Сквозь огонь, воду и дурдом

      Они лежат в кровати, в тишине, которая теперь тёплая и наполненная, а не звенящая пустотой. Снег за окном мягко застилает мир белым покрывалом, и отсвет его лежит на стенах комнаты. Эрен смотрит на руку Леви, лежащую на подушке между ними. Она такая же сильная, с проступающими сухожилиями и знакомыми шрамами, но теперь лишённая указательного и среднего пальцев. Ампутация чистая, аккуратная, но от этого не менее шокирующая. Он медленно проводит подушечками своих пальцев по гладкой, зажившей коже культи.       — Привык уже? — тихо спрашивает Эрен, его голос глуховатый от недавних слёз и смеха.       — Вполне, — отвечает Леви, не открывая глаз. Его лицо, освещённое тусклым светом из окна, кажется спокойным. — Вытираю жопу левой. Стрелять научился по-другому. Чайную ложку держать — сплошное мучение, зато вилкой орудую как заправский аристократ.       Эрен тихо смеётся, звук застревает у него в груди, смешиваясь с комом ещё не остывших эмоций. Он прижимается лбом к плечу Леви.       — И всё же… как? — выдыхает он. Вопрос витает в воздухе с того момента, как дверь закрылась.       Леви вздыхает — долгий, глубокий вдох, наполненный усталостью прошедших месяцев. Он тянется к прикроватной тумбочке, движение немного скованное, но точное. Его целая рука нащупывает на полке небольшой, но увесистый предмет в кожаном переплёте. Не глядя, он бросает его на одеяло между ними.       Кожаный блинчик падает с глухим, основательным стуком. Эрен с любопытством берёт его. Переплёт тёмно-синей кожи, слегка потёртой по краям, без лишних украшений. Он раскрывает его. С левой стороны под прозрачным пластиком — фотография. Справа от фото вшит небольшой металлический значок. Напротив, на правой стороне разворота, — печати, голограмма, подписи и строка: Удостоверение федерального агента. Ниже — имя. Леви Аккерман.       — С лёгкой руки Кенни, — начинает Леви, его голос звучит ровно, с лёгкой, сухой нотой самоиронии, — теперь я играю за другую команду.       Эрен поднимает на него взгляд, в глазах — смесь восторга и полного непонимания.       — Тебе даже разрешили оставить имя Леви?       Леви пожимает плечом, которое прижато к подушке.       — У меня были вполне реальные документы на это имя, чистые, с историей, ещё с тех времён, когда Кенни впервые меня «обустроил». Так что этому просто не придавали большого значения. Все были больше заинтересованы в развале опасной организации, которую я знаю изнутри — имена, адреса, схемы, каналы. Операция шла долго, не без потерь, но теперь можно жить спокойно. Это, — он кивает на удостоверение в руках Эрена, — лучший щит. Она означает, что государство меня прикрыло. И что мой долг перед ним оплачен.       Эрен ещё какое-то время рассматривает удостоверение, водя пальцем по гладкому пластику над фотографией, по знакомому, но такому официальному имени. Для него это имя всегда было настоящим. Сейчас оно обрело ещё и юридическую силу, превратив призрака в человека.       — Расскажешь, как потерял пальцы? — осторожно спрашивает он, закрывая удостоверение и кладя его себе на грудь.       Леви закатывает глаза, и на его лице появляется выражение глубочайшего, почти комического раздражения.       — Всё до крайности прозаично: был взрыв, очнулся уже без них. Тупая случайность на одном из последних рейдов. Просто кусок железа полетел не туда. Потерял два пальца, но сохранил руку и голову. Считай, отделался легко.       В его тоне звучит такое откровенное нежелание раздувать из этого драму, что Эрен снова тихо смеётся. В этой обыденности, в этом почти бытовом описании травмы есть что-то невероятно успокаивающее. Это не эпическая жертва. Это цена работы. Случайная, нелепая, но оплаченная.       Леви выдёргивает удостоверение из его расслабленных пальцев и закидывает обратно в тумбочку. Звук захлопывающегося ящика — финальный аккорд в этой долгой, тёмной симфонии.       Эрен придвигается ближе, его рука скользит по обнажённому торсу Леви, нащупывая знакомый рельеф мышц и шрамов — старых и новых. Он прикладывает ладонь прямо к груди, чувствуя под ней ровный, уверенный пульс, и кладёт голову на его крепкое плечо. Запах его кожи, смешанный с едва уловимым медицинским запахом мази, — самый спокойный аромат на свете.       — Как там Микаса? — тихо спрашивает Эрен, закрывая глаза.       — На удивление хорошо, — отвечает Леви, и в его голосе проскальзывает редкая, почти неуловимая нота тепла. — Кенни не дал ей заскучать. Учит её всякой ерунде вроде отслеживания сигналов и базовой криптографии. Говорит, она способная. И молчаливая. Что, в его понимании, большой плюс. Скоро поеду за ней.       — Кенни её отдаст? — Эрен открывает глаза, глядя в потолок.       Леви не отвечает сразу. Тишина затягивается на несколько долгих секунд, наполняясь не сказанными вслух мыслями. Эрен чувствует, как под его ладонью чуть напрягаются мышцы груди Леви.       — Поеду вооружённым, — наконец произносит Леви ровным, абсолютно бесстрастным тоном, в котором нет ни угрозы, ни сомнения. Только констатация факта.       Эрен тихо смеётся, и его смех звучит в тишине комнаты тёплым, обнадёживающим звуком. Это не смех страха, а смех партнёрства, понимания абсурдности ситуации и готовности встретить её лицом к лицу.       — Возьмёшь меня с собой?       Леви поворачивает голову, и в полумраке Эрен улавливает тень улыбки в уголке его рта.       — Поехали, — легко, с той самой улыбкой в голосе, соглашается Леви. В этом слове — целое обещание. Обещание не защиты, а соучастия. Они больше не убегающий и его охранник. Они — команда.       Эрен приподнимается на локте, его лицо теперь освещено полоской лунного света.       — Хочу тот сэндвич с яйцом, — вспоминает он, и в его голосе слышится ностальгия по тому странному, страшному и прекрасному утру в мотеле. — И раз ты будешь с пушкой, предлагаю надавить на администрацию и потребовать открыть секрет приготовления.       Леви смотрит на него, и его единственный зрячий глаз сияет в темноте тихой, глубокой нежностью. Он берёт руку Эрена, подносит её к своим губам и оставляет на внутренней стороне запястья долгий, тёплый поцелуй. Его губы мягкие и твёрдые одновременно, а дыхание горячее на прохладной коже.       — Отличная идея, — говорит он, и его голос звучит как обет.       — А потом — домой, — заканчивает за него Эрен, утыкаясь носом в его шею.       — Домой, — подтверждает Леви.       И они лежат, сплетённые воедино, слушая, как ветер утихает за окном. В тишине, окутанные общим дыханием. Им наконец-то никуда не надо, дорога впереди приятная, легкая, без нужды оборачиваться назад.       — Там мать твоя в шоке, наверное, — замечает вдруг Леви, его голос слегка вибрирует у самого уха Эрена.       — Это да, — соглашается Эрен, улыбаясь в темноте. — А ещё, думаю, она мысленно уже переселяет меня сюда. Я завтра должен был квартиру смотреть через пару улиц отсюда.       — Перебирайся, — легко соглашается Леви, и в его тоне нет и тени сомнения, будто это решение было принято ещё до того, как он переступил порог этого дома.       Эрен приподнимается на локте, чтобы заглянуть в лицо ему в глаза, неважно, что один из них незрячий. В его взгляде нет прежней тревоги, только спокойное любопытство и лёгкое веселье. После всего — напряжения, тайн, бегства и слёз — впереди их ждёт только спокойная жизнь.       — А ты уверен, что мы уживёмся вместе? — улыбается Эрен, дразняще.       — Конечно, — уверенно кивает Леви, и уголок его рта дрогнет. — Ты же знаешь, как метко я стреляю. Рискнёшь меня раздражать?       Эрен снова смеётся, и этот смех, чистый и беззаботный, звенит в тёмной комнате. Только когда голод становится не просто ощутимым, а оглушительно кричащим, они выбираются из кровати, нехотя одеваются и идут в дом Йегеров.       Счастливый Армин обнимает Леви как родного, крепко и молча. Когда он отрывается, Эрен видит в его больших, умных глазах важный, невысказанный вопрос — сделал ли Леви то, о чём догадывались и Эрен, и он сам. Леви, кажется, тоже видит этот вопрос в его взгляде. Но Армин всё же не спрашивает, а потому Леви не отвечает. И это молчание становится их общим знанием, тяжёлым, но освобождающим.       А потом его наконец обнимает Карла, со слезами на глазах, благодаря его шепотом за спасение сына, за его возвращение, за всё. Её объятие тёплое, пахнущее домашним хлебом и безоговорочной материнской любовью. Гриша сначала пожимает руку Леви крепко, по-мужски, но потом, словно позавидовав всем остальным, тоже обнимает его, быстро и смущённо, хлопнув по спине.       За столом во время семейного ужина, под мерный гул разговоров и звон приборов, для всех остальных открывается факт, который и Эрен узнал лишь пару часов назад. Отец, Гриша, предполагает, раз уж Леви теперь федеральный агент, ему придётся отлучаться в командировки, быть на связи, жить на чемоданах.       — Нет, — спокойно отвечает Леви, откладывая вилку. Все взгляды устремляются на него. — Мне предложили работу в местном офисе. Работа будет связана с бумажками, отчётами и расшифровкой старых данных. Как оказалось, предложили это как временный, переходный вариант. Я ответил, что он мне вполне подходит. Надолго.       Эрен смотрит на него через стол, и его сердце наполняется таким тёплым, тихим счастьем, что, кажется, вот-вот выплеснется наружу. Леви выбрал не карьеру, не приключения, не скрытую жизнь в тени. Он выбрал офис с кондиционером и бумажками. Он выбрал здесь. Он выбрал этот стол. Он выбрал их.       И под столом его целая рука находит руку Эрена и крепко сжимает её, пальцы сплетаются в немой клятве. Клятве на спокойное, обычное, самое долгожданное будущее.       После праздников Эрен и правда переезжает к Леви. В день заселения он дарит ему изящно упакованный флакон — тот самый одеколон, запахом которого тайком наслаждался все эти месяцы. Леви, достав его, приподнимает бровь.       — Маньяк, — заявляет он, но ставит флакон на полку в ванной на самое видное место, где тот будет всегда под рукой.       Они обживаются вместе. Это медленный, сладкий процесс, наполненный открытиями: Леви, оказывается, превосходно готовит, но не любитель мыть посуду, а Эрен обожает его тибетскую лапшу и с готовностью возится у раковины. Они смотрят старые фильмы, спорят о книгах, а по вечерам Леви, скрипя зубами, помогает Эрену разбираться в сложнейших учебных материалах по психиатрии, находя в них логику, недоступную профессорам. Когда приходит время видеосеанса с Ханджи, Леви нарочно придумывает кучу неотложных дел — надо срочно переставить полку, проверить счётчики, пересадить цветок, — но в итоге всегдка каким-то образом вовлекается в разговор.       Армин отказывается ехать с ними за Микасой, ссылаясь на лавину учёбы, но и без него поездка оказывается ужасно приятной. Эрен настаивает на посещении всех тех же мест, и Леви не возражает, хоть и ворчит, что для этого придётся сделать нехилый крюк. Они едут не спеша, наслаждаясь дорогой и обществом друг друга, и Эрен понимает, что теперь эти места пахнут не страхом, а свободой.       Кенни держит их практически в заложниках двое суток, кормит до отвала, заваливает бессмысленными поручениями и соглашается отпустить Микасу только после того, как получает официальное приглашение в гости. Она послушно собирает сумку довольно быстро, но когда они уезжают, Эрен замечает, как она прижимает к груди странный, скрученный из проволоки сувенир — подарок старика.       Через пару месяцев происходит тихий, почти незаметный переворот. Карла, без лишних слов, начинает потихоньку, вещичка за вещичкой, перетаскивать Микасу жить к себе. Леви как-то за ужином замечает с недоумением: «Я почти не заметил, как она перестала ночевать здесь». Возражать, однако, не приходится — под материнской заботой Карлы молчаливая девочка буквально расцветает, в её глазах появляется живой блеск, а на лице частые самые настоящие улыбки.       А потом наступает лето, обещенное море. Армин стоит босиком в ледяной воде, закрыв глаза от восторга, а Микаса, впервые видя такой простор, молча, но крепко держит Карлу за руку. Леви и Эрен сидят на прогретом песке, плечом к плечу, и это чувство покоя глубже любого океана.       Зимой, когда земля снова укрывается пушистым снегом, они все лепят во дворе снеговиков. Армин строит сложную башню с картонными книгами, Микаса аккуратно выкладывает камушки для глаз и рта, а Эрен ищет палки под снегом для рук. Леви предпочитает наблюдать за всем этим из окна, все его участие заключается в том, что он все-таки разрешает взять свой шарф после продолжительных уговоров.       И у них всё хорошо. Не идеально — бывают споры о разбросанных вещах и несвоевременной уборке, бывают тревожные ночи, когда старые кошмары навещают Эрена, а Леви просыпается слишком рано по старой привычке. Но это их жизнь — простая, наполненная утренним чаем, общими шутками, тихими вечерами и абсолютной уверенностью в завтрашнем дне. У них есть дом, полный любви и понимания. Им больше не нужно никуда бежать. Они просто живут. И это — самое большое счастье, которое они смогли друг для друга выстоять, выстрадать и, наконец, заслужить.