Волшебники

      Город умирал. Засыхали, пригибаясь к земле, цветы и травы в садах. Деревья тянули во все стороны тонкие, похожие на пальцы скелета ветки, а землю под ними усеивала листва, высохшая и ломкая. Небо заволакивали грязно-серые облака, и солнце больше не могло пробиться сквозь них. Да и было ли на этом небе солнце, не исчезло ли оно, чтобы освещать другие земли, те земли, в которых ещё сохранилась жизнь? Ветер не задувал больше, ни лёгкий, нежный, едва заметный ветерок, ни бешеный ураган, в былые времена уничтожавший посевы и ломавший ставни на окнах. Птицы не пели. Речка высохла, и не вплетался больше в шум голосов и смеха её тихий, ласковый звон. Впрочем, и смеха не было, и голоса замолкли – ни звука не раздавалось на улицах. Тишина. Пустота. И, куда ни глянь, только один цвет – серый. Серые стены домов, с которых облупилась краска. Серая трава, серая кора на деревьях, серая земля. Серые небеса. Серость поглотила все цвета, выпила их, выжгла дотла.       Город умирал. И они умирали вместе с ним.       Им смутно помнилось, что когда-то – то ли пять, то ли десять, то ли сто лет назад – город был другим. Ярким, весёлым, наполненным запахами, звуками, жизнью. По улицам бегали, разыгрывая сражения на деревянных мечах, дети. Буйная зелень оплетала заборы и стены. Солнце дробило свой свет в оконных стёклах, ложилось косыми линиями на дорогу, на закате пряталось в оврагах и канавах, горело в небесах, пока ночь не гасила его последний луч. Голубой простор неба заполоняли птицы и летучие змеи на тонких нитках. Люди заглядывали в лавки, шутливо пререкались, смеялись, собирались вместе на главной площади, чтобы зажечь костёр на Праздник урожая.       Пять, десять, сто лет назад? Они едва помнили. Им казалось, что все эти воспоминания – о каком-то другом городе. О другой стране. О другом мире. И уж точно о других людях, не о них, умирающих, бессмысленно доживающих последние дни.       Если бы захотели, они могли бы пойти в библиотеку и в старых книгах прочитать о том, каким их город был прежде. Представить себе шумные, украшенные фонариками и пёстрыми лентами улицы, звонкие фонтаны, повозки, катящиеся по дороге, выкрашенные свежей краской фасады домов...       Они не помнили свой город таким. А книги, оставленные без присмотра, медленно пропитывались сыростью, рассыпались, исчезали так же, как всё остальное в этом городе. Книги больше никому не были нужны.       А ведь когда-то люди писали эти книги. Когда-то перо скользило по бумаге, оплетая мысли словами, рождая новые, наполненные чудесами миры, рассказывая как реальные, так и вымышленные истории. Когда-то на берегу реки собирались художники с мольбертами, и любопытные мальчишки глазели, приоткрыв рот, как на чистом холсте из россыпи пятен рождается красота. Когда-то на площади плакала скрипка, нежно и печально пела флейта. Когда-то люди разбивали прекрасные сады и украшали их статуями, ночью смотрели на небо и чертили на бумаге узор далёких созвездий, просиживали часами над старыми, переплетёнными в кожу книгами, вырезали для детей фигурки из дерева, расписывали стены домов, шили изысканную одежду... И, кажется, на кончике пера и кисти художника, на струнах гитары и смычке скрипача, на игле портнихи, на резце скульптора плясали маленькие голубые искорки. Кажется, это была магия. Она расцвечивала их город, их мир яркой палитрой, жила в листьях, травах, ветрах, птичьих трелях, лучах солнца и дали небес. Когда-то. Много-много лет назад.       Сейчас их город умирал – в нём давным-давно не осталось никакой магии.       Ален стоял у распахнутых настежь ворот и смотрел на дорогу, которая начиналась у городских стен и убегала куда-то вдаль... может быть, к другим городам и деревням, к морям, лесам, полям, горным склонам. Может быть. Ален не знал точно. Никто не знал, что лежит за пределами их умирающего города. Моря, леса, поля, горы… не больше, чем слова, пустые, лишённые смысла. Как выглядит море? Какие цветы распускаются на лугу? Высоки ли горы, можно ли взобраться на них? Мать что-то рассказывала об этом Алену... очень, очень давно, целую вечность назад. Он сам помнил какие-то смутные обрывки-образы, но мать – она, как и многие другие, забыла всё.       Ален приходил сюда, к городским воротам, почти каждый день. Стоял возле них, сломанных, потрескавшихся, потемневших от времени, и смотрел на дорогу. Словно ждал чего-то. Словно ему ещё верилось – вот покажется вдалеке облачко пыли, превратится в неясный, размытый на таком большом расстоянии силуэт; вот приблизится он и станет человеком – путником с походным мешком за плечами, а может, бродячим музыкантом, или торговцем, или гонцом, несущим важные вести... Только не было их больше, торговцев, гонцов и путников. А если и были, то где-то в иных местах, не в этом заброшенном, всеми покинутом городе. Напрасно было ожидание Алена. Никто не придёт. И сам он, конечно, не переступит невидимую линию, прочерченную на земле, не сделает ни шага по этой дороге, теряющейся за горизонтом... Потому что мёртвый город держит его. Как и всех. Они связаны этим городом на веки вечные, и спасения нет.       Ален отвернулся от ворот и пошёл к дому. Почти никого не было на улицах – впрочем, как и всегда, – а редкие прохожие двигались медленным, тяжёлым шагом, смотрели пустыми, бессмысленными глазами... такой же взгляд Ален видел у своей матери, такие же сонные, усталые движения – у своего отца. Город держал Алена, и спасения от него не было, но большинство и не хотело спастись. Они сами опустили руки и позволили зыбучим пескам утянуть себя на дно.       И я стану таким? И я, как они, запрусь в доме на все замки, спрячу книги на чердак, погружусь в глубокий, мрачный сон наяву, не буду больше…       Не буду ходить к воротам и смотреть на дорогу. Ждать чего-то. Хотеть. Мечтать. И пускай эти мысли бесполезны, мечты несбыточны, надежды нелепы и оторваны от реальности... лучше так, чем похоронить себя заживо в стенах этого проклятого города.       Ален бросил ещё один, последний, взгляд на ворота, на дорогу, начинавшуюся от них... и замер на месте. Там, вдалеке, двигалась едва различимая фигура. Яркое пятно на фоне выцветшего неба. Она двигалась к мёртвому городу, и Ален трусливо бежал от неё по пустынным улицам, ворвался в дом и захлопнул между ней и собой дверь.       Незнакомец пришёл в мёртвый город. Лет двадцати, в потрёпанной одежде, с лохматыми светлыми волосами, с гитарой за плечом. Тишина встретила его, и слепые глаза выбитых стёкол, и потрескавшаяся, выжженная солнцем, и серый цвет – всюду, куда ни бросал этот незнакомец свой внимательный, цепкий взгляд. Запертые двери встретили его, и плотно зашторенные окна, и мрачное, тяжёлое чувство: уходи, тебе не рады здесь, возвращайся туда, откуда пришёл... прочь, прочь, прочь... Незнакомец шёл по извилистым улицам, всматриваясь в дома и деревья – в поисках жизни, – и остановился лишь на главной площади. Давным-давно не устраивали тут весёлых ярмарок, не запускали в небо фейерверки с пёстрыми хвостами-искрами, не танцевали в сиянии праздничных костров. Люди вообще перестали бывать на площади, и превратилась она в жалкий, заросший травой клочок земли; в высоких, серых, как всё вокруг, стеблях ещё угадывались остатки разбитого фонтана, и там-то, на покрытых пылью камнях, и сел незнакомец. Огляделся по сторонам. Вздохнул. Положил на колени гитару. Обнял её. Бережно коснулся пальцами струн. И в мёртвом городе, разрывая в клочья тишину, зазвучала музыка.       Ален, прячась в тени домов, следовал за незнакомцем до самой площади. И первый услышал музыку. Музыка подстерегла его, как хищник подстерегает свою жертву, набросилась, вцепилась когтистыми лапами в горло. Он не мог дышать. Не мог сойти с места. Не мог закрыть уши, чтобы не слышать это. Тихие, мягкие подрагивания струн, неторопливая, нежная мелодия… она окружала Алена со всех сторон, околдовывала его и причиняла ему боль.       Каким-то немыслимым усилием воли Ален сумел оторваться от стены дома, к которой прижимался спиной, и сделать шаг вперёд. Выглянуть из-за каменной арки, наполовину обвалившейся, и посмотреть на незнакомца, этого странного парня, пришедшего в мёртвый город с музыкой. Парень, едва ли старше самого Алена, сидел на бортике фонтана, низко наклонив голову, и скользил пальцами по струнам гитары. Музыка лилась с этих струн, чистая, прозрачная, как вода в лесном озере, как летний ветерок в листве деревьев, как... как множество вещей, безнадёжно забытых жителями этого города. Ален не помнил, что такое ветер, озеро, лето, но помнил, что такое музыка, и кончики пальцев у него закололо, быстро забилось сердце, холодок пробежал по спине.       На чердаке. Старый сундук с проржавевшим замком. Скрипка лежит там.       Внезапная мысль испугала Алена, и он подался назад, в спасительную тень арки. Музыка не давала ему сбежать – вернуться домой и сделать вид, что незнакомца с его гитарой просто нет, – но, если постараться, он, наверное, сможет... Ален повернулся и снова замер на месте. Хлопнула дверь одного из ближайших домов, и на площадь выскочила маленькая девочка в жёлтом платье, с растрёпанными косичками, с улыбкой на губах и сияющими от радости глазами. Вслед за ней вышла женщина, схватила её за плечо, пытаясь удержать. Но девочка выскользнула из рук матери и в миг оказалась рядом с незнакомцем; не боясь нисколько, подошла к нему, села на землю совсем рядом с ним и стала слушать музыку.       Ален узнал её. Элиза. Весёлая, жизнерадостная, непоседливая... со своими рыжими волосами и яркими платьями она была похожа на солнце. На костёр. На последнюю искру в этой бесконечной, безнадёжной серости. Элиза ещё умела смеяться. Порой она одна бегала по улицам, заглядывала в окна покинутых домов, срывала увядшие цветы в садах, некогда прекрасных, играла на площади. Дети смотрели на неё с ужасом и благоговением... но родители не пускали их поиграть с ней. А потом приходила мать Элизы, брала дочь за руку и, строго выговаривая ей, уводила обратно в дом. Всё реже Ален видел, как Элиза бежит куда-то, с развевающимися волосами, с румянцем на щеках, с озорным блеском в глазах. Искра была готова погаснуть. Но сейчас...       Сейчас Элиза сидела, скрестив ноги, склонив головку к плечу, и внимательно слушала незнакомца. И вдруг из кармана платья достала флейту, тонкую, вырезанную из дерева, прижала к губам и присоединила к тихим звукам гитары её звонкую песню.       Да, искра была готова погаснуть. Элиза всё меньше говорила, всё меньше смеялась – и совсем перестала играть на флейте, которую сделал для неё отец. Отец же и запрещал девочке это, отбирал флейту, грозил выбросить или сломать её... значит, думал Ален, подбираясь всё ближе, она смогла уберечь инструмент, значит, она носила его с собой, надеясь однажды снова взять в руки и играть, играть, как сейчас, не слушая ничьих запретов, не замечая ничего вокруг, растворившись в музыке.       Незнакомец удивился, когда Элиза извлекла первый неуверенный звук из своей флейты. Его пальцы на миг соскользнули со струн, потеряли ритм. Но почти сразу он вернулся к прерванной мелодии и заиграл снова, громче, сильнее, улыбаясь чему-то, смахивая волосы, падавшие на лицо. И запел. Чистым, светлым голосом, в котором было слишком много жизни. Ален стоял в десятке шагов, всё ещё скрытый тенью домов, и смотрел на них. Слушал. Вспоминал... скрипку, спрятанную на чердаке.       Ноги сами понесли Алена к дому. Сами заставили подняться по лестнице, сдвинуть люк, старый, с трудом подавшийся, найти тот сундук и смахнуть с его крышки пыль.       Когда он вернулся на площадь, там уже собрались люди. Человек пять, не больше, и они держались поодаль, не подходили к парню с гитарой и девочке с флейтой слишком близко. Ален увидел, как один из них, мужчина с мрачным, сердитым лицом, развернулся и пошёл прочь, как женщина с потухшими глазами выглянула из окна и тут же спряталась снова, плотнее задвинув шторы. Те немногие, что решились прийти сюда и остаться, смотрели на незнакомца по-разному. Испуганно. Растерянно. Подозрительно. Никто не улыбался, как Элиза, но всё же... это были чувства. Забытые. Утонувшие в серости. Умирающие, как сам город. Ален оглядывался по сторонам, видел людей, знакомых ему с рождения, и не узнавал их.       Не узнавал себя. Это были не его руки – дрожащие, сжимающие шейку скрипки. Это были не его ноги – медленно делающие шаг в сторону фонтана, ещё один шаг, ещё один. Не его душа – встрепенувшаяся, вспыхнувшая, как свеча... живая. Ален не управлял собой. Он обнаружил себя на земле, рядом с Элизой, которая заметила его, улыбнулась ему и подмигнула, продолжая играть.       А потом и глаза обманули Алена. Ведь того, что, как ему почудилось, произошло дальше, просто не могло быть. Алену почудилось, что со струн гитары незнакомца и с флейты Элизы посыпались искорки... крохотные, голубые, словно звёзды, упавшие с неба; они зажглись на фоне серых улиц и домов, замелькали в воздухе, как бабочки; Ален моргнул – они вспыхнули и погасли.       Обман зрения? Галлюцинация? Нет. Люди вокруг в смятении переглянулись, а Элиза тихо спросила:       – Ты... волшебник? Ты умеешь колдовать?       Парень посмотрел на неё и улыбнулся.       – Нет. У меня есть только музыка. И у тебя. Ведь и ты сейчас колдовала.       Элиза большими от изумления глазами смотрела на него, как и все, кто собрался на площади. А людей становилось больше – они неловко, словно стыдясь самих себя, стояли в дверях или выглядывали из окон, кто-то даже осмеливался подойти и замереть в нескольких шагах от фонтана. Не только Ален видел искры... магию. Её видели все.       – Волшебники могли бы спасти нас, – раздался в тишине голосок Элизы. Слабый. Горький. Не по-детски печальный. – Они же были когда-то в этом мире. Но теперь их нет. И больше не будет.       – Волшебников не будет, – ответил незнакомец, – потому что их и не было никогда.       – Но магия...       – А магия была. Только в мир её приносили не волшебники, а мы.       – Мы?..       – Мы. Люди. Музыканты, поэты, писатели, скульпторы... те, кто творит, создаёт из ничего – всё.       – Не может быть, – услышал Ален собственный голос.       Парень с гитарой повернулся к нему и улыбнулся краешками губ.       – Почему?       – Мы бы знали... если это правда, почему мы не...       – Вы знали. Все знали об этом. Просто... забыли.       Ален, не отрываясь, смотрел в его глаза – спокойные, ясные – и не видел никого, но слышал, как разнёсся за его спиной встревоженный шёпот. Правда? Неужели это – правда? Люди не понимали, люди беспокоились, кто-то ушёл в дом, нарочито громко хлопнув дверью, кто-то отступил назад, кто-то, наоборот, придвинулся ближе. Тесный кружок собрался возле незнакомца, и он, заметив это, улыбнулся снова – удивительной, похожей на луч солнца улыбкой.       – Меня зовут Люк, – начал он. – Я ушёл из города, такого же, как ваш. Умирающего. Мой путь был длинным, и я видел много таких мест, населённых людьми, которые забыли свой прежний мир. Я пытался напомнить им. Играл старые песни, показывал книги, рассказывал истории. Бесполезно. Они гнали меня прочь... или проходили мимо, так, словно меня и вовсе нет. Они забыли всё. Они уже не знают, что в их мире была когда-то магия. Но вспомнить, поверить снова у них тоже нет сил. Этот город – первый, в котором меня кто-то услышал.       Сказав это, Люк повернулся к Элизе и кончиками пальцев ласково прикоснулся к её щеке. Элиза схватила его руку, прижала к груди и опустила голову, чтобы – как показалось Алену – спрятать слёзы.       – Ты всё-таки волшебник, – проговорила она.       – Нет. Их слишком мало... от меня одного.       Люк тронул струны своей гитары, и с них сорвалась мелодия, короткая, наполненная пронзительной печалью... а вместе с ней – стайка голубых искорок, почти сразу растаявших в воздухе.       – Видите? Слишком мало. Я не могу колдовать... один.       Саймон надёжно запер дверь, плотно закрыл окно занавесками, но всё равно слышал это. Музыку. Совсем забытую, пришедшую словно бы из иного мира, проникавшую в сознание, пробуждавшую там... что-то. Странные мысли, странные чувства. Саймон не помнил, как это – чувствовать. Как это – думать. Вспоминать. Он привык к туману, застилавшему разум, к усталости, тяжёлой, липкой, сковывающей всё тело, к тому, что вся прошлая жизнь похожа на тень, неуловимую, ускользающую из рук. Но музыка. Эта музыка. Мягкий, неторопливый напев гитары, нежная, полная горечи мелодия флейты. И голос. Голос незнакомца с растрёпанными светлыми волосами, пришедшего в мёртвый город.       Саймон стоял, бессильно опустив руки, уронив на пол книгу, взятую с полки, слушал и вспоминал те далёкие времена, когда он пел на ярмарках и голос его был таким же молодым и сильным, как у этого паренька.       Я сплетаю из песен магию,       Собирая слова в пути.       Я иду через страны дальние,       Чтобы имя его найти…       Звук собственного голоса в угрюмой, погружённой в молчание комнате изумил его. И песня, которую он, Саймон, пел, подхватывая музыку гитары и флейты... знакомую музыку из прошлого; слова сами собой всплывали из памяти, вплетались в песню, в клочья разрывали тишину. Сколько лет он не слышал песен? Сколько лет не пел сам? Неужели он не забыл, как это делается – всё забыл, совершенно всё, кроме этого? Слёзы бежали у него по щекам, а он не замечал, подхваченный музыкой, околдованный ею, затянутый в водоворот звуков и красок, боли и радости, счастья и горьких сожалений... впервые за целую вечность он чувствовал себя живым.       Но вновь ускользает ветер,       Тихо кружа над землей       Рядом со мной…*       Мальчик с гитарой и девочка с флейтой оборвали свою музыку, когда он вышел к ним, но только на мгновение, а потом заиграли снова – быстрее, смелее, громче. Саймон прошёл через толпу людей, собравшихся вокруг них, не глядя по сторонам, никого не узнавая, замер возле разрушенного фонтана и запел снова... песню о дороге, полной неведомых опасностей, и о храбром юноше, ступившем на эту дорогу, потому что оставаться дома он больше не мог – душа и ветер звали его в путь. Красивая песня. Саймон очень любил её... давным-давно, когда он сам, и город, и все его обитатели были ещё живы. Откуда знал эту песню паренёк с гитарой? Откуда знала её девочка с флейтой? Откуда знал юноша, сидевший на земле рядом с фонтаном, внезапно прижавший к плечу скрипку и взмахнувший смычком?       Когда Ален услышал голос Саймона – слабый, неуверенный, с каждым словом становящийся всё более сильным и ясным, – он почувствовал, что больше не может молчать. Музыка внутри него не могла молчать – рвалась наружу, пробегая мурашками по позвоночнику, покалывая кончики пальцев. Ален поднял скрипку и провёл смычком по струнам... раз, второй, третий, с трудом вспоминая, как он делал это раньше. Он не помнил. Но руки – помнили. Они скользили то плавно и неспешно, то быстро и яростно, подхватывая мелодию, сплетая звучание скрипки с гитарой и флейтой, с голосами Люка и Саймона, рождая песню, которая была знакома всем жителям мёртвого города, ведь они пели её на ярмарках, танцевали под неё, исполняли на каждом празднике... Ален вспомнил эту песню. И Саймон вспомнил. А Элиза, кажется, и не забывала никогда.       Магия взвихрилась вокруг них. Сотни, тысячи голубых искорок срывались со струн, с пальцев, с губ, кружились в бешеном танце, опускались на волосы и лица изумлённых людей, падали на траву и заросшие мхом камни, оседали на стенах домов, на арках, на вымощенных плитками улицах. Искры летели и окрашивали город цветом, делали его таким, каким он был прежде – ярким, весёлым, живым. Голубое небо. Зелёная трава. Пёстрые стены. Эхом музыке звучал смех, слышался топот бегущих ног, цокот копыт, шорох колёс, струились над головами упоительные запахи свежего хлеба и сладостей. Простор неба заполоняли птицы и летучие змеи на тонких нитках, люди заглядывали в лавки, шутливо пререкались, смеялись, собирались вместе на главной площади, чтобы зажечь костёр на Праздник урожая.       Голубые искры погасли так же быстро, как появились, и краски схлынули, и запахи исчезли, и звуки смолкли, оставляя после себя серость и тишину.       – Мы не сможем его спасти, да? – тихо спросила Элиза, опуская флейту.       – Этот город – нет, – ответил Люк, – но есть и другие города. Есть целый мир. Есть наши души, а ведь именно они – главный источник магии.       – А если весь мир погиб? Если в этом мире больше нечего спасать?       Саймон произнёс это ещё тише, чем Элиза, и в глазах его было столько боли, столько отчаянной, безумной надежды, что у Алена защемило сердце.       – Мы ведь не узнаем, пока не увидим, верно? Но даже если так... мы можем создать новый мир. Мир, полный магии. Я пытался сделать это в одиночку и не сумел, но вместе у меня – у нас – получится. Представьте только! Мы будем петь, играть, танцевать, рисовать прекрасные картины, писать и читать книги… птицы снова запоют, и небо станет голубым, и воздух – чистым, и деревья оденутся новой листвой… Мы пойдём в горы, увидим леса и луга, мы построим города, мы вдохнём в этот мир жизнь!..       Этот парень не был серым. Усталым, заплутавшим в себе, потерявшим веру – как они, со всех сторон обступившие его, жадно заглядывающие ему в глаза. Он был яркий, как солнце, искрящийся, как огонь, с порывистыми движениями и звонким, ясным голосом... казалось, ещё миг – и он взлетит, а за спиной у него распахнутся крылья.       Люк встал. Обвёл всех собравшихся на площади взглядом и с улыбкой спросил:       – Кто-нибудь... хочет пойти со мной?       Он боится, понял Ален. Он улыбается, но всё же боится, что никто не пойдёт с ним, и этот город, так же, как все остальные, ему придётся покинуть в одиночестве.       Элиза не сказала ничего, просто взяла Люка за руку, улыбнулась ему и потянула в сторону городских ворот. И, стоило им сделать один шаг, Саймон, замерший в неподвижности, как статуя, словно очнулся и пошёл следом... тяжело, медленно, неуверенно, будто и сам до конца не понимал, верное ли решение принял. И всё-таки он пошёл. Ален ни секунды больше не колебался – быстро догнал Люка с Элизой и зашагал рядом с ними.       Тревожный ропот поднялся на площади. Изумление, непонимание, ярость... среди голосов, сливавшихся в гул, Ален услышал крик: «Куда ты собралась? Я... я не разрешаю тебе! Вернись! Элли, сейчас же вернись домой!» Отец Элизы. Но девочка лишь вздрогнула от этих слов, ещё крепче стиснула руку Люка и не стала оборачиваться назад.       Никто не обернулся, чтобы посмотреть на город, едва не похоронивший их заживо. Глядя только вперёд, они ступили на дорогу... Люк, Элиза, Саймон, Ален, мужчины и женщины, мальчики и девочки, даже старики. Их было не так уж много. Не все пошли за ним - не-волшебником с гитарой, которая задевала самые потаённые струны души, и голосом, который заставлял летать всех, кто слышал его. Они медленно двигались по разбитой, заросшей травами дороге, между серых, уныло опустивших ветки деревьев, к серому, бесконечно далёкому горизонту. И видели не серость, а мир – новый мир, полный цвета, жизни и магии, который они построят все вместе. *Айрэ и Саруман - Имя ветра