Полчаса на шалость

      Зима приходит в магический район Санкт-Петербурга промозглыми порывами солёного полуморского ветра, тонкими разводами серебрящегося инея на витражных окнах и хрустящим льдом на картинках замёрзших луж в саду. Антон именно в саду и стоит — недовольный, бесконечно раздражённый, в наброшенном кое-как камзоле, алый подол которого то и дело взметается вверх и в лёгкой армейской фуражке, то и дело сползающей со встрепанных кудрей на лоб. Будто он и не дома вовсе, а ещё в институте, выбежал в курилку на пятнадцать минут, пока все остальные сосредоточенно пытаются выучить что-нибудь на завтрашний урок.       Но нет, он не в институте. В этом году Антон не задержался там от слова совсем, слишком спешил домой, потому что немного (или много) соскучился. Ладно, очень много соскучился, но это не значит, что они все его не бесят!       Потому что они пиздец как сильно бесят. Он так и написал Олегу в последнем отправленном письме: «Матушка опять привязалась ко мне со своим ебаным театром, придётся весь вечер там провести. Ну, красиво, да, но пиздец как скучно, Олег, пиздец как скучно… Может, встретимся где-нибудь в Велгороде, а? Ромашка говорит, что в этом году у медвежьей башни будут фейерверки запускать. Не ссы, Олег, Трубецких звать не буду — Лидка опять весь вечер мозг делать будет, а с Славиком ты в контрах… Ну же, Олег, не ломайся, мне пиздец как скучно!».       Антон курит. Мрачно и сосредоточенно, он зажимает в зубах фильтр самой обыкновенной маггловской сигареты — тонкой такой, маленькой, с жестким неприятным запахом дешевого табака и просто курит, как научился ещё год назад. В точно такой же блядски-усталый день в Дурмстранге, когда Олег, сияя пуще рождественской ёлки, притащил пачку «просто попробовать один разочек».       А он, дурак, и попробовал. Вот теперь стоит на морозе и курит, пока в доме — ему даже с улицы слышно! — идут ожесточённые споры.       Время сонно течёт к вечеру, даты на календаре мелькают ближе к Рождеству, в Петергоф съезжаются родственники, а Антон курит. Что ему ещё делать в конце-то концов? В театр с мамой он пойдёт только послезавтра, а до этого послезавтра ещё очень и очень долго. Что ему делать эти два дня? Киснуть, как Рома, что ли?       Из дома доносятся громкие спорящие голоса; Антон глубоко затягивается сигаретой.       — …безответственный, отвратительный, абсолютно аморальный, ты, Федя… — мамин голос слышен так звонко, будто ещё минута, и она выскочит на крыльцо бог весть в чём. Например, в своём обычном домашнем платье.       У неё их много, но самое любимое — мягкий тёмно-зеленый шёлк, белое кружево, блестящие серебряные нити, россыпь жемчужных пуговиц и воротничок под горло. В нём она похожа на какую-то царевну из детской сказки. Сам Антон эти книжки со сказками давно в руки не брал, мама читать бросила ещё года три назад, а няньки и вовсе забыли, что он когда-то любил их слушать, но он помнил точно, что там совершенно точно была сказка про прекрасную царевну в точно таком же платье.       Мама, конечно, платье не из сказки взяла, а заказала в своём любимом бутике, где одна пуговица от этого платья стоит больше, чем половина школьного корабля.       Но как же она называлась? Сказка. Как она называлась?       Чёрт его знает...       Антон хмуро дёргает уголком губ и мыском сапога пинает пару желтых листьев, небрежно расписанных инеем, а потом наступает, почти заинтересованно слушая хруст ломающегося ледка.       … а она когда читала, то её обычно ледяной голос делался таким убаюкивающе-бархатным, низким, шелестящим, смесь железа и атласа, будто тонкие складки шёлка на её коленях, струящиеся вниз сонной зеленью, стекающие бирюзовым водопадом лёгкой ткани, а он сам, помнится, будучи ещё чуть младше, утыкался разгорячённым пылающим лицом прямо в это платье — оно было мягкое и пахло её духами. Духи были очень сладкими.       Антон шумно втягивает воздух носом. И что это, спрашивается, его пробило на такие сопли? Ужас просто, до чего доводит скука, которая царит в поместье уже который день.       Ложь, на самом деле.       С самого приезда из Дурмстранга скучно здесь не было. Здесь, наверное, никогда скучно не было. Ещё до его рождения в поместье кипели такие нешуточные бури и страсти, что он и сотой доли их не застал. Но это пока что. Судя по воплям, доносящимся из распахнутого окна, скоро на одну бурю будет больше.       Времени скучать совершенно не было.       — … отвали от меня, ебанутая!       Разъярённый голос дяди Фёдора и грохот разбитой посуды. Хотя нет, в его случае это была бутылка с водкой или стакан с виски. Чем он там сегодня балуется?       — Закрой свой поганый рот, иначе я вымою его с мылом!       Явно не трезвостью. Он, наверное, уже и забыл, что это такое.       Бабушка говорила, что когда-то давно (Антон ещё тогда даже не родился) мама и дядя Фёдор совсем не ссорились. Она говорила, что это уже потом пошло — эти их извечные ссоры, из-за которых вечно бьётся фарфоровая посуда и рвутся парчовые занавески.       А раньше было всё совсем не так. Раньше всё было иначе.       Раньше дядя Фёдор не пил так, как пьёт сейчас, будто каждый глоток — последний, а стоит попытаться отобрать у него вожделенную бутылку, как тут же начинается очередной скандал с тем, кто эту самую бутылку хоть пальцем тронул или взглянул косо.       Бабушка говорит, что ему давно пора лечиться. Это то немногое, в чём они с мамой абсолютно точно согласны.       Бабушка, впрочем, дядю Фёдора никогда особо не любила, да и никто его не любил, уж это Антон знал точно. Дядя Фёдор и сам себя не любил. Хотя нет, снова не так: много лет назад, может, и любил, но это было до войны и до княжны Строгановой. Так давно, что никто уже и не вспомнит с первого раза.       Дядя даже рассказывал ему эти истории — и про войну, и про княжну, но в итоге всё безжалостно сводил к водке и гулянкам, которые гремели на Санкт-Петербург раньше, а сейчас и вовсе на весь Велгород.       За это его и не любили, наверное. Он когда-то просто потерял чувство меры, бесконечно усталый и неправильно залатанный дядя Федя. Его просто не смогли вылечить.       Антон задумчиво стряхивает пепел на землю, и тот летит ему на сапоги серыми хлопьями.       — Положи арбалет на место, дурак!       Выстрел. Грохот. Витражное окно — прямо у левого плеча Антона, всего секундой разлетается яркими горящими осколками. Женский визг — пронзительный и изумлённый, служанка в забавном чепце громко хлопает входной дверью и быстро выбегает на крыльцо, а мама…       Звук пощёчины звучит куда громче, чем этот пьяный несуразный выстрел.       — Вон, Федя. Сейчас же.       Дядя хлопает дверью погромче бедной крестьянки, которая не знает что делать — звать бабушку, звать маму или не давать ему уйти. Бедная девушка — бледная, худая, с длинными тёмно-каштановыми волосами, в строгом чёрном платье, застегнутом на перламутровую пуговичку у самого горла, хватает спешащего дядю за край пальто.       — Фёдор Артурович, но…       — Поди в дом, Даша. Не мельтеши под ногами!       Поникшая Даша, конечно же, уходит. Только взметается легкий подол платья, будто крылья бабочки, а потом звонко стучат быстрые шумные каблучки — цок-цок, цок-цок, цок-цок…       Антон тонко улыбается, когда дядя Фёдор останавливается рядом с ним. Он выглядит очень помято, весь хмурый, уставший, с враз постаревшим лицом и встрепанным гнездом золотистых кудрей на голове, без шапки. Дрожащей рукою он лезет в карман кое-как наброшенного пальто и вынимает оттуда пачку сигарет, помятую не меньше, чем он сам. Её словно у него прямо из рук вырывали, но Антон даже не удивляется, лишь с каким-то философским смирением размышляет, что набухшие кровавые полосы на его измождённом лице никак не портят общее впечатление.       Впечатление, кстати, отвратительное.       — Иди в дом, малой, — говорит дядя Фёдор хрипло, — и успокой свою мамашу, бога ради, пока я её не прибил.       Антон в ответ едва сдерживает то ли издевательскую, то ли жалостливую усмешку, когда помогает дяде прикурить от огонька из зажигалки. Зажигалка тоже маггловская.       — Или она вас.       — Или она меня, — дядя тускло и вымученно улыбается, но глаза остаются остекленевшими и пустыми, очень усталыми, — это даже вероятнее.       Какое-то время они оба молчат. У дяди трясутся уже замерзшие руки; Антон закусывает фильтр зубами.       — Далеко?       Куда — это неправильный вопрос. Правильный вопрос — это далеко. Дядя Фёдор с недавних пор только на такие вопросы и может отвечать — лишь на правильные, простые и односложные. На большее, видимо, сил не хватает.       — И надолго, — согласно кивает дядя; золотистый локон падает ему на лоб, пряча хмельные глаза. Он спешно докуривает в три затяжки и несильно хлопает молчащего Антона по плечу, — ну, до встречи, малой. В следующий раз на охоту пойдём.       На охоту они уж точно не пойдут. Правильно мама тогда сказала — раньше дядя мог белке в глаз со сто метров попасть, а сейчас белка ему мстит, и он скорее в собственную ногу попадёт, чем в медведя, который будет стоять прямо перед ним.       Хотя в окно же попал… Но это скорее исключение, которое подтверждает правило, чем показатель его реального успеха в охоте. Счастливая случайность, что бедная служанка Даша не схватила арбалетную стрелу.       Так что охоты не будет. Ну, явно не ближайшие два дня. Ближайшие два дня дядя Фёдор проведёт в канаве.       — Развлекитесь как следует.       — Первым о моих развлечениях услышишь, малой.       Антон качает головой.       — Не сомневаюсь.       — Ну, бывай.       Антон снова легонько кивает и крепко пожимает дяде руку, когда тот кое-как отряхивает помятое пальто и бодрой походкой шагает поглубже в сад, чтобы трансгрессировать. В его бы состоянии лучше нанять извозчика, но предложить Антон не рискует. Ещё лошадь угонит, а бабушке потом разбираться… Такое уже было.       Дядина спина — согнутая и дрожащая, скрывается за деревьями, слышится хлопок трансгрессии, и только тогда Антон расслабленно откидывает голову назад и упирается теменем в стену, выпуская изо рта сероватый клуб вонючего дыма, который скручивается в удивительно ровное колечко.       То была не царевна, нет, совсем нет. В этом он уж точно ошибся, то была совсем не царевна.       Там, в сказке. Женщина в зелёным бархате была совершенно не царевной.       Остаток сигареты горчит на языке, и он лениво вынимает его и швыряет на землю, после чего резко тушит мыском сапога.       То была хозяйка медной горы. Вот на неё мама и похожа. Или на дракона? Нет, на змею — великий полоз, зеленая чешуя, тягучая дурманная песня вьются над мшистым болотом, в темноте горят злые малахитовые глаза…       У него они тоже зелёные, кстати.       Разом повеселевший Антон радостно присвистывает, уничтожает скуренный до фильтра окурок одним легким взмахом палочки и поправляет съехавшую на ухо фуражку.       В конце концов, скучно тут никогда не бывает.       — Антон, иди сейчас же в дом! Околел уже весь, дурной мальчишка! Сколько ты будешь торчать на холоде?!       Он мягко улыбается.       — Иду, мама!       Он никогда не будет таким, как дядя Федя. Он никогда не посмеет так сильно и так жестоко расстроить маму.       Для этого он слишком сильно её любит.       «И в театр схожу, — думает Антон, шустро взбегая по ступенькам, — с меня не убудет».       Бледная служанка Даша даже удостаивается его игривой улыбки и заигрывающего подмигивания, когда молодой князь стрелой пролетает мимо, захлопывая за собой тяжёлую дубовую дверь.       Зима в этом году совсем не суровая. А дома, как и всегда, чертовски весело.