Акация

-Я не знал, что Квай-Гон работал в цветочном магазине, — Энакин нахмурился. — Я думал, он военным был. -Война же не вечная, дорогой, — мягко, с оттенком тоски, выросшей на лоне ностальгии, Шми улыбнулась сыну, услышав сдавленное «Ну, да» в ответ. -Он мог остаться в армии просто, — пожал плечами парень. -Но не сделал этого. -А я бы, наверное, остался. ~•~•~ -Я готов собирать букеты! — торжественно заявил Энакин на следующий день, придя в лавку Оби-Вана перед самым её открытием, привнося в сухую тишь комнаты миллионы посторонних уличных звуков, шорохов и голосов, пыша жаром бега и нетерпения. Мужчина оторвал глаза от ежедневника, сверяясь с чеком утренней поставки, полученной часом ранее — с ними нужен глаз да глаз, обманут в два счёта, и не досчитаешься рулона упаковочной бумаги! -Доброе утро, Энакин. Скайуокер подошёл к прилавку, откидывая назад отросшие бунтарские кудри, локтями упираясь в столешницу прямо напротив флориста, всё ещё тяжело дыша от небольшой пробежки от остановки до радужно сверкавших витрин. Потом, чуть стушевавшись, вспомнив материнский наказ «не выделываться и вести себя по-человечески», он перевёл свой целеустремлённый взгляд с насмешливо улыбавшегося Оби-Вана на маленького золотого денежного кота, что так зазывающе манил лапкой туда-сюда, словно и вправду приманивая деньги. -То есть, вы же готовы меня принять, да? — вдруг неожиданно неловко и взволнованно спросил Энакин, ведь флорист почему-то всё ещё молчал. Честно сказать, он и сам не понимал, почему так цеплялся за возможность работать там. Он, в принципе, по призванию больше механик, и, по-хорошему, ему бы в шиномонтажку, а не за цветочками следить. Но матери больше нравился аромат пионов, а не жжённого машинного масла, да и компания тут, мягко говоря, более спокойная. Полное материнское одобрение — вот, пожалуй, основная причина. Шми от многого отказалась в его пользу, разве он не был способен сделать что-то, что не будет заставлять её грызть от волнения ногти по вечерам? К тому же, возиться с цветами не так уж и сложно, как казалось Энакину. Делов-то, что полить да завязать бантик на стебле. Ему не впервой заниматься чем-то похожим. К тому же, деньги — животрепещущий вопрос. Он, конечно, не был голодным — чего не скажешь о его кедах, — имел крышу над головой, но этого было недостаточно. Ведь всегда хотелось большего — но, как минимум, не для себя. Шми заслуживала большего. Эта работа была абсолютным побуждением помочь матери. -А почему ты думаешь, что я откажусь от своего слова? — Оби-Ван внимательно осмотрел чуть ссутулившегося парня, его глаза — идеально отполированные бусины перламутра — насаживали его на тонкую иглу любопытства, от чего Скайуокеру становилось не по себе. -Я… — нужно было отвечать быстро, но Энакин растерялся — его остроумие, вечные насмешки и парящий ум буквально рассыпались, и он, неожиданно даже для себя, начал бегать глазами по столешнице, ежедневнику в мужских руках — такие огрубевшие, кончики пальцев были такими же мозолистыми, как и у гитаристов со стажем, а ещё бесчисленные заживавшие порезы, уколы, — увитой плющом кирпичной стеной за широкими плечами флориста, бейджике на его груди, стараясь уйти от его взгляда и найти утерянные им вмиг качества. — Обычно, так всегда случается, — неловко начал он, но краем глаза уловил подбадривающий кивок головой. — Ну, то есть, я ещё несовершеннолетний, — мысли ускользали, разбегались, шипели, настоящий муравейник, человеку ни за что не поймать. — А ещё я не умею ничего, правда, из дизайнерского. И вы могли просто пошутить. И забыть. Мистер Кеноби, — вдруг добавил он, не раз пробежавшись взглядом по бейджику. «Оби-Ван «Бен» Кеноби». -Тогда почему я должен принять тебя? Энакин нервно облизнул губы, чувствуя — самыми кончиками пальцев — прилив уверенности. -Ну, я быстро учусь, правда! А ещё я уже немного умею ухаживать за цветами, они у меня в вазах долго стоят, честно-честно! И, — он нахмурился, большим пальцем ковыряя ранку на запястье, — мне, правда, нужны деньги, а вам — помощь. -Ну что ж, Энакин, в таком случае, надень фартук, иначе от твоей белой футболки ничего не останется. — Парень неверяще, но с толикой победного блеска с отсветами «я знал» посмотрел на мужчину, а тот лишь улыбался, но, в целом, был серьёзен как никогда, и потому новобранец решил промолчать. Лишь бы глупость не сболтнуть, хотя бы в первые десять минут. -А, и ещё вот что, — уже направившийся в служебное помещение Скайуокер обернулся, — называй меня Беном, пожалуйста. ~•~•~ Оби-Ван и близко не подпустил Энакина к составлению букетов. «Работа флориста абсолютно отличается от представлений большинства. Это не просто сгрести в охапку цветы — они тоже не берутся из воздуха. За ними нужен уход. А ещё работа с клиентами. Получить от поставщика очередную партию, не просчитаться с деньгами. Это сложно, целое искусство.» Так что начинал он юнгой под началом неожиданно строгого капитана. Цветочный магазинчик «Краткие переговоры» бороздил моря чужого счастья и горя так же гордо, как фрегат разбивает килем волны далёких морей. Как ни странно, Энакину нравилось. Первое время он таскал тяжёлые вазы из прозрачного стекла, чтобы поменять воду или оттереть жёлтые кольца у их горлышек, подрезал стебли цветов, подвязывал проволокой тонкие ножки герберы, подливал больше воды жадным розам; подметал всё помещение — природа Татуина шептала и шипела пригоршнями песка, залетавшими с каждым новым покупателем, поэтому, если выдавалась хоть какая свободная минутка, он брался за веник с совком, причитая, как же «этот ёба… — Да, Бен, я больше не буду ругаться! — этот ужасный песок достал». За обеденными перерывами Энакин бессовестно спокойно уплетал бутерброды, сделанные Кеноби, и запивал им же сваренным кофе, проглатывая вместе с медово-кардамонным горячим напитком и толстым куском ветчины книги по ботанике, имевшиеся у Оби-Вана в большом количестве. И цветы действительно начинали говорить с ним. Нет, никакого сектантского бреда, но они же действительно живые, питаются, к каждому нужен свой подход — не хуже кошки или собаки. Часто Бен давал ему советы, по большей части он учил его стилю. Книжки — это, конечно, хорошо, но вкус прививается больше на практике. И вот, уже ближе к октябрю-ноябрю, работая в вечернее время после колледжа, Энакин уже умел собирать простейший букет по спирали, какие, впрочем, чаще всего заказывали забегавшие за полчаса до свидания парнишки, учтиво улыбался дамам, незаметными движением отирая о фирменный коричневый фартук испачканные землёй руки — «Так вот почему коричневый!» — продавая буквально с пылу с жару изысканные композиции, собранные Беном. Ближе к середине октября он начал поздними вечерами принимать поставки цветов. -Летом проще, — говорит Оби-Ван, — там большинство цветов мои, с дачи. Не нужно возиться с заявками и вообще с этими продавцами. Скайуокеру тоже не нравились поставщики, точнее то, с какой небрежностью они относились к небольшим заказам их магазинчика. Какая им разница, в кои-то веки, всё равно же цветы покупаются! Этого Энакину понять было не дано. Субботними утрами, когда у него не было пар, Эни сидел за прилавком, пальцем сбивая матовую плёнку с чая, разбивая её так же, как весна бьёт лёд, пуская корабликами вниз по течению реки. Всегда было тихо. Даже немного одиноко. Оби-Ван в своей каморке собирал букеты — их нужно было много. По воскресеньям всегда нужно было отправить несколько букетов в больницы, вот он и готовился. Скайуокер любил эти моменты. Тогда он и понимал, как прекрасна спокойная размеренная жизнь тут, в магазинчике. Он пульверизатором обрызгивал тонкие листочки вьюна, свисавшего нечёсаными кудрями конопатой девочки с подвешенных у самого потолка горшков. Те настолько заросли, что даже и цвета их не разглядеть. Прозрачные вазы вдоль стен зеленели в тени бутонов чуть желтоватыми стеблями, вода блестела иногда пробивавшимися солнечными лучами. Поправить открытки на прилавке, подрезать всё норовивший скрыть неоновое белое название на кирпиче плющ. Не было занятий приятнее этих, порой. Иногда Оби-Ван брал его с собой составлять композиции, и это было больше похоже на то, как отец учит сына своему ремеслу. Никто из них не был против такой расстановки ролей, поэтому Энакин выбирал цветы, или наугад тыкал пальцем в тот или иной каркас, уже сам в голове представляя, какими бы цветами заселил его, что бы говорил каждый из них. Теперь и он потихоньку разбирался в языке цветов. Поэтому он читал все, что говорил Оби-Ван букетами, и иногда это было даже весело. Один единственный цветок мог превратить любовное послание в насмешку, и Кеноби, казалось, играл этим только так. Оказалось, работа флориста, хоть и намного менее заметна, но так же опасна для клиента, как и работа официанта. Лучше их не злить. Энакину не скоро довелось самому собирать букеты, но, когда этот день настал, он был безмерно счастлив. А ещё взволнован. Работа помощника флориста имела ответственность, но не ту, что несла в себе работа самого флориста. Сделать букет такой, что будет куплен кем-то. Без единой осечки, красивый, за который заплатят деньги, который будут ценить и которым будут любоваться. Оно звучит просто, но для Скайуокера, вечно недовольного своими результатами во всём, желавшего получить только лучший из возможных исходов, всё действительно звучало пугающе. Он знал, этот мандраж пройдёт, но всё серьёзное впервые кажется всегда недостижимым, будто всякая его попытка не увенчается успехом и, если уж не вернут, то композиции, составленные его подрагивавшими руками, и вовсе не купят. Было бы неловко перед Оби-Ваном. Несмотря на «ужасающие патлы», как говорил Кеноби, букеты Энакин собирал красивые. Он старался собрать из них что-то говорящее, часто сочное и яркое, насыщенное — то в нём говорила его внутренняя страсть, энергия, этот неугасающий огонь. Изредка он добирался до нежных оттенков, но это была прерогатива Оби-Вана, его поле, на которое Скайуокер ступать решался очень нечасто. Они дополняли друг друга. Буря, сошедшая с девятого вала самого Айвазовского, пенящаяся перламутрово-пепельными в искусственном свете кудрями и просоливавшая всё на своём пути, каждую ранку любого неосторожного человека, но едва ли способную пробить огрубевшую со временем кожу Бена, словно сошедшую с исполосованных точными мазками Ван Гога, всегда стремящимся к какой-то цели, но не достигавшими её в спирали жизни, того звёздного неба, что крылось в печальных глазах мужчины. «Краткие переговоры» в их дружбе затягивались, но не потому, что кто-то проигрывал, а потому, что обе стороны выигрывали, сохраняя этот победный паритет, и беседа длилась лишь потому, что была приятной.