Удержи меня

      Как бы мы не сходили с ума — с ночи до утра я пью тебя.       — Ванька! Етить твою! — Виктор не жалеет ругательств, когда с кровати приходится буквально спрыгнуть, путаясь в одеяле, чуть не падая, и рвануть за улепётывающим Обляковым. — Стоять! — догоняет Ивана уже в ванной, за талию обнимает и зажимает фактически его между собой и раковиной. Мальчишка смеётся заливисто, и смех этот, как музыка для ушей, лечит голову и душу лучше любых таёжных трав, которые в шкафу на кухне припрятаны, когда-то привезённые с Алтая, чтобы нервы подлечить, только вот не пригодились они ещё ни разу, и, пока Ваня рядом, не пригодятся.        — Не ешь меня, я тебе ещё пригожусь! — лепечет Ваня и кулачками своими в сильную грудь упирается, нарочито невинно из-под ресниц смотрит, но в глазах смешинки притаились.        — А всё уже! А раньше надо было! — Гончаренко смеётся, к ребёнку вплотную прижимается, находясь уже в опасной близости.        — Ей богу, Вить! Я скоро у тебя телефон отберу и по расписанию выдавать буду! — Иван ржёт уже неприкрыто, — и контролировать буду, что ты в инстаграме смотришь! — Ване весело, он больно активный с утра пораньше, как всегда впрочем. — М-м-м, подписки… твои отфильтрую, — волосы на чужом затылке ворошит и взвизгивает от ощутимого укуса.        — А ты плохой мишка! Проказник! — Виктор рычит почти и выцеловывает шею своего мальчишки, прикусывает там, где нужно, там, где на нежной светлой коже точно останется метка, которую потом её обладатель старательно будет прятать под воротник клубного джерси, но сейчас ему нравится, так что он сам голову запрокидывает и за плечи обнаженные обнимает, прижимается теснее, чтобы ближе, чтобы без преград, так, как любят…       Сегодня самое обычное утро, одно из многих, которые были у них за те годы, что они были вместе. Они пережили даже самоизоляцию, когда гиперактивный Обляков лез на стены от недостатка активностей, а Виктор старательно подбирал программы для армейских лоботрясов, чтобы не расслабились.       Они ругались, как и многие, когда остались наедине так надолго без возможности выхода. Ругались громко из-за каких-то глупостей, а потом так же громко мирились. Узнали за этот период друг друга по-новому и научились быть по-настоящему вместе, а Ваня, казалось, даже вырос, хотя видимо показателем взрослости для него было отпустить бороду и странные усы, которые стали причиной бесконечных подколов от тренера.       Сегодняшнее утро было одним из многих, а началось оно с нежных поцелуев в тёплые щеки. Обляков как обычно будил своего мужчину, целуя и шепча всякие нежности, только Виктор как обычно вставать не слишком-то хотел и продолжал спать, когда Ваня уже полностью на него завалился и трясти начал, на это мужчина только пробурчал что-то и скинул с себя надоедливую тушку, что раздосадовало Ивана, и он облил своего спящего тренера остатками воды из бутылки с тумбочки. Эффект это произвело нужный, только убегать пришлось быстро. Сегодня возобновление чемпионата, и игра сложная, но на утро и жизнь вне футбола это волнение повлиять не может. За дверьми их квартиры всё плохое, что они старательно не пускают в свой маленький мир.       Как бы мы не сходили с ума, заблуждались, терялись,       Погружались в себя; как бы мы не сходили с ума —       Удержи меня.       Виктор на Ваню смотрит, который радостно подпрыгивает, уже в форме. Он смеётся счастливо, в бой рвётся и уже грезит той минутой, когда на поле рванет, биться, забивать и выигрывать. Тренер только губы поджимает нервно, столкнуться с Семаком по пути в раздевалку было лучшим подарком судьбы, он в своей манере смог «Пожелать удачи» и разозлить Гончаренко одним своим напыщенным видом.       А Виктор нервничает, чувствует, как руки подрагивают и ощущение полного пиздеца не покидает. И вроде дома, стены родные, болельщики родные, только ситуацию вообще лучше не делают. Первый тайм похож на страшный сон тренера, и Виктор злится, он очень сильно зол. Он просто не понимает, что происходит на поле. Это не его ребята. Он не понимает, почему на поле сейчас не его сыгранная и понимающая с полуслова команда, а какой-то винегрет. Он всячески пытается хоть что-то изменить, хоть как-то направить, но его не слышат. В какой момент он перестал быть их главным тренером, и его не оповестили? Его просто не слышат, что они делают? Что это за самодеятельность?       После трёх пропущенных накатывает что-то неопознанное, те мысли, которые самого себя пугают, и гнев туманит рассудок так, что он практически не осознаёт, что говорит и без того растерянным игрокам. Как он докатился до таких мыслей, до таких слов? Он не замечает, как орет на ребят, и в сердцах выпаливает, что уйдёт, что они больше не слышат, что нет понимания. Виктор не хочет их даже видеть, не хочет думать, только одна единственная мысль застряла в голове, что это все, видимо, вот так, финальная точка.       Ваня совсем осторожно со спины подкрадывается и ладонь на плечо тренера кладёт совсем перед выходом, в самые последние секунды перед их кошмаром, но он моментально чужую ладонь сбрасывает и смотрит пустым совершенно взглядом, чуть не скалится и вихрем покидает подтрибунное помещение, проносясь мимо игроков и людей из штаба к своей скамейке. Стыдно перед этими людьми на трибунах, да так, что сердце переходит на бешеный ритм, и надеется только лишь бы хуже не стало. Единственный, кто хоть немного слышит тренера — Обляков, поэтому несколько раз с поля его дергает, орет, пытается вдолбить что-то, только без толку, а потом становится просто похуй. Кажется, он закончился, нервов не осталось вовсе, только ноги не держат, голова кружится, и тошнота вязкая. Что там? Пенальти? Эмоций не осталось, только бы все это закончилось. Свисток и разгром, а для Гончаренко это конец…       Ему плохо, как-то совсем не хорошо, так что идти практически не может. Давление, черт бы его побрал. Что это? Старость? Не впервой ведь тяжело, и раны зализывать уже привычно, только вот навалилось всё, проблемы посыпались, и не лады с важными людьми давят… Слишком близко стал к сердцу принимать различного рода выпады, воспринимать на свой счёт то, чего не должен. И сейчас только себя обвинил. А кто если не он? Конечно, он виноват, так все говорят. Телефон разрывается, пока на высокой скорости мчится в Домодедово, читает какие-то рандомные сообщения с нападками неадекватными, и гаджет оказывается в выключенном состоянии где-то в кармане брюк, а руки так и дрожат, совсем неуверенно сжимая руль. Кажется, вот-вот и позорно потекут слёзы, но ведь нельзя? Мужчины ведь не плачут?       Да эта страна великолепна — летать нельзя, но если очень нужно, то за ваши огромные деньги куда угодно и в любых обстоятельствах. Семь часов. Две пересадки. Родина. Нет, не отлегло.       Как бы мы не сходили с ума, ты — моя бессонница.       Ваня после игры как и все узнаёт, что тренеру стало плохо, от чего в груди все сжалось, и стало страшно. Предчувствие плохое, самому больно, а ещё на себе чувствует боль близкого человека. Ему больно вдвойне, и плохо не меньше, чем Виктору, который сбежал и бросил, по сути. И Ване обижаться в пору, но он не может, когда дома не находит мужчину. Ехал ведь с полной уверенностью, что он дома, у них дома, что сейчас они вместе это переживут. Вместе. Только когда звонит в девятый кажется раз на выученный номер, гудки короткие заменяют грустные слова, и надежда на это «вместе» окончательно рушится. И он хотел бы не чувствовать, как же это тяжело любить, как же сложно быть настолько близким, чтобы чужую, по сути, боль чувствовать острее собственной. Может, это и есть любовь, когда ты сам уходишь на второй план? Ваня плачет, он не может сдержать эту бурю.       Истерику не получается остановить до самого утра, только с рассветными лучами опухшие веки смыкаются, и парень погружается в беспокойный сон, который через несколько часов не приносит облегчения. Он надеялся, что проснётся и ничего этого не будет, будто это был сон его воспалённого подсознания, что он проснётся не на полу в гостиной в обнимку с телефоном и слезами на глазах, которые не остановились даже во сне, а в постели со своим мужчиной. Но вместо этого он увидел то, что заставило его, к удивлению, успокоиться, а, может, просто слез не осталось. Зато теперь он хотя бы знал, где Виктор, был уверен в том, что с ним все в порядке и что там ему станет легче. А Ваня, он ведь сильный, он тут сам справится. Он ведь все понимает. Ваня ведь мудрый не по годам мальчишка.

***

      На тренировке Обляков появляется замученный, с лицом опухшим, зато без бороды. Для него она и впрямь была показателем. Он хотел быть старше, хотел, чтобы Виктор не называл его ребёнком. А теперь он решил, если её не будет, то все вернётся, что будет как раньше, так не хватает этого ласкового «мой ребёнок», не хватает родной руки в волосах, когда тяжело, и привычной ободряющей улыбки.       А в команде напряжение только нарастающее, и вообще нет улыбок. Капитан, кажется, тоже себя изнутри ест, особняком держится, и недобрая складочка меж бровей залегла, присущая ему хмурость приобрела какой-то совершенно новый оттенок. Вот они пятьдесят оттенков хмурости Игоря. А пятьдесят ли? Кажется, этот самый тёмный, потому что даже Марио потух, словно лампочка перегоревшая.       Им всем сейчас тяжело. Просто нужно это пережить. И они просто делают свою работу, лишь изредка обсуждают долетающие слухи, которые мало общего имеют с реальностью. И эту боль нужно перетерпеть, и впереди обязательно всё будет хорошо.       Если я упаду — собирай меня,       Собирай меня ты по кусочкам.       Тренер выдохся. А телефон включить пришлось, чтобы как минимум оповестить о своём решении, в котором уверен был. Он просто устал, и здоровье подкачало. Не молод ведь уже, а с такими нервотрёпками и до седины недалеко.       Он так не хочет чтобы думали, что он боится, что сдался и как побитая собака сбежал с поджатым хвостом, бросив и без того тонущий корабль. Он не боится осуждения и даже критики, эти нападения их, на грани, временами вообще неадекватные, уже не страшны. Он просто устал. Да ему страшно, но не из-за того, что подумают о нем. Он боится навредить. Ведь если произошло такое по его вине, к чему он может привести дальше?       Начал много думать. О клубе, о своей собственной жизни, хотя жизнь эта — и есть клуб, а ещё — один пухлощекий ребёнок, с которым рядом выглядит как престарелый педофил. А без юнца этого уже жизни своей не представляет. К которому и возвращается на четвёртый день своего побега.       Дома так хорошо. Виктор, как только в квартиру заходит, чувствует родной запах дорогого парфюма своего мальчика, его запах давно въелся во всю тренерскую одежду, и даже вне дома было уютно, и ощущение близости не покидало. Только за эти дни это ощущение пропало, одежда пахнет теперь по-другому и кажется чужой.       Он проходит в спальню, где находит спящего Ваню, садится на самый край кровати и его отпускает только сейчас, когда рядом. Не туда он сбегал, может, и сразу бы легче стало с Ванькой. Только обида залегла где-то глубоко на всю команду, и на Ваню получается тоже. Какие же глупости. Он ведь не просто игрок его, он родной маленький человечек. Тёплый комочек, который сейчас за спиной ворочается и просыпается, порывисто прижимаясь грудью к чужой спине.        — Витя, — шепчет благоговейно, сонно и ладонями ведёт по груди Виктора. — Ты вернулся? — вдыхает шумно запах родной, запутавшийся в светлых волосах на затылке.        — Вань, спи, малыш, — шепчет тоже, руки чужие расцепляет, и поворачивается к мальчишке лицом, ладони его к губам подносит. — Ты плакал? Прости… — Он рассматривает лицо Вани, ладонью оглаживает гладкие очаровательные щечки, это все уже можно различить в сумерках рассвета. А Ваня обнимает за шею и целует жадно, показывая насколько он испугался, насколько соскучился. Виктор его укладывает и сам вместе с ним ложится, потому что мальчишка не отпускает больше, не даёт даже снять одежду. Он обнимает своё сокровище, укрывает обоих одеялом, надышаться им не может и глаза прикрывает под тихое сопение своего ребёнка.        — Доброе утро, милый, — Обляков на кухне хозяйничает ранним утром и, когда мужчину замечает в дверном проеме, подходит и в щеку целует. — Садись, завтрак готов.        — Доброе, — отвечает, уже не выглядящий сонным мужчина, за стол садится.        — Сегодня тренировка… ты? — Ваня напротив садится и как-то неуверенно, совсем боязливо спрашивает, будто перед ним не его любимый человек, а самый страшный враг, готовый к нападению.        — Вань, я не знаю, но поедем вместе, — Виктор отвечает, отпивая горький кофе из любимой чашки. — Я не знаю, что будет дальше.        — Вить, послушай, ладно? Не перебивай только, — начинает Иван и откладывает вилку. — Я тебя держать буду. Отговаривать и останавливать, — Виктор пока не совсем понимает, к чему клонит юноша, но уже напрягается и ждёт продолжения. — Буду за руки хватать, рыдать, а ты уходи, если хочешь. Если так нужно. Потому что я ж люблю тебя и отпускать не хочу, Вить. Но ты прав всегда, слышишь? Я точно знаю, ты всегда прав в своих решениях, и я всегда с тобой и за тебя. Но захочешь уйти, то уходи, и меня не слушай, — Ваня лицо руками прикрывает, отчаянно давит ладонями на глаза. Мужчина поднимается со своего стула и оказывается рядом с Ваней на коленях, его ладони от лица убирает и целует родные губы трепетно.        — Спасибо, — шепчет почти в чужие губы, — когда ты у меня успел стать таким взрослым, родной? — гладит мальчишку по голове, и решение, которое он озвучить руководству должен, уже совсем рядом. Он понимает, почему именно Ваня с ним, почему в его жизни всё так неправильно, и в ребёнке этом все его ответы.       Он окрылён сейчас, а решение, вот оно на кончиках пальцев, отзывается мягкими покалываниями чужих волос. Ему нужна была перезагрузка, нужно было понять и принять себя. Да, он столько времени так живет и, казалось бы, давно уже себя принял, но где-то на подсознательном уровне всё ещё боролся, винил себя в этом и думал, что жизнь мальчишке портит, а на деле необходимы друг другу, и правильно всё.       Ваня на тренировках улыбается, и ребята все вроде как оправились. Игорь на правильную волну настраивает, не даром, капитан. Прошлое отпустили и готовятся к их настоящему. К новой игре. Гончаренко, вроде как, участия не принимает, только вечером состав и расстановку согласовывают дистанционно со старшим тренером, он наставления получает, и в добрый путь.       Ваня на пути к стадиону с Акинфеевым идёт, улыбкой сверкает, зная, что душа его сегодня с ним, только наблюдать будет с непривычного ракурса.       А после и ничья не огорчает, когда дома с Виктором время проводят за просмотром их начатого уже сериала. Тренер голову Вани на колени устроил, а тот пальцами изящными перебирает мягкие прядки волос, поглаживает виски лёгкими массажными движениями и, склонившись, в лоб целует. И так правда легче. Обоим легче, когда вместе.       Погружались в себя; как бы мы не сходили с ума:       Ты — вода, я — жажда.        — Ты как, мой медвежонок? — спрашивает Виктор в машине после победного дерби. Москва сегодня красно-синяя и, как сказал Хёрд, «Как и всегда».        — Я лучше всех, потому что ты улыбаешься! — Ваня смеётся, через бардачок между сидений тянется и целует, наплевав на всё, и Виктор отвечает, он сегодня так рад, что вернулся, так рад, что они победили, и снова всё более-менее хорошо, и никакие лишние глаза, которые могут стать случайными свидетелями их единения, не пугают совсем.       Дома Ваню ждёт осмотр, потому что как всегда больше всех в бой рвался и получал не мало. Особенно за голову его Виктор испугался и хотел уже мордобой устроить, чтобы покарать всех виновников боли его медвежонка, только судья, видимо, решил не нарываться и показал красную.       Врачи сказали, что все в норме, пара царапин и синяков, но тренер все равно хочет проверить все сам. Как и всегда.

***

       — Ну это пиздец, Виктор Михалыч! — Ваня воодушевленно носится по квартире в два часа ночи после того, как матч полностью отбегал, какие-то новости находит и вот так реагирует на особо впечатляющие.        — Ваня-Ваня, мне теперь и дома надо за мат штрафовать? — Виктор сидит на диване и наблюдает только за юношей. Уснуть из-за победной эйфории все равно не получится, поэтому смысла идти в постель нет.        — М-м-м, и чем штрафовать будешь? — Ваня подходит осторожно и глазами карими стреляет. — Неделю не будешь трахать и сосать заставишь? — на колени усаживается и обнимает за шею.        — Фу, где только понабрался, по губам бы надавать! — преувеличено строго брови сводит и кривится весь, но обнимает парня за талию.        — Своими? — смеётся маленький чертёнок.        — Что? — тренер смотрит непонимающе.        — Ну, надавать по губам своими губами? — Ваня почти с серьёзным видом отвечает, на что Виктор целует.        — Ну, если ты всё-таки захочешь использовать предложенный мной штраф, то я не против, — говорит совсем-совсем хитро и губы греховно облизывает. — Ты же знаешь, что я тебя везде люблю, а там… — рукой вниз ведёт и у ремня чужих брюк останавливается,  — особенно, — и Виктор сглатывает и выдержать этого взгляда не может, и руки умелые в преступной близости. Неужели это Ваня с ним таким стал?        — Ой, бл-я-я-я, Ваня! — скидывает с себя юношу, а сам краснеет и с дивана встаёт. Он смущён. Что это за ребёнок такой, что смутить может взрослого опытного мужика? А самое страшное это то, что он сам этого ребёнка таким сделал.        — А сам то! Тоже сейчас оштрафую, — Ваня смеётся.        — Так все! Спать, Обляков!        — Эй, стой! А приз победителю? — парень на диване уже пополам сложился от смеха, пока наблюдает за мужчиной своим растерянным, который сейчас в спальню спешит ретироваться.        — В спальне поговорим! — Виктор неопределенный взмах рукой по воздуху делает и удаляется, а на это Обляков даже не рассчитывал, поэтому с дивана спрыгивает и буквально бежит в спальню.       И сейчас они снова счастливы, будто не было ничего плохого, будто в мире и вовсе не существует этого плохого, и в груди ширится что-то неопознанное, то, что ищет выход, и находит. Нужно было пережить, чтобы сейчас стены их дома укрепились, чтобы они выросли ещё на несколько кирпичиков их, семейного уже, счастья.