристегиваться, но приходится. Опять же, все дело в тебе. И я ненавижу включать печку, я люблю обдувание ветра, но включаю, чтобы твоя персона не приехала трясущейся. Терпеть не могу дорогие машины, но она твоя. И выбора у меня нет. Плавно жму на газ и выезжаю с парковки. Центр сегодня относительно тихий. С неба хлопьями, кружа, падает снег. А вокруг темнота, богатые улицы освещают лишь квартирные люстры и яркие вывески магазинов. Стараюсь быть осторожным, смотреть по сторонам и четко ехать по знакомому маршруту. — Перенеси завтрашнюю встречу. Не просишь. Приказываешь. — На какое число? — Двадцатое. Вновь погружаюсь в тишину и раздражающее молчание. Знаю, ты хочешь начать разговор, но продолжаешь тянуть резину. Нет, не из-за себя. Из-за меня. Чувствуешь, я не готов. Даришь фору пораскинуть мозгами. Я не буду ею пользоваться. Слишком устал. Запахло сыростью. Некой знойной осенью. Слегка поежился на месте и вывернул руль влево. Ехать осталось пару минут. — По поводу благотворительного вечера, — спокойно начинаешь, — ты же понимаешь, что я собираюсь взять тебя с собой не просто так? А я не знаю, что ему ответить. Не придумал, не угадал. Поэтому кашляю в руку, тру виски, внутренне пытаюсь увернуться, по змеиному ускользнуть от вопроса. — Да. — Хорошо, — опираешься на локоть, — тогда не забудь пистолет. Замираю и закусываю губу. Блять. Уголки твоих губ расплываются в улыбке, но не радостной, хитрой, победной. Для тебя такое понятие, как «радость», не знакомо. Ты и сам не хочешь его изучать. Тихо смеешься. Значит, моя реакция тебя устроила. Нравится, сука, марать не свои, а мои руки? Наслаждаешься этим? Готов кончить от этого? Ты одет прилично, строго, дорого. А я, по обыкновению, просто. Ты выстроен из правил, норм и бизнеса. А я из принуждений, противоречий и принципов. Нас разделяет пропасть прожитых лет, бездна опыта, может, ценностей. Но даже при всем при этом я точно знаю, что мы похожи. И ты это знаешь. Просто признавать боишься, не веришь. Интересно кому. Мне? Или самому себе? Украдкой подмечаешь мое обдолбленное состояние. Разглядываешь каждую садину на лице, каждый синяк на костяшках. Ничего не говоришь по поводу непослушных, разбросанных во все стороны волос. Делаешь вид, что упустил какие-то детали. Не спрашиваешь, чем я занимался у Такаши, что теперь выгляжу, как оборванец. Вновь улыбаешься. Удовлетворительно выдыхаешь, отворачиваешься и смотришь вперед. Я же внутренне содрогаюсь, медленно шагаю по ступеням подступающего отчаяния. Все же не сегодня. Ломаться рано. Еще успею. Нас подрезает фура. Резко жму на тормоз и увиливаю вправо. — Блять! — ругаюсь на эмоциях, после смотрю на тебя. Ты спокоен, будто ничего и не произошло. Ты нем и неподвижен. Сидишь, как и сидел. В такие моменты я начинаю задумываться — а ты вообще живой? Человек? Робот? Сильнее впиваюсь в руль. До рези жмурю глаза. Мысленно бью себе пощечину и, кажется, отрезвляюсь, жаль, что неполностью. До сих пор пытаюсь увериться — происходящее сон, неправда, вымысел. А когда в очередной раз слышу твой голос, возвращаюсь в реальность. — Поворот не пропусти. — Как скажешь, — цежу сквозь зубы. Я зол. Чертовски зол. Мой гнев сейчас плавает на грани кипения. Аккуратно поставлен на плиту и варится в кастрюле, наполненной раскаленным маслом. Тебе и это нравится. Вижу. Точнее ощущаю. Спиной и всеми нервными окончаниями. Я молод, а молодости нельзя доверять. Если досконально, то самому себе. За двадцать три года переступил через многое, через многих перелетел, но таких, как ты, не встречал. Не доводилось. А если бы и встретил, то сейчас, наверное, мне было бы проще дышать, жить, в принципе существовать. Может, тогда я бы знал, как вести себя, как не поддаваться угнетению и натиску. Хочется верить в это. Многоэтажные строения сменились на чистые площади и широкие трассы. Место, к которому мы подъехали, больше напоминает бордель с кучей примочек. Однообразная каша людей входит и выходит из просторных, стеклянных дверей. Теперь ты в своем комфорте, в своем обществе. А мне здесь нечего делать. Только если на улице. Я же пес, как ты утверждал — цепной. Разок потяни, да посильнее, так, чтобы ошейник под кожу врос, и побегу. Побегу, не помня самого себя. Выходишь молча. Абсолютно ничего не говоря. Следую за тобой, за твоей рельефной спиной, все сильнее простужаясь инеем, кутаясь в холоде. Корю себя за то, что так восприимчив к погоде, точнее не я, а мое тело. Трясусь, как банный лист. Переваливаюсь с ноги на ногу. После массирую веки, раздражая глазные яблоки, а когда поднимаю их, встречаюсь с твоим пустым, бездонным взглядом. — Жди здесь, — ну, еще и голосом. Заходишь во внутрь здания. Сквозь чистое стекло вижу, как тебя окружила толпа народу, как тебе жмут руку, как женщины в коротких платьях вешаются на твое плечо. Мне противно до приступа в легких, до новых мурашек по бедрам. Противен не этот глянцевый свет, не эта атмосфера пафоса, напыщенности, лицемерия. Не то, что происходит. Просто противен ты. И все твои составляющие. Оставил ждать. Оставил одного курить дешевые сигареты. Дал волю на одиночество, наверное, приход в себя. Действительно тянусь к шершавой пачке. Нащупываю слегка продрогший сверток табака. Бледными руками пытаюсь в миллионный раз щелкнуть зажигалкой, но ничего не получается. Бешусь, завожу руку и выбрасываю ее куда-то на другую сторону дороги. — Спокойствие — залог ума и успеха, — чужая рука тянется к моему лицу и поджигает спичкой кончик сигареты, — помнишь? Сам так говорил. — Беру свои слова назад, — затягиваюсь и выдыхаю теплый никотин. — Рад видеть тебя, Змей. После рукопожатия наконец-то смотрим друг на друга. Не меняешься ты, Лей, все такая же наглая рожа. Два отброса встречаются в самой жопе города, там, куда не могло занести даже ветром, даже по пьяне. И мне очень интересно, с каких пор в тебя вселилась вежливость. Сколько лет я спал. — Даже спрашивать не буду, — сдавленно проговаривает, намекая на мои синяки на коже. — Согласен, это лишнее. — Потерялся? — интересуется, как я оказался у черта на рогах. Молча киваю в сторону роскошного бара. Лей слегка наклоняет голову, пару секунд смотрит на отдаляющуюся высокую фигуру Чэна и непонимающе пожимает плечами. — Ты так и не смог выпутаться из этого? — взволнованно, но не наигранно. — Как там наши? — игнорирую, вбрасываю вопрос на вопрос. — Наши? — удивленно вскидывает бровь, — Змей, они уже давно не наши. Или ты забыл? Лей не глуп. Далеко не глуп. Знает, что мне тяжело. И тогда мне было тяжелее всех. — Нет, я все помню. Может, я для них и не свой, но для меня они на всю жизнь останутся родными, — плотнее затягиваюсь. — Не знаю, что произошло с тобой за последний год, но вижу — тема для обсуждений имеется. — Попытаюсь выиграть время, — в кармане вибрирует телефон, — одну секунду, — поднимаю верх указательный палец, с просьбой подождать. На экране приевшееся имя. Я суматошно нажимаю кнопку «ответить». Нельзя медлить. С ним нельзя. — Да? — Возьми из машины синюю папку, после зайди внутрь, — отчеканил четкий приказ и сбросил вызов. Слиться бы с этим грязным снегом. А после раствориться в лужу и отражать в себе плаксивое небо до тех пор, пока палящие лучи солнца меня не высушат. Но, блять, не позволишь. На плечах тысяча дел. А на руках правда из прозрачной слезы. Если бы только мог. Если бы... Возвращаю свое внимание к Лею. — Мне надо идти. — Понимаю, — на этот раз действительно понимающе всматривается. — Надеюсь, еще свидимся. — Да, — улыбается и протягивает бумажку со своим номером, — если теперь расклад такой, то, видимо, встречи не избежать, — разворачивается ко мне спиной. — Поганец, — прощально усмехаюсь в ответ. Перевел в шутку. Расценил, как юмор. Я бы тоже хотел так уметь, но мне не до этого. Его высочество не будет ждать. Из-за чего в спешке бегу к парковке, открываю машину, забираю с заднего сидения папку, параллельно путаясь в собственных ватных ногах и пробираюсь к дверям бара, сквозь быстро набежавшую толпу. Сильный толчок в грудь. Почти лечу спиной назад, но удерживаю равновесие. Амбал охранник косо глядит на меня и оценивает с головы до пят. — Пропуск, — просит каменным голосом и слегка приспускает солнцезащитные очки. Зачем они ему только в такое время года. Не от великого ума, видимо. Равнодушно вздыхаю и достаю из заднего кармана свой единственный карт-бланш по жизни — прямоугольную карточку, на которой красным цветом напечатаны три звезды. Чэн лично в руки всучил, чтобы я показывал этот кусок пластика везде, где только можно, где только посмеют приебаться. — Оу, — открывает мне дверь, — приношу свои извинения. Переступил порог. В уши сразу ударила громкая музыка и тысячи гулких, веселых голосов. Смешанные запахи алкоголя, еды, духов. Глаза осветили яркие неоновые цвета. Я прикрылся рукой, создавая вымышленный козырек и начал искать тебя глазами. Беспросветная толкучка не давала шанса даже разглядеть твоей макушки. Я бился из стороны в сторону минут пять, пока грубая хватка за локоть не отдернула меня к себе и не прижала ближе. Плечом к груди. — И давно ты стал таким долгим, — недовольно ругаешься себе под нос. Два шага и ты выводишь меня к более просторному месту. Свободно дышу гладким воздухом. Вытираю проступившие капли пота на лбу и протягиваю тебе папку. — Я же сказал, — ведешь рукой и отбрасываешь ее, — долго. Она мне больше не нужна. Смотрю на тебя. Смотрю на валяющуюся на полу папку. Затем снова на тебя. В недоумении мои зрачки расширяются, а злость окатывает каждый сантиметр тела. Но я не покажу тебе своих эмоций. Я знаю, ты только этого и ждешь. Провоцируешь, выводишь. Питаешься моими последними неподвижными силами. — Подними, — слишком тихо, одними губами. Слушаюсь. Наклоняюсь, терплю ноющую боль между позвоночником и желудком. Разгибаюсь и прижимаю причину выговора к себе. — Идем, — разворачиваешься и следуешь вперед, пересекая все тех же одинаковых людей. Попятам за тобой. Как ненужное приведение, шаг в шаг с твоим. Соплю и немного кашляю. Чувствую, тебя это раздражает. Ты ненавидишь размытое состояние, только если слишком опустошенное и обессиленное. Поэтому доводишь. И сегодня доведешь. Как и вчера, и позавчера. Как неделю, две назад. Как месяц, как год назад, когда я только оступился и ты одним жестом повязал нас намертво. Я с головой на твои плечи, упал, как с неба падают звезды. Ты с головой на мои плечи, упал, как падают раненные птицы. Я знаю, ты ранен. Ранен болезненно, очень серьезно. Ищешь лекарство во тьме, а я ищу его в тебе. Открываешь меня, как новую таблетку. Проглатываешь, не запивая. Я оставляю горечь на твоих губах и языке. А ты оставляешь для меня всего лишь тошнотворную изжогу. Захожу в душную комнату. Встречаюсь с твоим взглядом, что указывает мне на диван. Здесь тихо. Изолированно. — Змей, давно не виделись! — Тянь машет мне. Да, он машет, а меня противно передергивает. Давлюсь своим позорным положением. Нет. Не сяду. Уж лучше стоять. — Принес? — Хэ Тянь ехидно улыбается и протягивает к Чэну руку. — Ли, — зовет меня по имени, не по кличке. Какую же цену я должен буду заплатить тебе за то, что ты сейчас не топишь меня при брате, а наоборот, даешь секундное расслабление. Иди нахуй, дерьма кусок. Нечего было ее на пол швырять. За тридцатку лет решил свой характер показать? Сую папку в выставленную ладонь. Тянь с минуты посмеивается над этим, если быть точнее — надо мной. После с интересом вглядывается в открытые документы. Все замолчали. Чэн уставился в панельное окно, а я, кажется, на него. Твои руки разложены по длине спинки дивана. Нога на ноге. Бледные, острые скулы выпирают и слегка шевелятся. Наверное, из-за «нежного» раздражения. Вены на кистях заметно набухли, посинели. А волосы все такие же: жесткие на вид и мягкие на прикосновение, черные, как сажа, аккуратные, как твой строгий костюм. И то, что кажется невероятно красивым, на деле всегда отвратительное и гнилое. Топлюсь. — Блять... — Тянь громко выдыхает и с силой закрывает папку, — что это за говно?! — срывается на крик. — И что же тебе не нравится? — Чэн в свою очередь абсолютно спокоен. — Я же сказал, что эти три фирмы я забираю себе! — вновь открывает папку и тычет пальцем, — какого хуя они все переписаны на тебя?! Решил меня обмануть?! Осторожно двигаешься к переди стоящему столу. Наливаешь стакан чистого виски. Отпиваешь два глотка, облизываешь губы. Наслаждаешься послевкусием. Достаешь сигарету, закуриваешь. Делаешь все то, что заставляет меня вылететь из пространства, зависнуть, пока ты не начнешь говорить. — Ли, напомни моему брату число, в которое он лично подписал доверенность на меня. — Пятое дека... — запинаюсь, когда ты пронзительно, укоризненно смотришь на меня, — седьмое декабря, — отворачиваешься, а я судорожно выдыхаю. Почти верно. Почти правильно. — Седьмое декабря, — сквозь шепот повторяет Тянь, — это же тот день, когда я был... — секунду думает, — блять! Да, это тот самый день, когда ты был объебан всем, чем только можно. Это тот самый день, когда ты не явился на встречу, на которой состоялся разбор полетов. Сам виноват, ну, мне лично похуй. Ваши дела, в них не лезу. Просто помню, как Чэн бесился на заседании, как отмазывал твою задницу, а после сорвался и поехал тебя «наказывать», меня, зачем-то, взял с собой. Повыебываться, наверное. — Ты ненормальный, Чэн! — орет, — заставил меня подписать это, когда я был совершенно не в состоянии, мудак! — А теперь меня послушай, — младший резко затыкается, такой тембр голоса игнорировать слишком трудно, — это послужит тебе хорошим уроком, сопляк, — злится, — отец не для того поставил тебя на эту должность, чтобы ты все запарывал своими детскими прихотями и безалаберностью. Да, я сделал это специально, — не скрывает, — но ты должен быть мне благодарен, что это сделал именно я, а не кто-то другой, — выделяет последнее предложение хрипотцой, — такие мелкие кампании мне даром не нужны, забирай, но впредь, — пауза, — думай, Тянь. Не этим, — указывает пальцем между его ног, — а вот этим, — после на голову. Лицо Тяня искажается досадой, стыдом. А мне в кайф. Я наслаждаюсь. Наконец-то хоть кто-то тебя урыл, придурок. — Думаешь, что на место меня поставил, братец, — вена постепенно набухает на его лбу, — ошибаешься, — по дьявольскому смеется, — мне поеба... — Да, да, — перебивает, — тебе поебать, помню, слышал неоднократно, — допивает виски, — пора завершать уроки окружающего мира, разрешите удалиться, — встряхивает рукой и смотрит на часы, — неприлично заставлять гостей ждать. — Чтоб ты сдох, — бросает вслед. Выхожу сразу за тобой. Как только дверь закрывается, ты устало разминаешь мышцы. Повторно проверяешь часовые стрелки. Немного досадно ведешь бровью и разворачиваешься ко мне. — Если хочешь, можешь остаться тут, но пить запрещаю, водитель у меня пока с такой хорошей реакцией только один. Это ты меня сейчас так похвалил, что ли? Если да, то иди нахуй. — Нет, подожду на улице, — стараюсь сдержать грубость, но получается смутно. Огибаю тебя и быстро выхожу в зал. Пересекаю толпу и оказываюсь на холоде. Невероятно сильном холоде. Согревшиеся пальцы теперь неприятно покалывают, а лицо стягивается сухостью, но в тоже время свежестью. Курить хочу. В пачке осталась одна сигарета. Придется терпеть. Стрелять не вариант, принципы не позволяют, а еще гордость, правда не знаю, как она у меня работает, по какой системе. Не изучал пока что. Три часа морозился. Успел перенести ту самую встречу. Прочитать сотню поздравлений для Чэна. Еще одна моя обязанность, смотреть не интересующие его сообщения. Даже в кусты поссать сходить сбегал. Кажется, переделал все на год вперед, а этого придурка все равно не было. Зимой пять часов утра ощущаются совершенно по-другому. Если вспоминать то время, когда я был подростком, то такое утро было для меня блаженным. Мог спокойно курить на балконе, не боясь, что мать спалит и даст леща, не забыв настучать отцу. Наблюдал через свое замызганное окно за тем, как постепенно прибавляется все больше и больше машин. Засекал время, за которое весь город проснется окончательно, а я лягу спать. Ну, или не лягу совсем. Но время стирается. Стирает чувства. Стирает людей. Отец сдох из-за накроты, а мамы просто больше нет рядом. Поэтому теперь я курю в любое время, в любом месте, совершенно ничего не боясь. Выбрасываю свои окурки в раковину, в помойку, а когда спешу прямо на пол. Вот и сейчас я трачу последнюю горькую затяжку. Затягиваюсь так, что фильтр обжигает кожу на пальцах. Выбрасываю окурок настолько далеко, что он сливается со снегом. Тухнет и словно исчезает навсегда в этой белой вате. Говорят, что есть вещи, которые в корне тебя меняют. Слышал, это называется духовным очищением. Думаю, в подобное только идиоты верят. Получается, я тоже идиот. Людей становилось все меньше. В основном все выходили толкучкой из бара. Одна такая компания, состоящая из троих парней, вышла и направилась в сторону парковки. Мне было с ними по пути. Все равно пора прогревать машину. — Смотрите, — восторженно указал пальцем один из них прямо на автомобиль Чэна, — я примерную модель уже видел. Работы на десять минут. Стоя в двух метрах за их спинами, я уже начал размышлять и представлять себе то, как вместе с ними вскрываю эту дорогущую посудину. Давненько подобным не баловался. Но расклад теперь другой. Находясь под тяжелой подошвой главы Хэ, мне ничего не остается, как быстрым шагом подойти к одному из парней и, взяв его за шкирку, оттолкнуть от машины. — Пиздуй, — проговариваю это настолько устало, что, кажется, компашка выпала в легкий осадок. — Ты че делаешь, червь, — самый высокий, наверное главарь, подбежал ко мне и прижал спиной к закрытой двери, — ахуел? Заебало. Дергаю локтем и попадаю им прямо в переносицу пареньку. Тот отпрыгивает на три шага назад, после сгибается, кряхтит и хватается за нос, из которого моментально потекли бардовые струйки крови. Нет, особо серьёзной драки точно не будет. Эти слабоваты. Лет пять назад, я бы таких даже не стал брать к себе. — Нахуй пошли отсюда, — все так же тихо «прошу» их свалить, но они не слушаются. Подрываются ко мне, а я, по привычке, достаю пистолет и совершенно спокойно целюсь им в головы. — Повторить еще раз? — усмехаюсь. — Смешная игрушка, в детском магазине купил? — откровенно ржет. Рычу. Резко выдыхаю, снимаю с предохранителя, завожу руку вверх и нажимаю на курок. Выстрел заполняет своей глухостью всю парковку. Пуля отлетела в низкий потолок, бетонные крошки которого посыпались прямо на головы парням. — Эй, ты чего, мы просто пошутили, — вскидывают ладони, — прости нас. — Съебали, — дергаю дулом. Берут под руки своего друга и скрываются между столбами. Вот, тварь, рукав мне замарал. Опять стирать. Только время тратить. — Ты закончил? — чужой окурок прилетел к моим ногам, я обернулся. И давно ты тут стоишь, засунув руки в карманы и пялясь на асфальт? Давно ты так задумчиво виснешь и без лишних эмоций ожидаешь? — Да, — слишком растерянно. — Тогда поехали. Мне кажется, или ты действительно пьян. Редко можно увидеть на твоих щеках едва заметный румянец. Обычно бледный, бледнее муки. А сейчас переливаешься вполне человеческими красками. Прикрываешь глаза и опрокидываешь голову на спинку кресла. Глубоко дышишь, но все равно, даже так, остаешься мертвым, как снаружи, так и внутри. Спать. Я просто хочу спать. Вот, как ты сейчас. Опустить тяжелые веки и отрубиться. Пора бы уже привыкнуть к твоему эгоизму, ну, и к своим обязанностям. Все по нотам. Все по хронологии. Ссаная цикличность. — Повернись, — будто просыпаешься. — Зачем? — раздраженно. — Мне еще раз повторить? Разворачиваюсь и со злостью утыкаюсь скулой ему в лицо. — Все рассмотрел? Теперь не отвлекай, дороги скользкие... — кто меня за язык тянул. — Не помню, чтобы тебя бил кто-то. Я чего-то не знаю? — Пизди. Ты знаешь все до мельчайших подробностей, — пауза, — твое наигранное неравнодушие по мозгам бьет... Подрываешься с места к рулю. Хватаешься за него и тянешь в разные стороны. — Ты че творишь, блять! — ору. Отпускаешь руль, а я кое как сворачиваю со встречки. — Солидарен с Тянем, — громко выдыхаю, пропитываясь дрожью, — если тебе жить надоело, это не значит, что... Холодные пальцы сжимают мою челюсть именно в том месте, где сейчас так саднит, поворачивают к себе лицом. — Закрой свой рот, — шипишь, — а знаешь, я тебе сегодня позволил слишком многое, — противная улыбка, — угадай, где ночуешь сегодня. — Дома, — дергаюсь и освобождаюсь из чужих лап, — Чэн, я серьезно, хватит. Ты даже пьяным никогда себя так не ведешь. Спустись с небес на землю, — заезжаю на парковку. Ставлю на коробке передач паркинг и убираю ногу с тормоза. — Я тебе не говорил, но седьмого декабря Тянь нажрался не просто так, — твое внимание полностью прицеливается на меня, — с рыжим они повздорили, — глушу машину. — Это сути не меняет... Он прав. Всегда прав. Чэн ошибок не прощает. И пусть говорит, думает так, но все же для родного брата сделал поблажку, хороший урок, только Тянь даже этого не оценит. Я уверен, что сейчас он опять нажирается или просто выстраивает план убийства Чэна. Забавно год наблюдать за их вечными недосказанностями, перепалками, ссорами, за тем, как старший подтирает сопли младшему, по-своему заботится, ведет морали жизни. У нас же все совсем иначе, взрослее, глубже. Выхожу сразу же после тебя и блокирую двери. — Если на сегодня все, то я пошел. Рывок за шиворот. Плечи врезаются в твою грудь. На мгновение задыхаюсь, яростно бросаю на тебя взгляд и хмурю брови. — Пошли, — молчание, — выпьем.

***

Душно. Невероятно душно. И, кажется, необычно. Потому что в этой квартире всегда прохладно. Капля липкого пота медленно стекает с моего лба, скрывается за изгибом челюсти. Вдыхаю носом аромат алкоголя, делаю размашистый глоток виски, другого спиртного у тебя попросту не бывает. Затягиваюсь сигаретой. Открываю глаза, в которых плывут сумраки ночи, тишина и мутная картина твоего образа. Предложил выпить, а сам уткнулся в ноутбук. Быстрыми движениями печатаешь что-то важное. Иначе быть не может. Ты завис и, не моргая, перечитываешь написанное. Со стола берешь очередную бумагу, переключаешь на нее свое внимание, после вновь вглядываешься в экран. И так час на повторе. Пялюсь на твой силуэт в открытую. В миллионный раз за год изучаю твои грубые черты. Перевожу взгляд на шею, дальше на широкие плечи, спокойную грудь. Тушу бычок в пепельнице. — Чэн, — шепчу, отвлекая тебя. — Да? — незамедлительно. — Ты когда-нибудь делал пластические операции? В недоумении вскидываешь одну бровь и всего лишь на одну секунду поднимаешь на меня черные зрачки, опускаешь обратно. — С чего такой вопрос? — насмешливо. — Да или нет? Громко выдыхаешь, откладываешь все документы, плавно закрываешь ноутбук. Откидываешься назад, скрестив руки. — Нет. — Странно, ты слишком молод для тридцати пяти лет, — улыбаюсь, — даже член никогда не увеличивал? —алкоголь сыграл свою роль, видимо. — А ты выглядишь слишком потрепанным для двадцати трех, — грубо, — иди умойся. А по поводу члена, — задумываешься, — твой рот сам знает ответ на этот вопрос. — Ладно, — потягиваюсь и кое-как встаю, — ты меня не понял, я имел ввиду, что ты красивый, а не смазливый, — направляюсь в ванную, — рот мой, кстати, уже все забыл, — с этим словами скрываюсь за дверью. Холодные струйки заставляли кожу неметь. Я облокотился на манжету и провел ладонью по слипшимся волосам. Остатки дневной крови окрасили воду в слегка розоватый цвет. А запах пота наконец-то покинул меня. Сжал до хруста пальцы в кулаке и замахнулся, хотел ударить стену, но когда костяшки почти достигли ее, остановился и сполз уже раскрытой рукой по плитке. Зебало. Что я делаю, почему согласился пойти. Для чего сейчас несу разную чушь и по какой причине корю себя за вымолвленную хуйню. Каждый раз я возвращаюсь к исходному пункту. Отматываюсь на старт. Но ничего исправить не могу. Как бы сильно не хотелось. Не позволишь. Это моя вина. Вина во всем. Вина с самого начала. Страшно, что сейчас я ничтожен. Чувство дикой ненасытности залезло под все живое, а звук открывающейся двери процарапал нервы. Ты здесь. Смотришь на меня сквозь прозрачную штору и этот надменный взгляд руководит мною изнутри. Хочется отрезать свой язык за нескончаемый поток неверных слов. Только теперь отрезвляюсь. Отрезвляюсь полностью. Осознаю весь надвигающийся пиздец. Считаю мысленно до десяти. Выключаю душ и тупо пялюсь в собственные ноги. — Выходить собираешься? Собираюсь, но не сейчас. Когда-нибудь потом, когда притупившиеся мысли перестанут биться об стенки черепной коробки. Когда кончики пальцев перестанут дрожать от предвкушения. И когда гребанный член перестанет стоять. Смешно до боли и до рези в обмякших органах. Жмурюсь, прислушиваясь. Шуршание шторы, два шага за спиной, тихий смешок в ухо. — Повтори еще раз, каким ты там меня считаешь? — горячее дыхание, которое отдаляет от реальности. — Отвратительным, Чэн, — слизываю капли с губ, — самым отвратительным, — не наигранный злой тон. Ты прекрасно понимаешь, что я сейчас чувствую. Какие эмоции бушуют внутри. Знаешь, поэтому наслаждаешься. — Да? А твой друг считает иначе, — теплые пальцы ложатся на талию, тянут на себя. Закричать бы, но ком в горле не дает даже дышать. Ватные ноги путаются и сами несут к твоему телу. Прижимаюсь спиной к груди в третий раз за день, но именно этот раз более жаркий, осознанный. Обжигаюсь. Нарастающие желания только двух вещей: убить тебя, а уже после самого себя. Причин уйма, оглашать их даже в голове не буду. Это доведет меня до взрывной точки, поставив которую, я уже не буду в силах остановиться. Я молчу. Ты молчишь. Заполняем тишину сбитым дыханием и какими-то предубеждениями. Твои пальцы плывут ниже, а гладкие губы касаются предплечья. Вздрагиваю. Цепляешь замерзшую кожу зубами, тянешь на себя. Языком делаешь мокрую дорожку по старым шрамам, а коленом скользишь между ног. Вдох. Выдох. Меня накрывает ослепительной волной мурашек. — Блять, — хриплю, когда ты обхватываешь головку. — Тихо, — левой рукой ведешь по позвоночнику и надавливаешь, заставляя прогнуться, — не мешай... — словно меня тут и нет. Опускаюсь все ниже и ниже. Собственноручно убиваю себя в твоих глазах, убиваю свою гордость, свои принципы. И мне стыдно. Невыносимо до очередных приступов безумия. Гладишь член кольцевыми движениями, а мой сухой стон вырывается из недр связок. — Я же сказал, — резко включаешь ледяную воду, — тише, — ладонью накрываешь мой рот, — рано, — увеличиваешь темп. Сбивчиво дышу. Кусаю твои огрубевшие пальцы. Прислоняюсь задницей к колом стоящему члену, замираю. Кажется, что еще минута и я кончу. Вода стекает по моему голому телу и по твоим волосам. Ее шум заполняет все пространство: ванную, уши, сердце. Останавливаешься. Рывком разворачиваешь к себе. Уничтожаешь, пытаешь взглядом. Смотришь сверху слишком едко и наклоняешься ко мне. Но твои губы не касаются моих. Мокрый язык встречается у края зубов, сплетается в больной узел, утаскивает за собой. Жарко. Невероятно жарко, несмотря на то что кожа немеет под льдом. Поцелуй грубый, резкий, жадный. Отрываюсь от тебя, чтобы глотнуть воздуха, но тебе мало этих тридцати секунд. Вновь накидываешься с глубоким вдохом. Приседаешь, обхватываешь, подтягиваешь на себя и принуждаешь оплести ногами твою твердую поясницу. — Держись, — быстро проговариваешь и вновь прикладываешься к губам. Окончательно теряю рассудок, контроль. Просто ощущаю всеми окончаниями, что ты выносишь меня из ванной, толкаешь плечом дверь, после кидаешь на кровать. До этого все твои действия были плавными, нежными, но теперь они нетерпеливые, агрессивные. Привстаю на локтях и висну, потому что надо мной твоя грудь, что отдает жаром и невероятно красивое лицо, что едва освещается уличным фонарем, свет которого сочится сквозь окно. Больше нет сил ждать. Помогаю расстегнуть тебе рубашку. И когда она оказывается на другом конце комнаты, провожу дрожащей ладонью по торсу. — Ответь себе на вопрос, — зарываешься пальцами в мои волосы, тянешь вниз. Утыкаюсь носом в бугор. Дышу твоим личным запахом. Достаю из брюк член и от самого кончика до самых яиц веду медленно языком. Вспоминаю, что такой нежности ты терпеть не будешь, поэтому заглатываю до основания, смачиваю, жмурясь. Кидаю на тебя взгляд: глаза закрыты, ловишь носом кислый воздух, поджимаешь губы, сдерживаешься. Я тоже хочу слышать твое наслаждение. Начинаю интенсивно помогать рукой, ты же продолжаешь молчать, лишь сильнее сжимаешь волосы на затылке и толкаешь на себя. Дышать нечем. Кашель выбился из легких. Отстранился и почти задохнулся внезапным приступом. — Ли, — зовешь по имени, — ты знал, когда отсасываешь, похож на проститутку, — скалишься. Нечего ответить. Верю. Так оно и есть. Подумай, кто меня таким сделал. Комната просторная, но именно сейчас она мне кажется невероятно тесной для нас обоих. Откашлявшись, тянусь к твоей шее. Утаскиваю тебя за собой. Падаешь на меня с очередным поцелуем. Заводишь обе кисти над головой и сжимаешь до хруста. Шепчешь что-то приторное на ухо, но я тебя давно не слышу, или не хочу слышать. Я, блять, просто хочу тебя. Разводишь мои ноги и дотрагиваешься одним пальцем до ануса. — Горячий, — зачем-то вслух выдаешь все мысли, — так невтерпеж? — Чэн, — громко, — ты заебал, — еще громче, — захлопнись уже и трахни меня. От такого вброса ты слегка опешил, пару секунд находился в забытье, а после взял с члена тягучую смазку и грубо вошел во внутрь одним пальцем. Я изогнулся от забытых ощущений. Стенки сжались, напряглись. — Сам напросился. Профессионально массируешь, вводишь второй палец. Захватываю весь оставшийся воздух и вздрагиваю. — Ненавижу, — не знаю, услышал ли ты меня. Чувство заполнения изчезло. Ты подставил свою головку и медленно начал входить в меня. — Бляяять, — протяжно простонал, — хватит издеваться, — кажется, даже заскулил. Толчок. Первый. Резкий. Я впиваюсь ногтями в твою спину. Толчок. Второй. Безжалостный. До крови кусаю твою ключицу. Толчок. Третий. Слишком глубокий. Больше не сдерживаюсь, отчаянно кричу твое имя. Тяжело. Холодно и жарко. Все чувства и мысли смешались. Остались только похоть, боль, наслаждение и унижение. Да, сейчас я раздавлен полностью. Знаешь, получается, ты тоже. Ведь уже в четвертый раз возбуждаешься на такого отброса. Час драл меня, как суку. Подавлял, принуждал и шлепал по всем мягким местам. Час держал всю ненасытность в себе. Только тогда, когда ты сделал последний толчок и кончил в меня, я услышал твой совсем тихий, едва уловимый, мелодичный стон. Вместе рухнули на подушки кровати. Каждый по разным сторонам. Уснуть бы и проспать так часов двадцать, но хватит на сегодня. — И куда ты? — спрашиваешь, не открывая глаз, когда слышишь, как я щелкаю зажигалкой и поднимаюсь с кровати. — Домой, — затягиваюсь, — вставать через три часа, — слишком устало. Я курю, а ты молчишь, но, почему-то, кажется, что сейчас ты сверлишь взглядом потолок. — Это сделали люди Такаши? Докуриваю. Полностью встаю на ноги. — Ты, видимо, реально не в курсах, — равнодушно, — да, они, — разминаю плечи, — еще просили тебе передать, чтобы ты уже наконец научился пить что-то кроме виски, нет, ну, реально... — Чтобы глаза мои тебя завтра не видели, — отворачиваешься и за пару секунд проваливаешься в сон. Ничего не отвечаю. Закрываю за собой дверь, а когда она хлопает, кладу на лицо ладонь и не сдерживаю хриплого смеха.