Два по цене одного

      – Ты слышишь, Сань? У Артема остановка дыхания. Его перевели в реанимацию... Слышишь?       – Да. Я вас понял, – холодно ответил он, до боли стиснув смартфон в руке.       Так отстраненно Александр Орлов научился отвечать не сразу. Но сейчас это получилось, можно сказать, автоматически. Он стоял посреди оживленного коридора, где туда-сюда сновали его новые коллеги, и просто не мог позволить себе дать слабину. Орлов не желал выматывающего сочувствия и жадного любопытства. Особенно потому, что хотелось биться головой о стену и выть от бессилия.       Алекс обернулся, когда его окликнули, и не сразу понял вопрос.       – ... участвовать будете? – повторила очень молоденькая девушка, работавшая в отделе кадров. Она смотрела на него снизу-вверх удивительными синими глазами.       Такая чистенькая, аккуратная, еще не хлебнувшая реальности, мамина и папина дочка, незнающая трудностей и потерь. Слишком наивная и слишком подчеркнуто правильная. Эта маска, роль, которую девушка отлично разыгрывала, используя свою нежную, светлую внешность девочки–цветочка, почему-то очень разозлила его, и он ответил резче, чем хотелось.       – Кого вы сегодня спасаете – китайских панд или австралийских утконосов? – сердито спросил он и тут же пожалел об этом.       Невысокого роста, хрупкая, с длиннющей льняного цвета косой – вечная Снегурочка, она вдруг залилась румянцем и посмотрела на него с удивлением обиженного ребенка:       – Вообще-то, я по другому вопросу. Но мне больше нравятся панды. Они учат нас не бояться быть смешными.       Его одиннадцатилетнему брату Артему тоже нравились панды. Тёмка коллекционировал видяхи с этими смешными мишками (или кто они там) и мог пересматривать их сотни раз. Только вот сейчас даже думать об этом было больно. Его маленький братишка, неузнаваемый и худющий, лежал в реанимации с черепно-мозговой травмой после аварии, в которой погибли их родители. В данный момент над ним, как мухи, вились врачи, потому что у него остановка дыхания… И Орлов возненавидел девчонку за это напоминание. Он простил бы Снегурочке любовь к этим недомедведям, будь она, как все, обыкновенной – обрезала волосы, накрасила брови, встала на шпильки... А она претендовала на большее – натуральность и честность. И смотрела на него как-то слишком внимательно.       Алекс молча повернулся к девушке спиной и ушел.       Он знал, что надо было извиниться, как-то смягчить свои слова. Но для него в этот момент подобное было равносильно флирту, на который не было ни сил, ни желания. Сейчас Орлов не был способен на всеми любимую игру в отношения, предполагающую расшаркивания и прогибы. Если бы Снегурочка была такой, какой казалась, она бы его наизнанку вывернула.       Друг отца – Иван Евгеньевич Авдеев, занявший отцовскую должность и кабинет в больнице, уподобился всем знакомым, когда сказал, что он должен взять себя в руки и попытаться жить дальше. Правда, сказал весьма грубо и цинично, как умеют одни лишь медики. Ну или те, кто качал тебя на ноге в те давние дни, когда твой поход на веселенький горшок в голубой горошек считался подвигом. А Авдеев был и тем, и другим.       – Ты пойми, Сань! Тебе тридцатка долбанула и, как бы это не казалось в данный момент, твоя жизнь не закончилась! Родителей не вернуть, но от этого не подыхают. А у Артема один шанс на миллион. Вот если он придет в себя, да еще при самостоятельном дыхании, тогда имеет смысл читать ему сказки. А сейчас иди домой! Ты третий месяц почти не спишь и торчишь в нашей реанимации, как бессменный часовой. Тебе надо выспаться, нажраться до розовых соплей, в конце концов, найти женщину и натрахаться до темноты в глазах.       И, наткнувшись на ненавидящий взгляд Орлова, хмыкнул:       – Я серьезно. Не смотри на меня так, словно кол мне в глотку всадить хочешь… – Потер лицо и устало спросил: – Ну хочешь, я пошепчусь с сестричками…       – Иван Евгеньевич, да что вы в самом деле! – вспылил Алекс, пнув начмедовское массивное кресло. – Будто секс поможет!       – Пар выпустишь…       – Пар я и с рукой могу выпустить! К вашему сведению, у меня их даже две!       – Ну и дурак!..       Алекс слышал это сотни раз в той или иной вариации. И понимал, что друг отца прав и дал, наверное, хороший совет, вот только не помогало.       Спать он не мог. Он будто вёл бесконечные разговоры, забываясь под утро. И Слава Богу, надо было идти на работу, где никто не знал, что из вежливости ему надо сочувствовать и сопереживать, а в настоящие чувства он уже не верил, слишком много лжи пришлось выслушать за короткое время, прошедшее после аварии, разбирательства и похорон с велеречивыми беседами и искусственными слезами. Не получалось и найти отдушину в женщинах. На что-то серьезное он был сейчас просто не способен, а девиц на одну ночь в его близком окружении не было, и менять это Алекс просто не хотел.       Оставалось напиться. Вот только не получалось. Благо, что надаренного в свое время отцу ему на несколько лет хватит. Тело реагировало на алкоголь в полной мере, и похмелье было что ни на есть натуральным, а вот мозг не отключался, с холодной ясностью фиксируя слабость и не позволяя сделать хотя бы одну глупость.       – Короче, – подвел итог разговора новый начмед. – Вот ключи от моего кабинета. Диван в твоем распоряжении. За руль с такими чертями в башке не садись. Такси в помощь. С охраной и реанимацией я договорюсь… Но, Сань… Так нельзя.       Орлов отвел глаза. Он и сам знал, что нельзя. Знал, что беспокоит Авдеева. Знал, что приближающиеся новогодние праздники снова столкнут их в подобном разговоре. И, несмотря на болезненность таких бесед, был как ни странно, благодарен. Одним «спасибо» не передать, как он ценит то, что делается во имя дружбы с его отцом… Дружбы с человеком, которого уже нет.       Декабрь пролетел незаметно. Дни вообще скользили в сознании, не запоминаясь. Как в той шутке, обошедшей весь инет, описывающей день среднестатистического человека названиями брендов. Его день состоял из пары десятков глаголов. Проснулся, отжался, побрился, помылся, позавтракал, доехал до офиса, оттрубил восемь часов, поехал в больницу… там пока сил хватит, добрался до дому, поужинал, заснул. Разнообразие вносили дни, когда приходилось заехать в магазин за продуктами или когда пересекался в больнице с Авдеевым. Тот слов на ветер не бросал: снабдил ключом, договорился с охраной и взял с Алекса слово, что, когда совсем тошно, тот остается ночевать на его диване. И да, он оставался.       Очень спасала работа. После известия об аварии Орлов взял сначала за свой счет и улетел домой, а через пару дней позвонил и попросил расчет. И неожиданно получил встречное предложение перевестись в Питерскую дочку, правда с потерей в должности. Но Орлову было все равно, он был благодарен и за это. Через пару недель наедине с собой и не приходящим в себя братом, Алекс вышел «из отпуска» сразу на новое место службы и выдохнул. Он уставал, как черт мотаясь между братом и офисом, стараясь бывать в родительской квартире, как можно меньше. И, наверное, это его и спасало…       В новогодний вечер Иван Евгеньевич был верен себе. Узрев Алекса в костюме Деда Мороза на пороге своего кабинета, молчал долго. И прежде чем все же выразил свое отношение к виду гостя, Орлов не выдержал и мрачно съязвил:       – Психушку не вызывайте. Я в своем уме. Это просто традиция.       – По традиции индусы баб сжигали или закапывали вместе с мертвецом.       – Иван Евгеньевич, я в самом деле в норме. Трезв и адекватен.       – Лучше бы ты был пьян! – мрачно бухнул Авдеев.       – Не берет! – почти радостно поделился горем Алекс. – Может девяносто шести процентного спирта достанете?       – Спирта нет, Сань. Есть коньяк. В тумбочке, руку протяни… Если сам не будешь, мне плесни. Где собираешься праздник встречать?       Щедро отлив янтарной жидкости в тяжелый стакан, Алекс толкнул его Ивану Евгеньевичу:       – Здесь, с Артемом.       – Твою ж… – выдохнул Авдеев. – Сань, езжай к друзьям.       Орлов поморщился. Друзей он видел последний раз до отъезда в Москву, года полтора назад, когда в карьерном альпинизме рванул в столицу из родного Питера. Кроме того, он не говорил им о произошедшем и своем нынешнем эрзац-существовании. И было бы большой подлостью явиться к ним под елочку с такой мрачной рожей.       – Ясно. Тогда давай к нам. Лена будет рада.       Елена Федоровна – жена Авдеева наверняка будет счастлива. Будет кого кормить всю ночь. Вот только им точно не стоило портить праздник. Тем более, что объяснять ничего не надо.       – У нас традиция, – глухо сказал Алекс. – Новый год я встречаю с братом.       А после долгих безуспешных уговоров неугомонный Иван Евгеньевич все же притащил ему «девицу». И Орлов пожалел, что алкоголь его не берет. А то нажрался бы, и им побрезговали.       По стечению всех сволочных обстоятельств девицей оказалась именно она – девочка-ромашка. Наверное, она все-таки была хорошим человеком, раз оказалась в этот вечер в больнице в видавшем виды костюме Снегурочки с мешком благотворительных подарков для детей, а не в какой-нибудь развеселой кобелиной компании, где этот детский сказочный персонаж вызывал более чем пошлые взрослые фантазии.       Орлов даже вспомнил ее имя – Ольга Реутова.       Он видел, как напряглись ее плечи, и какой недовольный взгляд кинула она в его сторону, когда Авдеев привел девушку в свой кабинет и чуть ли не насильно всучил дожидающемуся его там Алексу. И Орлов не стал отказываться, понимая, что Иван Евгеневич уговаривая может открыть Снегурочке Ольге слишком многое из того, что он скрывает. Например, какого черта он сидит в кресле третьего начмеда детской больницы в костюме Деда Мороза. Да и в некотором смысле задолжал он ей. Тот дурацкий разговор в коридоре офиса почему-то нет-нет да и всплывал в голове. Зацепился в памяти каким-то чувством, чудом пробившимся сквозь его эмоциональное отупение.       Пусть эта помощь будет извинением за его хамство.       Где Снегурочка Оля потеряла своего Дедушку, Орлов даже спрашивать не хотел. Он желал только быстрее отстреляться и спуститься в реанимацию к брату.       Эту ночь года Алекс всегда проводил с семьей. Уже, кажется, очень давно он пообещал четырехлетнему братишке, для которого вырядился в карнавальный костюм, что каждый год в этот праздник будет рядом. Тёмка тогда узнал его. Но сообщил об этом тайно, на ухо, добавив, что никому не скажет, что его брат – Дед Мороз… И с тех пор, в этот праздник Орлов всегда возвращался в родительский дом, где пахло елкой, пирогами, оливье и чем-то еще необъяснимым, но радостным. В эту ночь он надевал сшитый на заказ под его метр девяносто костюм Деда Мороза, дарил подарки, рвал хлопушки и петарды, запускал фейерверки, маялся новогодней дурью и шутил над Тёмкой… Тот уже давно знал, что Дед Мороз просто персонаж, но все же, иногда проскакивала какая-то наивность в его словах, рассуждениях и домыслах о работе брата, и Орлов знал, что ради этой ночи приедет даже с другого конца мира.       В эту ночь… Но не в этот раз… В этот раз это была самая страшная ночь года.       Все, что ему осталось, это надеть костюм Деда Мороза и придти в реанимацию еще раз. Он не верил в чудо. Просто он обещал. И, наверное, согласился на эту аферу со Снегурочкой хотя бы ради того, чтобы эта ночь побыстрее закончилась.       Надо было извиниться сразу. Уж очень натурально она обижалась на него, отворачиваясь и пряча глаза. Фырчала, как рассерженная кошка, на которую брызгают водой. Орлов уже знал, что из-за его слов в офисе получилась почти травля, обыкновенная такая, когда всем смешно, а одному больно. Такой бесячий эльфинг, когда каждый вносит свои добрые пять копеек. «Гайка без Чипа и Дэйла спешит спасать мир. А где Чип и Дэйл? Вот их, если найдет, она и будет спасать!». Глупые, детские шутки, но направленные на одного человека. Рано или поздно они пробивают любую броню и ранят больнее, потому что обматерив за добрую шутку, понят не будешь, а волна все равно не остановится. Но он уже ничего не мог изменить. Да и желания не было перетягивать все на себя, ему и без этого хватало. Девочка сама виновата – попала в рамки выбранного по жизни образа – Снегурочка не огрызается. Была бы как все, самой же было проще.       Всю дорогу до комнаты отдыха, где планировалась встреча с детьми, торопливо пересказывая скучный сценарий, девушка упорно именовала его по имени-отчеству, все время перевирая последнее. Что это было – маленькая месть или волнение – он не знал, но, попросив называть по имени, опуская отчество, добился только яростного румянца.       Ольга взглянула ему в лицо впервые, когда начался детский праздник, и у него неожиданно потеплело на душе. Зачарованный взгляд ее синих глаз заставил на секунду поверить, будто это к ней пришел Дед Мороз и его очень ждали... Потом девушка встряхнулась и включилась в роль.       Она в самом деле оказалась отличной Снегурочкой – улыбчивой, нежной, с тихим звенящим смехом. Ольга искренне радовалась детям, и они, чувствуя это, льнули к ней, стремясь обнять. И Алекс не отказал себе в удовольствии ее смутить, заставляя предъявить крошечную ножку – неужели в Детском мире обувь покупает?! – и нахваливая ее умение водить хоровод. Она доверчиво позволяла себя крутить за хрупкие плечи, безропотно присаживалась на его колено и смущенно улыбалась.       Какая же ты маленькая, Снегурочка Оля.       Орлов уже раздал все конфеты в палатах для неходячих, изъятые под ворчание Ивана Евгеньевича из начмедовских запасов, когда почувствовал, что ее очарованность прошла, и она пытливо за ним наблюдает. Поздно он понял, что девушка рассмотрела в нем больше, чем он хотел. Во взгляде было слишком много вопросов, и она уже абсолютно точно не верит, что Александр Орлов – а он знал, что о нем ходят такие слухи, всего лишь равнодушный карьерист. Сто процентов она не удержится и поделится событиями этого вечера в офисе. И, наверное, поэтому Орлов так холодно и резко попрощался, желая обидеть и разорвать нечаянную связь.       Он еще отметил ее растерянность, когда с облегчением развернулся и ушел по темному коридору. Говорить не хотелось. Слишком много воспоминаний всколыхнул этот праздник.       Реанимация встретила убивающим надежду запахом и застарелым страхом.       Алекс снова и снова приходил к Артему. Он говорил, читал, рассказывал... И только сегодня молчал. Молчал. Сегодня Орлов особенно отчетливо понял, что шансов нет. Может быть, благодаря полной жизни Снегурочке, а может детям и их жажде радости... От бессилия хотелось выть. И он почти заскулил от тоскливой пустоты, заменившей истаявшую надежду, когда внезапно понял, что не один.       Было почти одиннадцать часов вечера. Новогодняя ночь. Персонал тихо, но радостно готовился отметить единственный сказочный праздник в жизни взрослого человека, за ожидание которого никому не было стыдно. Привести людей в палату мог только сигнал аппаратов об остановке дыхания или сердца. Тем более поэтому Алекс не ожидал увидеть ее.       С тяжелым немым изумлением он смотрел, как Ольга, милая девочка, не знающая насколько может быть жестока и уродлива жизнь, такая неуместная здесь в своем мишурном праздничном костюме, коснулась руки Тёмки и склонилась вперед. Бледное, ни капли румянца, лицо грубо оттенили синюшные огни приборов.       – Ты возвращайся, ладно?.. – едва слышно дрожащим голосом прошептала она и что-то вложила в безвольные пальцы его братишки.       Когда она взглянула на него, лицо ее блестело. Это были настоящие слезы. Без прикрас и кокетства. Они не висели театрально на ресницах, нет… Они текли. Текли по бледным щекам.       И глаза больше не были ясными. Темные, горюющие... вот какие они были.       Как он сразу не сообразил, что Ольга оставила вещи в кабинете Авдеева, который так галантно предложил ей свои хоромы. Вот никак Алекс не ожидал от старого друга отца таких отчаянных решений. Все ему неймется…       Всю дорогу до кабинета девушка молчала, шмыгала носом и, не вырывая руки, семенила следом. Орлов и сам не понял, зачем ухватил ее маленькую ладошку в свою клешню и потащил, словно она сопротивлялась.       И только когда разжал пальцы, добравшись до кабинета Авдеева, Ольга сбивчиво заговорила.       Орлов толком не слушал ее оправданий. Ему понятно было одно. Она жалела не его. Она жалела брата. Перед ним ей было стыдно, и она никак не хотела навязываться, просто хотела домой и… Ольга замолчала, только когда он залпом выпил коньяк, который уже давно не пьянил, и, снова налив, предложил ей.       Алекс видел, как она глотнула алкоголь. Без попытки тоста, как за упокой, не морщась, словно прислушиваясь к чему-то глубоко внутри себя. И вдруг ойкнула, и задышала ртом, разомкнув заалевшие губы.       Знала она. Он ошибся. Знала Ольга, что такое горе. Знала и молчала. Понимала, что говорить нельзя. Бессмысленно. Бесполезно. Преступно.       И пока она что-то суетливо искала в карманах сарафана, Орлов рассматривал ее. Тонкие пальцы, горько поджатые губы, бледное, усталое лицо. Она откровенно была раздавлена увиденным, и он впервые почувствовал, что может просто молчать в чьем-то присутствии. Ничего не объясняя. Не озвучивая подробности… Без слов она разделила с ним горе. Она поняла про него слишком многое и теперь только безмолвно смотрела. И он ей был благодарен за эту скорбную тишину, в которой, как оказалось, нуждался больше чем в словах.       Алекс вызвал Ольге такси, называя продиктованный глухо адрес. А потом молча ел запасенные ею бутерброды и не чувствовал их вкуса, как не чувствовал вкуса и расслабленности от выпитого коньяка. Стаканов, кстати, был целый набор, но он почему-то снова налил ей в свой. А девушка безропотно приняла его. И это ему тоже понравилось.       Она была старше, чем показалось ему при первой встрече. Орлов так привык к маскам, ролям и выдуманным образам, что не сразу разглядел, что за лубочной картинкой пряталось одиночество... Как точно у него тогда вырвалось: «Кого вы сегодня спасаете?» Что это? Желание, чтобы кто-то спас ее в ответ?.. Что случилось у нее? Что гнало в праздничную ночь к людям?       Он смотрел на нее и ловил несмелые пытливые взгляды.       Она явно была смущена. Явно была ошеломлена и смотрела так внимательно, словно впервые видела. Словно чувствовала, что сегодня можно, можно смотреть, и глаз он отводить не будет. Потому что прятать больше нечего. Сейчас перед ней он чувствовал себя голым…       Когда Ольга облизала губы, Алекс не выдержал и опустил взгляд. И тут же вскинул глаза снова.       Неосознанное движение не было приглашением к действию. Но он почувствовал, как потяжелело в голове и желание плеснуло в низу живота. Наверное, впервые за последнее время так одуряюще. Напоминая, что он живой, и у него есть еще другие потребности, кроме как есть и спать. Прав был Иван Евгеньевич, прав… Убеждая себя, что делает это лишь за тем, чтобы стереть с девичьих губ прилипший листок укропа, который так и приманивал его, Орлов протянул руку и вдруг ощутил неожиданно потрясшее чувство. Будто дотронулся до красивой куклы, а она оказалась живой, и ее дыхание обожгло пальцы!       И встретил взгляд Ольги. Взгляд не девочки, взгляд женщины, которая знает, что сейчас произойдет, словно это мгновение они уже пережили сотни раз. И от этого потемнело в глазах, и от возбуждения стало больно дышать. Его выдержки хватило ровно на секунду…       Неожиданно даже для самого себя он потянулся и одним рывком сгреб ее всю – покорную, легкую – мгновенно пьянея от прикосновения, от запаха ее таких знакомых духов, как уже давно не терял голову от алкоголя… Стиснул, обводя единым движением плечи, спину, сжав пальцами упругие ягодицы. Его тело бурно откликнулось, торопясь с фрикциями, едва ее бедра коснулись паха, что могло бы испугать, оттолкнуть другую... Но Ольга лишь подалась навстречу, прогнувшись в талии, позволяя жадным рукам нырнуть под одежду, и обхватила его лицо в ладони, словно направляя слепца....       Он кажется рычал, вжимаясь бедрами, целуя ее ненасытно, коротко, глубоко, впиваясь в губы, зарываясь пальцами в волосы... Он тянул ее за рассыпающуюся косу, заставляя откидывать голову, чтобы прижаться ртом к шее, укусить за мочку, вырывая стон, и что-то шептал… Орлов совершенно забыл, как освободился от одежды, лишь помнил, как срывал зубами кружево на лифчике Ольги, пытаясь сквозь него ухватить, втянуть губами сосок, а руки были чем-то заняты… словно связаны. И он слепо рвался, пока не смог спустить бюстгальтер на талию и сжать грудь, пройтись пальцами по шее и коснуться теплой влаги рта, и нырнуть вниз… протискивая руку между подрагивающими животами по гладкой коже лобка к маленькой скользкой горошине. Наградой ему был жалкий всхлип, бурный рывок и укус за губу…       Рассмеявшись, он успел только рвано выдохнуть, когда Ольга обхватила его член рукой и огладила, покатав кожу по головке. Не он брал крепость штурмом… она сдавала.       Сердце грохотало в груди, когда с коротким «ах», она опустилась на него, напрягаясь на мгновение, как вытянутая струна, качнулась и с пониманием улыбнулась его нетерпению, словно даже в этот миг зная о нем слишком много… Без тени сомнений и неловкости льнула к его рукам, его губам, выгибаясь, и содрогалась от прикосновений. Маленькая девочка Оля с темными омутами глаз и беззащитной дрожащей улыбкой... Она зарывалась пальцами в его волосы, притягивая голову к себе, прижимая к совершенной груди, и тяжело дышала… И он чувствовал, как с каждым необузданным подбрасывающим движением его бедер, каждым толчком, дыхание срывается с ее губ звучным выдохом… и он ловил его, пил, как живительный напиток.       В голове шумело, и его еще потряхивало от возбуждения, когда с настойчивостью соседского шуруповерта в мозг впился какой-то звук. Орлов был так погружен в ощущение девичьего тела все еще сжимающего его член, в биение чужого сердца, так заполошно колотящегося под его ладонями... Он ощущал гладкость кожи, вдыхал запах… чувствовал нежность девичьих рук. Алекс даже под пытками не смог бы сказать, что прошептала ему Оля, целуя и гладя его лицо. Впервые за последнее время что-то отличное от горечи царило внутри, и ему хотелось продлить эти минуты как можно дольше.       Реальность обрушилась на него, когда Ольга вдруг ускользнула, скатилась с его коленей, и в уши ворвался грохот, пение телефона и голос дежурного санитара. Он чуть не распахнул дверь как был, с еще не опавшим стояком. Едва додумался натянуть штаны. Выпихнув парня за дверь, чтобы тот не глазел на девушку, он второй раз за вечер пережил странное ощущение оглушения. Услышанное заставило Орлова рвануть в реанимацию. И только там, после того как он банально разрыдался, встретив осмысленный взгляд брата, и его, чтобы не мешал, выставили в коридор, Алекс понял, что приперся босиком в шубе и карнавальных штанах на голое тело, и ничего не сказал Ольге. Ни спасибо. Ни прости… Не взял номер телефона. Не поговорил. Он впервые пожалел, что они молчали.       Но эти сожаления тонули в ошеломлении общих событий.       Орлов привычно вышел из больницы через приемный покой.       Серело небо.       Царила странная нереальная тишина. Еще от отца он слышал, что в новогоднюю ночь с тридцать первого декабря на первое в больницу поступали только экстренные больные. Остальные словно жили в иной реальности: Новый год, пусть весь мир подождет! Конечно, была оборотная сторона медали. Все, кто перетерпел, переждал или перепил, начинали поступать второго января. Детских больниц это разумеется касалось в меньшей степени, но все же… Непривычно свободное от людей и машин пространство за пандусом оставляло странное ощущение апокалипсиса.       Запахнув на груди шубу Деда Мороза, натянутую на осенний тонкий пуховик, Орлов засунул руки в карманы и запрокинул голову, подставляя лицо свежему ветру. Было слишком тепло для зимы. И наконец-то пошел снег.       Внутри было радостно и пусто. Словно с него сняли тяжелый груз, и можно было расправить плечи и вздохнуть полной грудью. И сердце больше так не болело.       Вчера Иван Евгеньевич не зря просил просто уйти из больницы. И Олю привел, как последний шанс отвлечь его от бесконечно повторяющейся череды дней, так как знал, что эта ночь будет страшнее других. Этой ночью умирала надежда. Но для него этой ночью она родилась.       Фактически его выгнали. Он мешал. До сих пор он был навязчивым приведением, приходящим каждый вечер. А теперь мешал. Артему нужно было учиться дышать, смотреть, двигаться… И первые дни будут очень тяжелыми. А сейчас он заснул. Заснул по-настоящему. И его, Орлова, выгнали. Отдыхать. Набираться сил.       На удивление голова была абсолютно ясная, несмотря на то, что он не спал уже вторые сутки. Алекс стоял на улице и смотрел, как падает снег. И, закрыв глаза, чувствовал, как снежинки касались лица – нежно-нежно... Как последний поцелуй Снегурочки... Он до сих пор ощущал вкус ее губ.       Кроме него, Оля первая заговорила с Тёмкой так, словно он слышал ее. Словно он просто спал... И вложила в его руку конфету… Господи!.. Шоколадную конфету, которая растаяла!.. И, может быть, именно поэтому его брат пришел в себя… Впору поверить в чудеса и Бога.       Сев в машину, одиноко мерзнувшую на парковке больницы, Алекс еще какое-то время просто пялился на лобовое стекло, которое беззвучно покрывалось снегом. А потом ввел в навигатор адрес, с ночи вертящийся на языке.       Энергетиков, шесть. Пятый подъезд...       Когда Орлов припарковался, вышел из машины и окинул взглядом двор двенадцатиэтажного дома, то неожиданно подумал, что не знает номера ее квартиры. Только адрес. И с иронией представил, как будет стучаться в каждую дверь и искать свою Снегурочку. А найдя… Что он скажет, когда увидит ее?       – Прикурить не найдется?       Орлов вдруг понял, что сидит на детских качелях, а перед ним стоит широкоплечий мужик и внимательно на него смотрит. Ну, конечно! Детская площадка! Не хватало еще пьяного Деда Мороза на ней.       – Не курю, – хрипло ответил Алекс, твердо взглянув мужику в глаза.       Тот ничуть неразочарованно кивнул и, засунув руки в карманы, тяжеловато пошагал в сторону универсама, несмотря на первое число, призывно светящегося в снежной круговерти.       Он никогда не был склонен к отношениям, рассчитанным на один вечер. Напились, потрахались, разбежались... Ничего кроме неловкости это не приносило. Редкая девица не планировала продолжения, а усилия, потраченные на игнор, лишь раздражали. Ольга Реутова совсем не была похожа на тот тип девушек, которые предпочитали одноразовые развлечения. Что же ее, такую, толкнуло в его объятия? Не жалость, не любопытство, не игра в жизнь… Или… или это он воспользовался ею? Он же ее коньяком поил! Дурак! На душе стало муторно. Он не хотел, чтобы все так закончилось – не начинаясь…       Она слишком понравилась ему, эта девочка Оля. Еще тогда понравилась, когда с невыразимым укором смотрела на него большими синими глазами. Как она ответила ему?       Вообще-то, я по другому вопросу. Но мне больше нравятся панды. Они учат нас не бояться быть смешными.       После сегодняшней ночи он готов быть смешным.       Орлов еще хмуро раздумывал, кому можно позвонить, чтобы узнать ее телефон или номер квартиры, когда дверь парадной, поглотившая давешнего мужика с покупками, в который раз распахнулась, и он вздрогнул.       Она сбежала с крыльца, запахивая на груди ворот бледно-голубого пуховика с трогательными рукавичками, пристегнутым к рукавам, не сознавая, что сейчас как никогда похожа на Снегурочку. Девушка торопливо пошла прямо к нему, оставляя на белом полотне снега дорожку маленьких следов. И Орлов невольно улыбнулся, вспомнив крошечную ножку, которую она так смущенно показывала.       Поднявшись с качелей и успев сделать несколько шагов навстречу, Алекс понял, что ни фига не готов и не знает, что сказать. Он просто молча смотрел в взволнованное девичье лицо и чувствовал себя дураком.       Холод касался ее щек, заставляя их цвести румянцем. Снежинки, целуя, путались в рассыпавшихся по плечам волосах, а он вдруг вспомнил, какие они на ощупь. И в голове зашумело.       – Что случилось? – выпалила Оля, заглянув ему в глаза. Орлов видел, что у нее было множество вопросов, но почему-то именно этот, тревожный, вырвался первым. И так много сказал о ней.       – Все хорошо, – прошептал он хрипло.       Алекс вдруг увидел, как болезненно дрогнуло ее лицо и испугался, что она убежит. И шагнул к ней, чтобы удержать. Но Оля неожиданно сама подалась вперед и уткнулась Орлову в грудь, вцепившись в шубу Деда Мороза, а ему оставалось лишь обнять за плечи, что он с готовностью и сделал.       Внутри все скрутилось в тугой узел, и Алекс убежденно выдохнул в ее макушку:       – Теперь все хорошо!..       Но она лишь крепче вцепилась в многострадальный воротник.       – Тёмка пришел в себя. А меня отправили домой. Я мешаю… – Орлов даже улыбнулся тому, с каким недоумением прозвучал его голос. И спросил самое важное: – Прогонишь?       Он еще сам до конца не понял, но почему-то ему было очень важно, чтобы она позволила остаться. Тут было все сразу: и желание разделить радость, и не отпускать, и просто вот так стоять и держать ее в объятиях. Больше всего он боялся, что она попросит его забыть произошедшее… Скажет, что это была ошибка. И ему придется научиться находиться с ней рядом, говорить, смотреть и пытаться не вспоминать, какие на вкус ее поцелуи… А сейчас, в этот самый момент, он понял, что это решительно невозможно. Он точно не забудет.       Медленно подняв голову, Оля несмело взглянула ему в лицо. Знала бы она, какие муки он пережил, ожидая ответа.       – Нет. Не прогоню…       И смущенно улыбнулась. И посмотрела прямо в глаза. Как ночью. Очень внимательно и будто с удивлением. Он обхватил ее лицо замерзшими ладонями, путаясь в непокорных волосах, чувствуя, как его повело лишь от одного прикосновения. Ему так хотелось смять ее губы, как прошедшей ночью, требовательно, жадно, но, боясь испугать, Орлов лишь осторожно тронул приоткрытые губы, делясь дыханием… И только после того, как ее руки взмыли вверх, обнимая его за плечи, наконец поцеловал так, как хотелось.       Оля тянула его домой, боялась, что он замерз. И при этом стеснялась знакомить с отцом, с которым жила, чтобы он не подумал, будто она торопит события. Орлов соглашался. Кивал. Гладил ее лицо и тихо смеялся ее смущению…       Было странно. И словно не с ним. Но какое-то чувство словно нашептывало ему – все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Ему просто хотелось, чтобы этот день не кончался. Чтобы Оля смотрела на него вот так, стыдливо и радостно, чтобы улыбалась зацелованными губами, а где-то там спал Артем.       Просто спал. Чтобы наутро проснуться.       Оля, жутко стесняясь, привела его домой. И только там Алекс понял, что в самом деле замерз, как цуцык.       На отсутствие Ольгиного отца и записку: «Приду поздно!» тело мгновенно отреагировало, сразу предложив способ экстренного согрева и подляну в виде стояка. Его потряхивало от возбуждения и близости Ольги, а та с абсолютно наивным видом укутала его в плед и пыталась отпаивать чаем с бальзамом. И Орлов, боясь испугать девушку своим напором, покорно пил горячительный напиток. Страдая, следил за ней глазами и обнимался с пледом, тогда как от внутреннего жара плавились мозги и волосы вставали дыбом.       А Ольга рассказывала про мать, как та болела долгие годы, борясь с раком, про отца, который растил ее в одиночку. Хлопотала рядом, подливая кипяток, и заглядывала ему в лицо, а он слушал, кивал, прикрывая глаза, чтобы не видеть, как сползла бретелька майки с ее плеча.       Собраться с мыслями и прийти в себя никак не получалось. Он тоскливо смотрел, как качается свободная от лифчика грудь под тонкой тканью, на мгновения прорисовывая горошины сосков, и вздыхал, не в состоянии думать о чем-то другом, словно какой-то ебарь-террорист, мечтая, как дотронется до этого богатства. Но не сегодня. Точно не сегодня… Изо всех сил Алекс старался сосредоточится на ее словах и с иронией думал о том, что если бы эта милая девочка знала о его чаяньях, то выставила бы за дверь. Только бы Оля не заметила, как его кроет, а то решит, что он только за этим приперся! Хотя по сути, главное, чтобы она была рядом, и хрупкое равновесие, вдруг появившееся в жизни, не нарушилось и не перевернулось, снова загоняя его во тьму.       Как она догадалась, он не понял.       Просто Оля вдруг отобрала у него кружку с ароматным питьем и, присев на колени, решительно погладила небритую щеку, а в следующий миг он уже нависал над ней, прижимая всем телом к дивану. Ему бы остановиться, отдышаться, мозги включить… Но как?! Если тебя так целуют, так оплетают тонкими руками… В ее глазах был морок. На губах сладость бальзама, который она увлеченно сцеловывала с его губ. Она льнула к его рукам. Она выгибалась от его прикосновений и закидывала на него ноги… Она выдыхала его имя, и Орлов окончательно потерял голову. Сминая, сжимая, вдавливая в себя, он ворвался в ее тело со всей сдерживаемой жадностью, забывая, что хотел быть нежным и чутким, распалить в ней желание, раскалить… и вообще не сегодня! А он, идиот!..       Что он там хотел показать? Как она ему нужна и как он ее… э… уважает? А в результате очнулся без сил, дыша, как марафонец, уткнувшись лицом в упругую грудь, а перед глазами маячил вожделенный сосок. Молодец!       Ну, разве что Ольга улыбалась… Умиротворенно улыбалась и ластилась к нему…       Окончательно помрачнел Алекс после того, когда понял, что опять, как последний мудак, не вспомнил о защите. Он даже не попытался выйти из нее, когда кончал…       Не отрывая головы от девичьей груди, Орлов глубоко вздохнул и признался ей куда-то в живот:       – Оля, я мудак.       – М-м-м-м…       – Я кончил в тебя. И даже не спросил, предохраняешься ли ты...       – Угу-м-м-м…       – Оль!..       – Не сбивай, я считаю…       – Что считаешь?       – М-м-м-м…       – Оль! Я чист…       Она наконец выпростала из–под него ногу и вздохнула:       – Молодец.       «Еще какой молодец!» – со злостью подумал Орлов, оторвал голову от Ольгиной груди и взглянул ей в лицо. Зацелованная, растрепанная, со следами от его пальцев и щетины на бледной коже, она что-то задумчиво рассматривала на потолке.       – Прости меня… Давай я в аптеку сбегаю. Что там надо? Таблеток каких-то?..       – Я не знаю точно. Если я правильно посчитала, сегодня безопасный день, – она вздохнула. – Ты меня тоже прости... Надо было предупредить. Просто я впервые обо всем забыла…       – И я голову потерял, – Орлов сел и с силой потер лицо. – Оль, я не исчезну. Тебе меня еще выгонять придется. Так что, если вдруг…       Договорить она не дала, гибкой кошкой скользнув следом, и устроилась на его коленях. Погладила по щеке. Алекс уткнулся лицом в ее плечо, почувствовав, как заинтересовано встрепенулось внизу под девичьей попкой, и застонал:       – Оля-я-я…       Не давая себе права на новую ошибку, он подхватил девушку на руки и понес мыться. С трудом оторвавшись от ее губ и податливого тела, поставил в ванную и задернул штору. И не в силах уйти, прислонился к двери, глядя на причудливо преображенное полупрозрачной преградой женское тело. Пока Ольга тщательно намывалась, Орлов сидел на краю ванной, чувствуя через липнущую к спине занавеску, как бьют по плечам упругие струи, и думал. Думал, как же так случилось, что девушка, которую он вчера еще, казалось, совсем не знал, так много для него значит сегодня.       Потом он таскался за ней следом, как виноватый кот, зевая и моргая осоловевшими глазами, пока Ольга мыла посуду и что-то готовила. И несмотря на решение ехать домой в звенящую пустотой родительскую квартиру, чтобы с утра сразу выдвинуться в больницу, Орлов в итоге уснул на многострадальном диване в гостиной.       Явным бонусом этого было то, что проснулся он с Олей, зарывшись носом в ее волосы и упираясь утренней эрекцией в сладкую девичью попку. Он еще какое-то время блаженствовал, оттягивая момент встречи с тем, кто, тяжело вздыхая, хозяйничал на кухне, тихо громыхая посудой и распространяя на всю квартиру запах кофе. Ох, как Орлов порадовался, что заснул одетым. Не хотелось начинать знакомство с Олиным отцом с такого конфуза. Так недолго и в самом деле получить по морде. Тем более есть за что.       И он лежал, прижимаясь к Ольге всем телом, переплетя пальцы, и вдыхал запах настоящей елки, что стояла в углу комнаты и задумчиво мерцала огоньками и отражающими свет игрушками.       Выпутавшись из девичьих объятий, Орлов аккуратно выполз с дивана и, любовно укрыв раскрасневшуюся во сне Ольгу, решительно шагнул в облитую светом кухню.       Его тут же окинул непонятным взглядом знакомый мужик, что давеча просил прикурить.       – Ну, здравствуй, Дед Мороз. Я тебе кофе налил.       Алекс кивнул и хмыкнул. Это намек, чтобы выметался или жест перемирия?       Оценить намерения хозяина он не успел, так как в кухню влетела смущенная Ольга. Заглянув каждому в лицо, девушка взволнованно заметалась от холодильника к плите.       – Яичница? Каша?       Отец поймал ее и погладил по плечу.       – Все в порядке, милая. Я уже поел. Корми своего Деда Мороза.       Она вся порозовела и чмокнула отца в щеку.       – Александр. – Представился Орлов.       Еще раз окинув его взглядом, хозяин протянул руку и назвался:       – Николай Иванович.       За все январские праздники первое число было самым спокойным. Он провел его у Оли и с Олей. А дальше началась свистопляска.       Врачи, лекарства, реабилитационная клиника, снова врачи, больница, старые связи, деньги… Ой, не в те даты вороги нападали на нашу страну. Вот новогодние праздники парализовали всех и вся. Можно было бы маршем страну пройти, и никто пальцем бы не пошевелил. Заставить кого-нибудь приподнять зад в свой законный выходной было равносильно подвигу, и только с помощью Авдеева Алексу все же удалось вытащить к Артему хорошего невролога и реабилитолога. Банки толком не работали, денежные переводы висели, документы и справки не собирались. Хорошо хоть у него были Ольга и Артем. Брат медленно, но упрямо цеплялся за реальность и уже начал сам есть. А Ольга… Ольга… Господи, ну почему он тогда в коридоре, когда она втирала ему про панд, просто не утащил ее к себе в берлогу?! Как он вообще жил без нее?!       Больше всего Орлов боялся просыпаться один. Несколько секунд обливаясь холодным потом, он пытался осмыслить, понять – не приснилось ли ему... Хватался за телефон, где с экрана ему улыбалась Ольга и с облегчением открывал WhatsApp... Писал: «Привет!» и тут же получал в ответ смайлик, приветствие, а если повезет, то более или менее целомудренное фото смущенной со сна Оли...       С этого начинался день. А дальше, как по накатанной – ехал в больницу, висел на телефоне, пытаясь записать Тёмку на консультации или выслушивал о своей торопливости от Авдеева, дозванивался до знакомых отца, которых можно было подключить к решению проблемы. Искал деньги – счета родителей были не доступны, своих средств на лечение не хватало, и он выставил на продажу квартиру в Москве, за которую только успел рассчитаться. Артем все больше спал, но когда приходил в себя, были короткие выматывающие разговоры. Состояние его было стабильно, но все равно, заходя в реанимацию, в которой все еще пребывал брат, Орлов трусливо медлил.       А вечером, пока хватало сил, говорил с Олей.       «Спокойной ночи». Это было обязательным. Без этого он не мог спать.       Четвертого Орлову удалось заманить Ольгу на свидание – ужин с прилагаемым к нему завтраком. Он честно пытался сделать его особенным: заказал столик в ресторане, погуглил, где можно погулять и пофоткаться, скачал пару новых комедий, купил цветы. Но после целого дня в больнице, в буквальном смысле вымоленной консультации невролога и перипетий с переводом Тёмки на неврологическое отделение, он еще на подъезде к дому девушки чувствовал себя уставшим донельзя. Перенести свидание ему даже в голову не приходило. Ольга и так переживала первый опыт болезненно – целый день не знала под каким соусом сообщить отцу, что не придет ночевать.       После ужина и прогулки по украшенному новогоднему городу, они завалились на диван, и Оля, уютно устроившись у него под боком, выбирала фильм. А у Орлова, которого разморили тепло, еда и ласка, вдруг мелькнула подленькая мыслишка, что он опозорится и заснет прямо во время секса. Но опасения его были совершенно напрасны, потому что заснул он в самом начале фильма. И в итоге проснулся посреди ночи на диване, обнимая девушку, как в детстве плюшевую игрушку. Разве что слюни не пускал.       Осознав насколько облажался, Алекс едва не взвыл. Он аккуратно перенес спящую Ольгу на постель и подвис на пару секунд, решая раздевать ее или нет. Потом плюнул. Даже если он не все рассмотрел в предыдущие разы, то уж точно потрогал все самое стратегическое. Стянуть джинсы и футболку не составило никакого труда. А вот дальше его ждал сюрприз в виде голубого бюстика и крошечных трусиков, которые ну как бы совсем ничего не скрывали, отчего во рту прибавилось слюны, а боксеры основательно затопорщились. В итоге Орлов так увлеченно снимал эти атрибуты одежды, что разбудил Олю. Ну и, собственно, пришлось доказывать, что не дурак, за что Алекс принялся с особым вдохновением.       Он никуда не торопился, он смаковал. Каждый вздох, каждый стон и всхлип. В эту ночь ему удалось быть и нежным, и чутким, и никуда не спешить, не боясь, что прервут, отнимут, отвлекут или услышат...       Алекс не помнил, когда они заснули. А проснувшись, с улыбкой осознал, что как-то очень правильно прижимает к себе спящую Ольгу. Он ласково сжал одну руку на холмике груди, а другой скользнул по животу вниз, погрузив пальцы в горячие складочки. Девичье тело послушно потянулось, выгибаясь, и потерлось попкой о его приветствующий утро член. И с Ольгиных губ хрипло сорвалось, как контрольный в голову:       – Са-а-а-ш…       «Конец тебе, Орлов!» – успел подумать он.       Самое страшное, несмотря на то, что оба – и отец, и мать, были врачами, Орлов понимал едва ли половину того, что ему говорят. Он мрачно смотрел на собеседника, который зачастую без просьб принимался разжевывать информацию. И если Алекс раньше догадывался, что будет трудно, то сейчас у него волосы вставали дыбом. Без Авдеева он бы рехнулся. Как другие умудрялись получить результаты исследований и анализов, и предоставить на консультацию специалистам, к которым была астрономическая очередь, прежде чем пройдут все сроки, он просто не представлял. Конечно, многое решали деньги, но без звонка Ивана Евгеньевича какие-то вещи было просто невозможно сделать.       На данном этапе для Артема требовалось тотальное обследование. Он достаточно быстро прогрессировал в части восстановления двигательной активности, речи и памяти. А дальше, уже на основании проведенных обследований, нужно было определить степень выраженности симптоматики после травмы, оценить возможности восстановления и подобрать индивидуальную комплексную программу лечения.       Алекс так уставал, что к вечеру вваливался домой, закидывал вещи в стирку и заказывал доставку еды, и читал, читал про реабилитацию все, что мог найти. А когда мозг совсем отказывал, он звонил Ольге.       Говорят – беда постучалась в дверь. В его случае беда дверь с ноги распахнула. В первое время после аварии Орлов вообще не мог находиться в родительской квартире. Он не жил здесь почти восемь лет. Его комната преобразилась и уже не была только его, и целый пласт жизни остался в прошлом. И его это не трогало. Но в эти дни он просто не знал куда деться.       Очень помогли Авдеевы. Отец и Иван Евгеньевич дружили со студенчества. Елена Федоровна – высокая ухоженная блондинка с прекрасной осанкой, была ровесницей его матери, но, когда она пришла к нему накануне похорон, Алекс едва ее узнал. Горе не красит. Она с порога спросила: выбрал ли он одежду в, которой похоронят родителей. Он не смог ответить – несколько раз он подходил к шкафу, открывал, слепо пялился и закрывал. Поэтому просто молча пригласил Елену Федоровну войти. Она взяла на себя этот вопрос, а потом… Потом она пришла с просьбой отдать вещи родителей в благотворительный фонд. Алекс не сразу понял, зачем ей это, безропотно вручил вторые ключи и уехал к Артему… И лишь позже, когда перестал натыкаться на личные мелочи, одежду на вешалке в прихожей, зубные щетки в ванной, расчески и обувь… он осознал. Она хотела… нет, не стереть память, не вычеркнуть, а просто дать ему пережить. Дышать стало легче. Но гулкая пустота квартиры не манила домом.       Он фактически приходил, чтобы поесть, переодеться и забыться сном. Кроме закрытой комнаты родителей, Алекс методично и бездумно убирал всю квартиру, словно отбывал повинность. И только после того, как Ольга впервые ночевала у него, Орлов впервые осмотрелся и понял, что не хочет, чтобы Артем приходил домой, как он, ожидая услышать голос мамы или отца. Продать четырехкомнатную квартиру в хорошем доме и районе не составило бы труда, да и в права наследования они с Тёмкой вступали через пару-тройку месяцев. Только вот не хотелось. Оставался ремонт. Артему отдать свою комнату, самому переехать в родительскую, а в освободившуюся поставить тренажер или что там брату понадобиться после выписки.       В тот вечер все случилось спонтанно, когда после пересказа о прошедшем дне, а по сути о маразме и бюрократии госучреждений, которые решительно не хотели работать в праздники, на слова Орлова о том, как он соскучился, Ольга вдруг предложила срочно за ней приехать.       Загвоздка была только в том, что какого-то развлечения, кроме выбранного вместе фильма и еды, у Алекса предложить ни сил, ни времени не было. Разве что себя. Он ещё пытался вспомнить, что в холодильнике есть из продуктов, а руки уже крутили руль, разворачивая машину. В итоге все получилось как-то так... Уж точно не по извечному мужскому плану: девушку гулять-кормить-поить-развлекать-спать.       Ужинали они на кухне котлетами с пюре, прихваченными Ольгой из дома, а до фильма дело даже не дошло, потому что в какой-то момент они просто стали целоваться. Целоваться до головокружения и разбитой посуды, случайно сброшенной со стола. Грохот словно послужил сигналом, потому что, срывая одежду, причем особенно усердствовал в этом Алекс, они просто переместились в комнату.       Убирал погром Орлов уже утром, пока Оля, раскрывшись и сияя аппетитной попкой, сладко спала в его постели, потому что вечером было решительно не до посуды. Собственно, и ночью было не до нее. И под утро... Да и встав спозаранку, собирать битые стекла он полез потому, что боялся, что Ольга, вечно забывающая тапки и бегающая босиком, наступит на осколок. Поэтому, наведя порядок, Орлов забрался обратно в кровать, подкатился под одеяло и улыбнулся, когда на него по-хозяйски забросили ногу и обняли теплыми ладошками за шею.       За пару дней до первой рабочей недели года Ольга озадачила его приглашением за город на дачу к ее друзьям – Верещагиным. Выбор был очевиден. Либо он делит ее с друзьями, либо довольствуется фотками. Заехав с утра к Артему, он забрал Ольгу, в очередной раз удостоившись оценивающего взгляда ее отца. Мало приятного, но неизбежно. Впереди были шашлыки, лыжи, горки, валяние в снегу, баня. И Оля.       Верещагины оказались на редкость комфортными людьми. Его быстро втянули в домашние хлопоты, не давая времени на неловкость или чуждость. И к вечеру ему казалось, что он знает Сашу и Лешку тысячу лет. По большому счету они были очень заняты друг другом – влюбленные люди вообще эгоистичны, но наблюдать за ними не было чем-то сокровенным. Взгляды, прикосновения, мимолетная забота и океан нежности. Его беременная тезка тревожилась о муже, тот в свою очередь беспокоился о ней. В какой-то миг Алекс почувствовал себя ужасно одиноко и был очень благодарен Ольге, которая, словно почувствовав, именно в этот момент прижалась к его боку словно кошка, выпрашивающая ласку, и, коснувшись ладони, переплела пальцы.       На следующий день Орлов умыкнул Ольгу к себе. Что было более чем предсказуемо, учитывая, что им постелили на ночь в проходной комнате, где кроме как целоваться до одури и боли в яйцах ничего не оставалось. Леха Верещагин, посмотрев с утра на охреневшего и злобного Орлова, посочувствовал, впрочем, не скрывая ухмылки:       – Ну, прости, мужик! Знал бы, что Оленёнок теперь не одна, и ей есть чем ночью заняться, я бы полы в гостевой заранее перестелил бы.       Алекс хмыкнул и покосился на веселого хозяина. Верещагин был нормальным парнем со своими айтишными тараканами, обожающим жену и в целом безвредным, но сейчас уж больно хитрым и насмешливым. Историю про зимнюю замену пола он уже слышал накануне - ничего так не меняет реальность, как ремонт, который так трудно закончить, особенно, когда не спешишь.       – А учитывая, что девчонки и на Старый Новый год договорились баню топить, придется тебе еще одну ночь монахом побыть.       – Монахов так не целуют, иначе монастыри позакрывались бы, – усмехнулся Орлов. – Ладно. Давай признавайся, что от меня надо, чтобы получить уединенное койко-место.       Алексей расхохотался и пошел показывать фронт работ. И пока подруги накрывали на стол и разогревали пироги, привезенные Ольгой, мужчины посвятили время физическому труду. По сути все упиралось в таскание тяжестей и в то, что не сделать без дополнительной пары рук. Не даром хозяин говорил, что закончить раз плюнуть.       Позже, когда они сидели на веранде, перебрасываясь ленивыми шутками, Верещагин вдруг серьезно сказал:       – Ты не обижай ее, Сань… Она слишком хороша, чтобы быть транзитной точкой.       Ни собраться с мыслями, ни ответить Орлов не успел, так как за выплывшей на веранду животом вперед Сашей Верещагиной показалась улыбающаяся Оля. Поэтому он просто протянул Алексею руку:       – Договорились.       А потом всю обратную дорогу до больницы и дальше до дома думал.       Еще недавно он, как слепой от боли, жил по инерции. Дом, больница, работа, больница, работа… Вера, не вера, надежда, тишина и пустота. И даже представить не мог, что где-то живет девочка Оля. С которой можно целоваться всю ночь просто потому, что хочется. Просто потому, что мечтал об этом весь вечер, глядя, как она кутается в плед и подбирает под себя ноги, и подсовывает озябшие стопы под его бедро. Просто потому, что невозможно лежать рядом с ней под одним одеялом и не дотрагиваться, невозможно не прикасаться, чувствуя как дрожь пробегает по ее телу, когда он набирается наглости на откровенную ласку… С ней можно целоваться всю ночь просто потому, что в темноте она смелеет, исследуя его тело, и сводит этим с ума.       И теперь ему мало. Мало по-пионерски держаться за ручку и уворовывать Ольгу на пару часов.       В течение дня его очень часто спасало то, что можно было просто позвонить… спросить какой-нибудь бред, а в ответ услышать вопрос: «Очень плохо?» И ответить: «Теперь нет». Несмотря на нехватку времени в эти дни он срывался, приезжал. На полчаса. Час… Между обследованиями или по дороге в другую клинику. Просто посидеть в машине или под взглядом ее отца на диване, только чтобы улучить минутку, пересадить себе на колени и обнять.       Конечно, еще были вечера – созвоны и переписка, переписка, переписка... Вирт был крышесносящим, как обычно онлайн говорилось, шутилось и флиртовалось проще, чем в реале. Но ему было мало.       Мало. Особенно остро это ощущалось, когда он отвез Ольгу домой.       Чтобы отвлечься от этой мысли оставалось одно – занялся неотложными делами. Закупившись продуктами, убрав квартиру, постирав, погладив и приготовившись к рабочей неделе, Орлов засел за планами по реабилитации Артема и сметой ремонта. Спохватился только за полночь.       Ольга была уже офлайн.       «Как жаль, что ты спишь… а я этого не вижу» – написал он.       Орлов не ждал ответа. Но когда пиликнул телефон, поставленный на зарядку, он все же протянул руку и подсветил экран. И не пожалел ни секунды.       Рука фотографа дрогнула, и поэтому в кадр попала не только рассыпавшаяся по подушке грива, сонная нежная улыбка, но и полушарие груди, прикрытое тонкими пальцами, между которыми угадывался сосок.       В первое рабочее утро года Алекс едва не проспал. Если бы не Олин звонок и ее «доброе утро», которое ей непременно захотелось сказать вживую, то он точно опоздал бы. Проклиная все на свете, побрился и, на ходу вливая в себя кофе, помчался в офис. На первом этаже возле проходной заприметил Олю и еле успел зайти вместе с ней в большой лифт, куда набилась куча коллег. Незамеченный, он увлеченно рассматривал розовое ушко, которое накануне утром целовал, когда кто-то из одаренных голосом, но страдающих отсутствием такта, спросил:       – Ну что, Олечка, счет обнулился? Сколько уже в этом году спасенных страдальцев?       Не было нужды смотреть или строить догадки, кому задали этот вопрос. Орлов испытал огромное желание свернуть шутнику шею, хорошо в толпе не дотянуться было, да и двери на нужном этаже открылись.       – Двое! – рявкнул он, вызвав изумление соседей по тесной кабине. – Все. Лимит исчерпан.       Протолкнувшись вперед и подхватив Ольгу за локоть, Алекс на крейсерской скорости вывел ее из вываливающейся из лифта толпы.       – Привет… – не обращая внимания на косящихся на них сотрудников, улыбнулся он и тихо сказал: – Давай сегодня ко мне? Я заеду за тобой после больницы. В девять. Хорошо?       Она смущенно отвела глаза и отрицательно покачала головой. И даже сделала полшажочка назад. Алекс почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в желудок и тот мстительно откликнулся кофейной горечью.       – Не могу…       Орлов с трудом сглотнул гадкий привкус. Ну мало ли… Только вот Ольга натянуто улыбалась и кивала спешащим по кабинетам коллегам, а от него глаза отводила.       – Завтра? – хрипло спросил он.       – И завтра не могу. И послезавтра, наверное, тоже…       Алекс напрягся. Недолго думая, он ухватил девушку за руку и затащил в узкий коридор пожарного выхода подальше от любопытных взглядов. И практически зажав в углу, спросил:       – Что случилось? Я напортачил где-то?       Ольга с каким-то виноватым выражением лица отрицательно потрясла головой.       – Нет, все нормально! Просто я не могу на этой неделе…       – Ты занята? Я могу помочь? Если я где-то накосячил, не молчи, Оль…       – Э… – протянула Оля обреченно и страдающим голосом, словно тайну открыв, выпалила: – Я не могу!       Растерявшись, Орлов вытер пот со лба, хотя жарко несмотря на еще неснятое пальто ему не было. Скорее даже наоборот.       – Оль… Я чувствую себя так, словно ты уже хочешь меня бросить и не знаешь, как это сказать.       – Дурак! – вдруг рассержено стукнула она его в плечо. – У меня просто месячные и мы не можем в эти дни!       – Что не можем? – развеселившись от облегчения и привалившись плечом к стене, спросил он. – Просто есть пиццу и спать в одной постели?       – Просто спать у нас не выходит!       – А мы не пробовали, – прошептал Орлов, наклоняясь и со вкусом целуя ее улыбающиеся губы.       Целоваться в верхней одежде все-таки ужасно неудобно, но очень волнительно, особенно, когда девичьи руки, роняя сумку, лезут тебе под пальто. А целоваться в офисе, где каждую мгновение кто-то может тебя застукать, также стремно, как на последней парте, пока учитель записывает на доске тему урока. Вырвавшись через несколько минут от Алекса и стрельнув взглядом по опустевшему холлу, Ольга аккуратно разгладила лацканы его пиджака, которые мгновением раньше сминала, и рассмеялась:       – Ты мою помаду съел!       Подобрав с пола сумку и вытащив салфетки, она стала старательно оттирать с его губ блестки, а Орлов со вздохом повинился:       – Если я такой маньяк, сказала бы раньше…       – Зачем? – удивилась Оля, краснея. – Ты мой маньяк. – И добавила, извиняясь: – Просто я в эти дни нудная, вредная, сплю постоянно и жру, как хомяк. А еще люблю всплакнуть…       – Понятно, – усмехнулся Алекс, у которого от слова «мой» потеплело на душе. – План ясен. Затарить холодильник. Побольше вкусняшек. Но на ночь все закрывать – хомяки же ночные животные? Ага! Жалостливых фильмов накачать. Ты будешь плакать, я утешать. Неделя пролетит незаметно.       – Неделя?! – Ольга мгновенно забыла про намек на ночной жор.       – А чего дергаться, нас в пятницу Верещагины ждут… Зря я что ли Лешке помогал полы перестилать в гостевой?.. Да и отец тебя под красным флагом спокойно отпустит в мой вертеп.       Орлов усмехнулся взлохмаченному и смущенному виду Оли.       – Тогда я за тобой в девять заеду?       – Нет, – решительно отрезала она и тут же добавила: – К Тёмке я с тобой. Потом домой заедем, папу покормим. Ты ему все про вертеп объяснишь, а я смену одежды возьму. И к тебе…       Пресекая его попытку снова обменяться блестками, Ольга первая шагнула в коридор. Выбравшись из уединения пожарного выхода, они, не сговариваясь, старались не смотреть друг на друга, кивая и здороваясь с сотрудниками. И лишь обменялись улыбками, когда девушка скользнула за дверь отдела кадров.       Пожав руку соседу по кабинету, несколько оторопевшему от его непривычно счастливой физиономии, Орлов услышал позади в коридоре женский смешок, из тех, что как бы тихо, но слышно далеко:       – Оль! А чего это у вас с Орловыми блестки на лице подозрительно одинаковые?       Алекс закатил глаза. Началось в деревне утро!       Оказывается, спать вдвоем – это кайф, хотя твоя девушка не позволяет тебе даже кончики пальцев спрятать за резинкой шорт с принтом из смешных уточек. А на вторую ночь ложится спать уже без футболки, потому что «кто-то растянул ее своими клешнями», и пребольно лупит по рукам, когда тот же тип лезет мять грудь, потому что она, как выяснилось, ужасно чувствительная. Но спать с ней вдвоем, чувствуя запах, нежность кожи под ладонями, имея возможность обнять и прижать к себе покрепче, переплестись ногами, было кайфом. Алекс спал глубоко и спокойно.       Эта неделя «профилактики» окончательно перевела их на новый уровень. И Орлов наконец-то перестал чувствовать себя в родительском доме, как в склепе. Как любая женщина, Ольга мгновенно пометила территорию признаками своего присутствия, и от этих мелочей – расчески, баночек с кремами и шампунями, вещей в шкафу, мокрого лифчика и трусиков в ванной комнате (скромно задвинутых за полотенца), бальзама для губ и зарядки для телефона на торпеде машины – ему дышать было легче. Выходные у Верещагиных ознаменовали окончание дней простоя, что позволило им опробовать новую кровать и звукоизоляцию в гостевой комнате. Последняя, как сказал Леха блаженно распластавшемуся в парной Алексу, фиговая, и теперь он понимает мужа сестры, который в прошлом году его жестко стебал за одержимость тогда как раз свежеиспеченной супругой.       На работе народ втихую трепался об их отношениях, но шуточек или вопросов себе не позволял, и Ольга осмелела, сбегая с ним в обеденный перерыв и садясь вечером в машину. Как-то очень быстро так сложилось, что в основном она жила у Орлова, появляясь дома только, чтобы убраться и наготовить отцу еды. Частенько залипала с Артемом в больнице, пока Алекс бегал по врачам и клиникам за консультациями, и, наверное, проводила с ним даже больше времени, чем он сам.       Он так быстро увяз в ней, что казавшееся раньше немыслимым, сейчас было единственно верным – он хотел ее себе. Чтобы просыпаться и засыпать рядом. Куда делись желание свободы, «ни от кого не зависеть» и гадкое словечко «не нагулялся», которые еще так недавно были важны и правили его жизнью, Орлов не знал. И, если быть честным с самим собой, впервые в жизни ему хотелось сразу раз и навсегда поставить точки над «и». Останавливал только Артем. Он не знал, как пойдет выздоровление брата – имел ли он право взваливать на ее плечи инвалида?       Даже при самом лучшем раскладе, разница в возрасте у него с Тёмкой все-таки была почти двадцать лет. Когда отец сообщил, что у него будет брат, Орлов долго не мог это уложить в своей голове. Вот уж действительно – седина в бороду, бес в ребро. Но родители были счастливы. Отцу было двадцать пять, когда родился он, Алекс, а маме и того около двадцати. И, наверное, только сейчас Орлов понимал, что отец повзрослел гораздо раньше него.       В те дни, когда он еще не умчался за птицей удачи в Москву, ему часто приходилось развлекать Тёмку или гулять на площадке, и практически всегда незнакомые люди воспринимали Алекса, как его отца. А сейчас ему предстояло им стать… Вот только нужны ли они Ольге? Два по цене одного.       Как-то вернувшись после разговора с лечащим врачом, Орлов застал у Тёмки с Ольгой Ивана Евгеньевича. Обменявшись с Авдеевым рукопожатиями, он привычно уселся на подлокотник Олиного кресла и погладил ее по плечу.       Заметив это, Иван Евгеньевич тихо рассмеялся.       – Ну что, Серый волк, сожрал Красную шапочку?       Неожиданно для себя Алекс покраснел и признался:       – С потрохами.       Оля заинтересованно покосилась на мужчин.       – А говорил-то… Эх, Саня-Саня, чуть на тот свет себя не загнал… Хорошо, что так все повернулось. – Иван Евгеньевич вздохнул и, хлопнув себя по колену, спросил: – Может, порадуете Лену? Тёмку скоро выпишут. Придете как-нибудь к нам все вместе, а?..       – Спасибо, Иван Евгеньевич. Спасибо за все… Непременно.       Вот умел Авдеев все с ног на голову поставить. Разговор-то был на полминуты, а последствий на весь вечер. Сначала нужно было успокоить Артема, который едва услышав, что скоро на выписку, чуть с ума не сошел. Прогнозы его восстановления были хорошими и даже более чем, хотя Алекс опасался, что последствия комы дадут о себе знать, несмотря на замечательные темпы реабилитации.       Второй волной по имени Авдеев накрыло Ольгу. Хотя тут Орлов был не в претензии, даже совсем наоборот, потому что притихшая и задумчивая, она неожиданно обрушила на него лавину нежности, едва они переступили порог квартиры. И по большому счету, была инициатором во всем. Он понимал, что это испуг от того, что они могли не встретиться… И с жадностью брал и давал, потому что при мысли, что в новогоднюю ночь они просто прошли бы мимо, становилось страшно.       И слава Богу, что это случилось до того, как ему пришлось из-за ремонта почти на две недели переехать к Ольге. Хоть Николай Иванович отнесся с пониманием к переменам в жизни дочери, но вряд ли бы правильно воспринял стоны и рыки Орлова, которые Оля так самозабвенно из него извлекала.       В тот вечер, после выматывающей душу поездки в реабилитационную клинику с документами на перевод, он застал Ольгу с удобством устроившуюся с Тёмкой на больничной кровати и рассматривающую семейный альбом. В отличии от него, Артем мог часами зависать над старыми фотографиями родителей и теперь делился своим досугом с Ольгой, которая в последний месяц стала его чуть ли не единственным другом. Алекс даже подозревал, что у них от него секреты. Вид у обоих был весьма смешливый и шкодный, а, заглянув в ноутбук брата, Орлов застонал:       – Где ты эти фотки нашел?! Еще бы показал ту, где я голышом сижу на горшке!       Брат с Ольгой переглянулись и расхохотались, и Алекс понял, что весь компромат уже был предъявлен, рассмотрен и признан годным.       – Ну, раз теперь ты знаешь все мои тайны, придется на тебе жениться, – буркнул он и по повисшей тишине вдруг сообразил, что сморозил огромную глупость.       Ольга посмотрела на него растерянно, а брат с этаким нездоровым детским любопытством.       И, наверное, он бы наговорил еще больше глупостей, попытавшись отшутиться – в тот момент это казалось единственно–верным решением, но, к счастью, вошел лечащий врач Артема. Пока Орлов отчитывался о договоренностях по реабилитации, Ольга тихонько вышла.       – Сань… Ты хочешь жениться на Оле?       Вопрос Артема застал Орлова врасплох. Хотя нельзя сказать, что он сам себе его не задавал и не знал ответа. Он собирался было выйти, чтобы найти Ольгу, но сел обратно на стул и сказал:       – Хочу. – И серьезно посмотрел на брата.       После аварии за полгода больничной жизни Тёмка осунулся и повзрослел. И сейчас встретил взгляд старшего брата с этакой мужской солидностью, откровенно забавной на лице одиннадцатилетнего парня, но которой Алекс в нем раньше не замечал.       – Тогда ты должен знать. Тут к ней клеится один мужик, приходит к парню из соседней палаты.       Орлов хмуро кивнул. Видел. А еще к Ольге подбивает клинья юрист из отдела сопровождения договоров. Последний раз он наблюдал подкат на днях, во время застолья в честь дня рождения Ниночки, начальницы отдела кадров. И, откровенно говоря, не сдержался бы, явив себя во всей красе ревности, если бы Оля сама быстро не расставила все по местам. Ускользнув от ухажера, она при всех просяще заглянула Алексу в лицо и сказала: «Я устала. Поехали домой!» Левченко сразу сдулся, а контору на следующее утро захлестнуло новое цунами сплетен.       Озвучивать он это брату, конечно, не стал.       – Ты там клювом не щелкай, – нахально добавил Тёмка с подозрительно-довольным видом. – Она у нас красивая.       У нас. Сказал, как отрезал…       Он нашел ее в рекреации, уютно дремавшую на жестком больничном диване. Присев перед Олей на корточки, Орлов заглянул в умиротворенное лицо.       Понимание вины толкнулось в голову. Совсем он ее замучил.       Странное, нереальное сочетание – темные ресницы и брови, и светлые как лунь волосы. Орлов смотрел на нее и думал, что она похожа на фарфоровую статуэтку, которую он разбил в далеком детстве. Четырехлетний Алекс любовался на нее очень долго, прежде чем достать из бабушкиного серванта. Хрупкая и очень красивая. Она выскользнула из его неловких детских пальцев, когда кто-то хлопнул окном в соседней комнате. Он тогда очень плакал и переживал. И эти ощущения из прошлого снова удушливым чувством непоправимого коснулись его мыслей.       Когда они высыпались в последний раз? Ольга впряглась в его проблемы со всем присущим ей энтузиазмом. И металась между отцом, Алексом и ремонтом, который, к счастью, почти закончился. А тут еще Артема должны скоро отпустить на пару недель домой. Иногда, вот как сейчас, Орлов думал, что он первостатейная скотина. У Оли вся жизнь впереди. А он, как отец-одиночка, с грузом обязанностей и проблем. И обещать, в отличии от других, он может так мало...       Орлов еще какое-то время просто сидел возле Ольги, смотря как она спит.       Тяжело вздохнул и, ласково погладив по щеке, разбудил.       У него было странное ощущение, что время истекает, и он что-то упустил. И, может быть, именно поэтому, словно чувствуя его напряжение, всю дорогу домой Оля задумчиво на него посматривала и, казалось, что вот-вот спросит что-то важное. Но она молчала. Он и сам был не готов говорить. И, наверное, поэтому, когда Оля поспешила на кухню, чтобы заняться ужином, сразу ушел в ванную. Долго смотрел в зеркало, рассматривая свою небритую рожу. С некоторых пор он перешел на «модную» щетину, обусловленную тем, что стал бриться с вечера, ради Ольги, да и по утрам теперь приходилось делить ванную. Хотя кого он обманывает? Эти двадцать утренних минут он просто не мог променять на бритье...       Что она в нем нашла? Высокий, худощавый, кареглазый брюнет. Из-за последних событий, наверное, слишком худощавый, даже старые джинсы стали болтаться без ремня. Он смотрел на себя и думал о том, что никогда раньше не задавался мыслью о том, как удержать женщину. Завоевать – да. А вот удержать… Теперь и спросить некого.       А потом вдруг вытащил телефон и заказал цветы с доставкой на дом. Без какой-либо задней мысли. Просто заказал. Потому что никогда еще не делал этого для нее. С букетами вообще не задалось – розы, которые он преподнес на первом их настоящем свидании, они благополучно забыли в машине, и те замерли. А потом… как-то не сложилось. И теперь надо начать хотя бы с этого. А там дальше план война покажет.       Пристроив на стиральной машине телефон, Алекс скинул одежду и забрался в душ.       Тугие струи неласково забарабанили по плечам, смывая пот, усталость и недовольство собой. Упершись ладонями в бледный кафель и склонив голову, Орлов просто стоял под упругим искусственным дождем. Он не слышал, как открылась дверь, и поэтому вздрогнул, когда маленькая ладошка ласково огладила его ягодицы и поясницу. Алекс вскинулся и обернулся, а Ольга, скользнувшая в ванную, всем телом прижалась к его спине. Ее руки бесстыдно нежили его грудь и живот, опускаясь все ниже и ниже. Орлов замер. Девичьи пальчики сомкнулись на его заинтересованно приподнявшемся друге, и он, откинув голову, шумно выдохнул. Мышцы низа живота непроизвольно сократились, возбуждение окатило с ног до головы, яростно толкнувшись в Олины ладошки, неожиданно смело сжавшие его твердеющий член и задвигавшие кожу.       Дрожь, пробежавшая по его телу, словно расплескалась на двоих, и Ольга, прижавшаяся лицом и грудью к его спине, содрогнулась. И Орлов не выдержал, развернулся:       – Твою мать… – выдохнул он в ее губы, впиваясь поцелуем. И, опершись спиной в стену, чуть присев, ухватился, сжимая, за упругие девичьи ягодицы и одним рывком подсадил Олю на бедра. И тут же опустил на себя. Мучительный выдох–стон… Яркий свет вычертил запрокинувшееся лицо, спрятанные за веками одуревшие глаза, прикушенную губу. И тут же в упор взгляд незнакомки, словно дремавшей в его Ольге до этого момента… Той, что конвульсивно сжимает бедра, толкаясь к нему навстречу, направляемая, поддерживаемая его руками. Той, что впивается ногтями в его плечи. Той, что ловит его губы, жадно, кусаясь, делясь дыханием, стоном, вскриком… Мокрые тела скользят в непрерывном движении, в том, которое нельзя остановить, иначе умрешь. Вода смывает пот, беспощадно обостряя чувства, вырывая их из рук друг друга…       Мучительно-острый оргазм выкручивает суставы и белой вспышкой меркнет в голове, и он чувствует, как миллионами сокращений мышц трепещет, бьется в его руках женское тело, изогнувшееся в невозможной параболе. И в сузившемся окне зрения маячат перед глазами белоснежные груди с яркими пиками сосков, и Орлов, оседая, тянется к ним, чтобы вобрать в рот…       Где-то там на задворках сознания пронеслась мысль: хорошо, что ванная в родительской квартире новомодная, нестандартных размеров и с нескользким полом, а то убились бы на хрен.       Переплетясь руками, ногами, прижавшись к друг другу и улыбаясь, они сидели на дне ванной. Колотящиеся сердца, сбитое дыхание и шелест воды, с прежней неторопливой настойчивостью дробящейся об их тела. Орлов рассматривал красные отметины, оставленные его щетиной на плече и губах Ольги.       – Оль… – хрипло прошептал он. Опустошенный, выжатый, как лимон, этой вспышкой и нежностью, он был готов на все… Даже признаться, что он - Маргарет Тетчер.       Но она не дала договорить, накрыв его рот пальцами.       – Ничего не говори.       У Ольги было очень странное лицо, словно она вот-вот заплачет. И вода, стекающая с волос, лишь подчеркивала это ощущение.       Но она улыбнулась. И поцеловала его.       Вода лилась по их лицам, смешивалась с их поцелуями. А они все целовались, целовались, целовались… Потом мылись, намыливая, лаская друг друга, и снова целовались.       Когда зазвонил телефон, побрившийся Орлов уже вывалился из ванной, оставив Ольгу домывать волосы.       Звонил курьер.       Натянув на мокрое тело чистые джинсы, он принял заказ, порадовавшись, что сюрприз привезли очень вовремя.       Букет он впопыхах выбрал какой-то охрененно-огромный. Более того, этот бело-розовый кошмар мгновенно заслужил кучу нецензурных слов и их производных, так как не влезал ни в одну вазу. Бухнув мастодонта на кровать, потому что с кресла и дивана эта падла опрокидывалась, Орлов кинулся искать ведро. Выяснил, что в наличии только помойное. И уже когда в ванной выключилась вода, он вспомнил про здоровую стеклянную бадью литров на десять, которую мать прятала на антресолях.       Сходу Алекс, конечно, ее не нашел. Зато уронил на голову Тёмкины ласты и, кажется, надувной матрас. Все усложняло то, что в темноте на антресолях можно было найти что–либо только на ощупь. Нужно включить свет. Но он спешил… и он опоздал.       Вот так в полумраке и застала его Ольга – на табурете-стремянке, мокрого, в одних сползающих с зада джинсах и отцовской узкополой шляпе, привезенной из какого-то южного отпуска, которую Алекс надел на голову, чтобы освободить руки. Из комнаты рвано бликовал разноцветными огнями телевизор, озаряя весь коридор и его самого причудливой светомузыкой. Следом лилась какая-то испаноязычная песня.       – Это стриптиз? – улыбнулась Оля, замотанная после душа в большое полотенце.       Наверное, Орлов неудачно шевельнулся, оборачиваясь, потому что джинсы без ремня предательски застремились вниз, удерживаясь по большому счету лишь на том, чем приличным девушкам в лицо не тычут. Чтобы задержать падение стратегически важной одежды, Орлов невольно вильнул задом под музыку и прихватил одной рукой штаны, а другой почему-то придержал шляпу. И поймал взгляд Ольги, неожиданно блестящий и заинтересованный, и, так как терять было нечего, уже сознательно переступил ногами, покачав бедрами и играя мышцами.       Никогда в жизни Орлов так не танцевал, хотя когда-то целых полгода, о ужас для любого пацана, ходил на бальные танцы. Вот, наверное, с тех пор и не танцевал. Особенно под такую музыку – тягучую, ритмичную, бьющуюся под кожей, как прелюдия. Он чувствовал себя и глупо, и смешно, и странно возбуждающе. Наверное, потому что в лице Ольги явно смешались ожидание, озорство, смущение и то, ради чего стоило продолжать.       Технически стриптизом это, конечно, было трудно назвать, особенно, когда из одежды на тебе только джинсы на голое тело и шляпа, а расстегнуть можно лишь одну пуговицу. Но смешливый, даже в некотором смысле жадный взгляд желанной женщины и встрепенувшийся бугор в штанах, который можно было скрыть разве что пресловутой шляпой, однозначно делали танец эротичным. В неожиданном приступе тщеславия Алекс порадовался, что по старинной привычке еще с юности каждое утро отжимался, а здесь в родительской квартире еще и подтягивался на отцовском турнике, и теперь было чем поиграть перед кусающей от смеха губы Ольгой. Бицепсами, трицепсами, грудной мышцей и еще чем получится...       Неожиданно для себя Орлов поймал кайф. Спускаясь под музыку со стремянки, пытаясь «пускать волну» и «продать себя подороже», он нахально скалился и подмигивал. А под конец песни, не спуская глаз с раскрасневшейся любимой, медленно расстегнул тугую пуговицу и уронил джинсы... И все-таки прикрылся шляпой.       Возбуждение и смех толчками гнали кровь. Затоптав и содрав с щиколоток стреножившие его джинсы, Орлов поймал в объятия хохочущую Ольгу, зашвыривая в никуда шляпу и ее полотенце, и жадно поцеловал смеющиеся губы. Забывая, что собирался достать бадью для букета, что хотел устроить романтик, а получилось черте что... Просто целовать ее сейчас было главным.       – Оль, – выдохнул он между поцелуями. – Я люблю тебя, Оль… Я очень тебя люблю… – и постарался сразу озвучить все свои минусы: – Я понимаю, что я незавидный жених. У меня брат на руках, и я…       – Как отец-одиночка, – закончила за него Оля и погладила по свежевыбритой щеке. – А еще ты меня любишь.       – Да, – растеряно кивнул он.       – И чтобы сказать это, ты обворовал цветочный магазин и спрятал награбленное в спальне.       – Что?!       Она указала куда-то за его плечо, и, обернувшись, Алекс увидел, что чудо флористики не выдержало перемещений и в нем что-то лопнуло. И эффектная куча цветов россыпью валяется на их кровати.       Стон Орлова смешался с Ольгиным смехом.       – Я тоже люблю тебя, Саня. И мне все равно, что ты «отец-одиночка».       Он взглянул в запрокинутое к нему лицо и с неожиданной жертвенной нежностью прошептал:       – Прости меня. Но я не могу без тебя… Ты сто раз пожалеешь, что сказала «да».       – Это вряд ли, – легко ответила Ольга, оплетая руками его шею.       Ему повезло. Повезло, что это она. Его Оля. И что она примет его любым. Даже таким дураком.       Они поженились в конце апреля в узком семейном кругу. Артема как раз выписали домой из реабилитационного центра, и до самой свадьбы он радостно мотал нервы Орлову, предлагая выкуп невесты и переиначивая околосвадебные традиции. Особенно Ольге понравился сценарий торга за жениха, идущего со слоганом «В комплекте двое!» и выкуп невесты «Мини Снегурочка. Обращаться трепетно, а то растает!». Она хохотала, отбрыкивалась от наседающего на нее Тёмки, который и вправду был чуть ли не с нее ростом и по праву за глаза именовал ее «наша малышка», и предлагала встречный лот «Брат Деда Мороза. Младший. Озорной».       Авдеевы, познакомившиеся с Ольгиным отцом на свадьбе, как-то очень быстро и неожиданно объединились общим фронтом. Орлов догадывался, что Николаю Ивановичу не хватает дочери и он-то готов на любую аферу, но вот Иван Евгеньевич удивил. Отловив молодых прямо посреди ресторана, словно времени другого найти не смогут, они выдвинули по сути своей ультиматум.       – Я с тобой не советуюсь, Сань. В августе на три недели я забираю Тёмку в пансионат в Израиле. Лечебный. У меня там товарищ работает. Ты только разрешение на выезд оформи. – Авдеев был в своем репертуаре. – Денег мне не впихивай. Обидишь. Да и Лена мне последние волосы выдерет и из дома выпрет. Пойду вон к Николаю жить… – и почти мечтательно добавил: – На рыбалку поедем.       Пока говорил Иван Евгеньевич, Орлова, как с водной горки вниз головой, проштормило от гнева до вины и ностальгии. Почему-то вспомнилось, как его самого мелким бездетные Авдеевы брали с собой к морю, когда отец и мать по какой–либо причине не могли поехать. Да и летом он частенько жил под крылом Елены Федоровны на Авдеевской даче. И, судя по решительному взгляду, Иван Евгеньевич не собирался менять прижившуюся практику.       И пока Алекс, собственно говоря, обтекал, подключился теперь уже свежеиспеченный тесть.       – А здесь я Артема на себя возьму. Чем мне еще заниматься? – посмотрев на встрепенувшегося зятя, резонно осадил он его. – Работу заканчиваю я рано и вполне могу встречать его для этой вашей реабилитации. Бассейн ко мне ближе, и по пятницам, когда вода в девять, буду забирать с ночевкой – на фига мокрым и сонным через полгорода ехать. И отпуск вам не надо по очереди брать, – снова показал информированность Николай Иванович. Алекс с Ольгой и в самом деле были озабочены тем, что летом Тёмка без присмотра, и придется брать целиком отпуска и идти по очереди, чтобы прикрыть побольше дней. – У меня самого в июне отпуск, да и отгулов накопилось. Свалим от вас на дачу, научу хоть парня рыбу ловить – Ольга-то червяками брезговала… А так и мне компания, и вы выдохните.       Орлов в какой-то растерянности взглянул на Олю, прижавшуюся к его боку, и увидел слезы на ее глазах. Впрочем, увидел не он один, так как мужчины вдруг как-то виновато переглянулись. Тут Ольга звучно всхлипнула, и старшее поколение не сговариваясь ретировалось, оставив жениха с невестой одних. До них еще донеслось сетование радовавшегося Ивана Евгеньевича:       – …слезы не заметила Лена, а то обоим на орехи выдаст!       Оля уткнулась лбом Орлову в грудь, пытаясь не пачкать белоснежную рубашку слезами и тушью, а он гладил ее по плечам, целовал мудрено уложенные волосы и шептал:       – Ну чего ты, глупая… Кажется, нам подарок вручили, – и, подумав, добавил: – Насильно. Но менее ценным он от этого не стал.       А сам думал, как же ошибся. Ведь совсем недавно он был уверен, что навсегда один. И нет никого в этом мире…       – Я люблю тебя, Оль, – прошептал Орлов и, обняв ее лицо ладонями, поцеловал соленые губы.       – И я, – со вздохом ответила Ольга и, все же спрятав лицо у него груди, обняла за талию. – Я так люблю тебя…       А вокруг шумел ресторан. Люди, голоса, звон посуды и лиричная музыка, которая медленно разливалась, вкрадываясь в умы и мысли, и мужской хрипловатый голос шептал на английском о любви. И окружающим было непонятно обнимаются новобрачные или танцуют.

***

      Снег валил плотной пеленой. Снег, которого ждали еще в ноябре, вдруг обрадовал всех 31 декабря, внеся в предновогоднюю суету еще больше суматохи. К одиннадцати часам вечера уже большая часть населения сидела за столами и поедала оливье под шутки «Голубого огонька», хотя это не мешало службе такси быть перегруженной.       Алекс опаздывал. Оля в своем обычном энтузиазме организовала «елку» для детей в больнице, только вот отдуваться за двоих пришлось одному Орлову. В принципе, он был не против, но как-то так неожиданно звезды совпали, что в это время он должен был находиться совсем в другом месте. Короткая эсэмэска от Оли чуть не заставила его сорваться с места прямо посреди праздника. Алекс еле нашел в себе силы доиграть до конца. Встретившийся в коридоре уже одетый Иван Евгеньевич сообщил:       - Лена звонила. Николай с Артемом уже приехали, помогают салат резать. Я еще в одно место должен заехать. Ты тоже не задерживайся… Э… А что с лицом? Та-а-а-к… Я Коле сам скажу.       Орлов, которого штормило так, что в глазах темнело, лишь кивнул.       - Ты аккуратнее там на дороге… - прокричал ему вслед Иван Евгеньевич.       Алекс только рукой махнул, не желая объяснять, что кои-то веки не на колесах – предательски залажала сигнализация, вынуждая загнать машину в автосервис.       Ждите, ждите, ждите… Такси было нарасхват. Тотально не везло. Не сразу он понял, что его трясет не только потому, что внутри, как язычок колокол, колотят чувства страха и ожидания. Он просто забыл одеться и, как был в карнавальном костюме, вылетел из больницы. Хорошо хоть документы, телефон и деньги были с собой.       Плюнув на все, Орлов вышел на проезжую часть и принялся голосовать. Костюм Деда Мороза в новогоднюю ночь стал для него счастливым. Его подобрал частник с шашечками. Водила был пожилой и, казалось, занимался извозом только для того, чтобы просто поболтать. И, как в том анекдоте, в случае отсутствия клиентов наверняка спорил с навигатором.       - Куда едем?       - На Солидарности шесть.       - А что там?       - Роддом.       - Оба-на! А че теперь не аист младенцев приносит?!       Орлов усмехнулся:       - Ну как сказать… Каждый сам старается, как может! Вроде без посторонней помощи обходимся.       Водила хохотнул.       - Это как повезет. За кем едем?       - За сыном, - нервно улыбнулся Алекс, все еще не в состоянии поверить в то, что у него скоро родится ребенок.       - Нормально! А кто у нас мама? Тоже сказочный персонаж?       - Снегурочка.       - Неправильная у вас какая-то сказка, дедушка. Я бы сказал, сильно восемнадцать плюс.       - Самая лучшая… - усмехнулся Орлов.       Ему другой не надо.       Когда он влетел в приемный покой, его проводили вымученными взглядами двое мужчин и дама в весьма эффектном подпитии.       - О, - хрипло сказала она, - дедушка!.. Я всегда в тебя верила!       Проигнорировав комментарий и взгляды мужчин, готовых переключиться на что угодно, лишь бы не думать, Алекс сунулся к дежурной. Слегка помятые оленьи рога в прическе подсказывали, что девушка совсем не здесь планировала находиться за пять минут до боя курантов. Вздохнув, она выслушала его взволнованную речь и, повелительно взмахнув рукой, вяло пробормотала в телефонную трубку:       - Тут к Орловой Дед Мороз…       - Да вы что там совсем охренели! – проорала трубка так, что даже Алекс услышал. - Она рожает, а не вокруг елки пляшет!       - Так это… он говорит, что муж, и у него справка есть.       Орлов кивнул, словно на том конце провода это могли увидеть.       - Ждите, - сурово сдвинула брови девушка с рогами. – Позвонят…       Алекс в который раз пожалел, что согласился с Ольгой обойтись без партнерских родов. Сидеть сейчас и ничего не делать было невыносимо до боли в суставах.       Минуты мучительно медленно тянулись, с трудом двигая длинную стрелку на больших старых часах. Рядом дамочка рассказывала такому же страдальцу, как и он, историю про подругу, которая имела глупость выпить пару глотков «шампусика» в гостях и спустя пару часов уехала рожать. Второй мужик нервно теребил в руках пустой стаканчик из-под кофе. Где-то в глубине приемного покоя слышались веселые голоса персонала. Раз, два, три... Новый год шагает по стране… Многоголосое «Ура!»... Всегда узнаваемый звук вылетевшей пробки, шипение напитка, поздравления… А его штормит, штормит, штормит... Почему-то именно сейчас стало страшно. Страшно, как в ту ночь, когда сообщили об аварии, и он срочно вылетел в Питер, и не знал, доживет брат до утра или нет....       В кармане шубы призывно возился на беззвучном режиме телефон. Словно живое обиженное существо он пыхтел, толкался и жужжал. А Алекс просто не мог говорить. Не мог слышать поздравлений, слов поддержки, шуток...       На десятой минуте нового года праздничный шум разрезала громкая, противная трель телефона со стола дежурного.       - Орлов! – весело окликнула Алекса девушка с рожками. – Танцуй! Тебе, как Деду Морозу, подарок первому!       Когда Оля выглянула в коридор, Алекс с тестем очень одинаково смущались, но стойко терпели ворчание санитарки. Причем Николай Иванович даже бровью не повел, когда его вписали в чужую конюшню.        – Ну, Орлова, у тебя мужики и кони! Орловские рысаки, блин! Натоптали, словно табун прошел! Опять всей толпой явились! Скажи хоть, чтобы по одному приходили! Новый год, а они мне тут топчут!       Алекс хмыкнул. Жаль Авдеевы приедут позже, иначе бы Иван Евгеньевич одним своим появлением навел бы шороху. Даже не должностью, а необъяснимой аурой власти, которую в медучреждениях четко просекали в первые же минуты.       Почему-то роддом был таким местом, где каждый мужчина с рождения чувствовал растерянность и беспомощность. Ни Орлов, ни Николай Иванович исключением не были. И лишь Тёмка в обычной своей манере – вижу цель, не вижу препятствий – уже мчался к Ольге, смешной и голенастый, как породистый жеребенок. Он явно собирался быть ростом не меньше Алекса, вытянувшись за последний год почти на голову. Последствия аварии и теперь, спустя почти два года, еще давали о себе знать. Но молодой организм брал свое, и Артем даже на днях сердито спорил с братом, когда тот запретил ему записаться в секцию рукопашного боя.       Даже под пыткой Алекс не признался бы, что его сын похож на крошечную обиженную обезьянку. Розовую, сморщенную и недовольную. На руки его было брать откровенно страшно – все тельце помещалось на двух его ладонях. Но взгляд младший Орлов притягивал, как магнитом.       Вот и сейчас всей мужской братией они пялились, как Оля ловко крутила сучащего ножками сердитого сына, чтобы сменить подгузник. Орлов с умилением подумал, что раньше никогда бы не поверил, что чьи-то обмоченные труселя могут вызвать столько любопытства, когда одновременно прозвучало две фразы:       – Весь в отца!       – Ни фига у него причиндалы!       Первую, хмыкнув, произнес Николай Иванович, отвечая каким-то своим тайным мыслям. И Алекс был с ним совершенно согласен – мелкий был длинный, аж пятьдесят девять сантиметров при три восемьсот веса, с буйным темным вихром на темени и похоже темными глазами. А вторую выпалил Тёмка, усмотрев у племянника знакомые с детства каждому мужику отличительные признаки.       – Артем! – смущенно рявкнул Орлов, невольно отметив, что брат на самом деле прав в своем удивлении.       Тесть с каким-то подозрением покосился на Алекса, словно прикидывая, куда он прячет прибор подобного размера.       – Дураки! – беззлобно фыркнула Ольга. – Это просто отек! Все у него хорошо! Правда, Славка?       Эпопея выбора имени, начавшаяся еще на первом УЗИ, снова набрала обороты. Орлов слушал, как спорят тесть с братом, и улыбался.       – Да почему Славка-то?! – верещал Артем.       – В смысле Станислав, Владислав, Ярослав или вообще кто? Дочь, давай конкретнее…       – Славка – отстой! Дурацкое имя! Вот папа – Владислав, а называли Владом!..       – …мы же обсуждали, что хуже путаницы ничего быть не может!..       А Орлов молчал и улыбался. И смотрел на Ольгу. И думал. Как же ему повезло в самую темную ночь жизни повстречать ее… Ведь если бы он упустил свою Снегурочку, не для кого тогда было бы надевать костюм Деда Мороза. Не было бы дней, ночей, ее объятий. Не было бы слов, поцелуев и всеобъемлющей нежности. Не было бы блинов на завтрак и душа вдвоем. Не было бы смеха Тёмки и серьезного взгляда словно знающего все на свете Владислава Александровича – его крошечного сына… Не было бы всего того, чем он дорожил больше всего в этом мире.       И, поймав взгляд Ольги, Орлов прошептал:       – Спасибо!