Апофеоз частиц

Только пепел знает, что значит сгореть до тла.

Сахарный белёсый туман спускается на равнину и ещё до рассвета укутывает её набухшей от влаги ватой. Ступени западного входа мокрые от росы, в воздухе стоит терпкий запах полыни и жжёного табака. Маргарита стряхивает пепел себе под ноги. – Что мне сделать? – её усмешку душа так и тянется назвать дьявольской, но у святых не бывает дьявольских усмешек – вроде бы. – Что мне сделать, чтобы ты от меня отвязался? Золу от выкуренной сигареты хватает ветер, уносит за спину. – Что толку таскаться за мной с этим скорбным видом? Катерина умерла, тут уж ничем не поможешь. – Она не умерла. Да ну? Дым обжигает горло, и Антиохийская отстранённо думает, как просто ему сейчас будут даваться все эти блёклые масляные слова про сердце, про память, про вечную жизнь. Но представить, что она верит в них, у неё не выходит. Марго оборачивается, обжигая отблеском своего взгляда. Улыбка на этот раз выходит какая-то беспомощная. Кого ты хочешь из меня достать? Святую? Смилуйся, там не осталось ничего живого. Душа на севших батарейках. Труха, изъеденная грибком. – Ах, не умерла? – певучим голосом переспрашивает она. – Ну, может, ты тогда позовёшь её, и мы тут все вместе поговорим? Может, покажешь, где она, и мы хотя бы на неё посмотрим?

***

Я рад, что на свете есть расстояния более немыслимые, чем между тобой и мною.

Марина Осколкова не любила Бродского примерно столько, сколько вообще себя помнила. Она не любила даже тех, кто его любил. Как они всегда пухнут в пространстве от сознания собственной важности, просвещённости и культурности, и как они всегда чудовищно меньше того, чем хотят казаться. Ничтожнее того, что так яростно обещают. Она выходит в коридор, тихо прикрывая за собой дверь спальни, и запах табака всё ещё окутывает ей волосы. – Спроси у него, – сбоку подкрадывается Саша, вскрывая вязкий полумрак прихожей бликами своего смартфона. – Нет. – Хочешь, я спрошу? – Нет! – повторяет Осколкова злее, стискивая челюсть. – Я спрошу, – из спальни выползает помятый смурной Юрец, будто не выспавшийся, ищет святого покровителя для неприятного откровенного разговора. – Слава Хмельницкий – наш товарищ, и мы все здесь хотим услышать, что с ним стало, как он там, где он. Георгий – единственный, с кем можно поговорить о после-жизни. И хотя он всегда делает это неохотно, сегодня он вообще выглядит так, будто его пытают. Сначала глубоко вздыхает, а потом спрашивает. – Как он умер? В глубине души ему совсем не хочется ничего рассказывать. Он надеется, что, когда Юра начнёт отвечать на его вопрос, он ответит и на свой. В коридорном прохладном сумраке Майоров захлёбывается. Марине кажется, будто кто-то выстрелил и попал в неё. Она не чувствует ни горячего вкуса крови, ни запаха жжёного пороха. Но то, что она чувствует – невозможно облечь словами. – И что с того, что он так умер? Это даже, ну, со всеми допущениями сложно назвать самоубийством! – воздух вырывается из груди с шипением, как кипяток. Он и ощущается примерно, как кипяток. – Да какие же вы обе несносные! – Гоша на миг теряет самообладание от эмоций, совсем не свойственных ему, но тут же останавливает сам себя. Тихо добавляет, – Прости. Мне больше нечего тебе сказать. Мгла рассыпается между пальцами как льдистый холодный снег в декабре, от которого больно коже. Пусть они все закроют свои рты, эти чёртовы любители поэзии, пусть перестанут делать вид, что понимают. Не бывает расстояний более немыслимых, чем это.

***

Святой покровитель из Маргариты Антиохийской всегда был так себе. Она не даёт советов, не слушает исповедей. К ней нельзя прийти поплакаться лицом в колени. Она не любит человеческий мир, и едва ли захочет туда спуститься, чтобы поговорить. Она не участвует в жизни своего подопечного никоим образом. Разве что иногда оставляет ей пачку сигарет под утро на подоконнике. – Почему хотя бы не поговоришь с ней? – Георгий допрашивает Антиохийскую настойчиво и дотошно, так что у той прогорклый привкус появляется на языке и не даёт сглотнуть. Она запрокидывает голову назад, на спинку тощего поношенного дивана, чтобы поймать взглядом силуэт святого. Щурясь, спрашивает: – Зачем? Маргариту не любят отчасти за её манеру задавать вопросы, потому что она слишком часто ставила ими в тупик, из которого не выбраться без ощутимых душевных метаний. Но сейчас её вопрос был не из таких. Она просто пыталась замученно отмахнуться, как от комара в изнуряюще жаркий полдень. – Посмотри на неё, она так никогда на небеса не попадёт! – Посмотри на неё, – парирует Антиохийская в тех же интонациях, – ей сюда и не нужно. Гоша замечательный, открытый и искренний. Он готов принимать в жизни этой девочки самое прямое участие, если бы она ему доверялась. У него болит за неё душа, и он хочет ей только лучшего. Но он не понимает ни-че-го. – Маргарита! – Что, Георгий? – её голос делается ветром зимой над морем: таким прозрачным и злым, что тебе даже нечем от него защититься. Она говорит «что» и выдерживает паузу. После таких пауз обычно зачитывают смертные приговоры. Святого пронизывает такой горький сухой мороз, что давить дальше, отчитывать дальше он уже не решается, пытаясь зайти в обход. – Жан, ну вразуми хоть ты её. – Нет, спасибо, я ещё жить хочу, – деликатно отклоняет просьбу главнокомандующий, и его тон становится холоднее, – и вообще, вы можете устраивать эти святые разборки где-нибудь за пределами моего кабинета? Мы люди обычные, нам работать надо. Когда дымчатый синий бархат сумерек затопит Сефирот, проникая в коридоры сквозь большие безжизненные окна, Антиохийская снова пойдёт курить на пустынную западную террасу. Гоша снова отправится выпрашивать свидание с подопечным, чтобы накупить ему персиковых йогуртов и, когда засыпает, гладить по голове.

***

Растопленный воск оплывает со свечки, в тёплой полутьме он выглядит, как вязкая древесная смола, только пахнет ладаном, а не солнцем. Когда Георгий выходит из зала, у него ясные глаза, но очень усталые. Он измотавшийся и сам не свой. – Тебе не кажется, что ты их напрягаешь? – Маргарита ждёт его за колонной в длинном арочном коридоре. Она принесла за собой запах мха и какой-то плесени. – Кажется, – спокойно сознаётся Георгий, – у них явно ко мне вопросы. Только к тебе почему-то вопросов никогда нет, – с грустью добавляет он, глядя её руки. – Это потому, что у меня нет вопросов к ним, – Антиохийская пожимает плечами, и в омуте простывшего за ночь воздуха её голос звучит необыкновенно отчётливо. – Что с них спросишь?

***

– Как быть? – сетует Георгий, спрашивая совета. – Раньше, когда мне нужно было что-то уладить с Маргаритой, я всегда ходил к Александрийской, а теперь... – Я бы посоветовал сходить к Азраэлю, – Вианней крутит в руках перьевую ручку, низко склоняясь над картами. Голос у него тихий и мурлычущий, приятный. – Это тот, который однокрылый? – простодушно уточняет святой. – Это тот, который Азраэль, – настойчиво и мягко повторяет Жан, не изменяя своей деликатной улыбке. – Потому что и сама Александрийская начинала с того, что ходила к нему.

***

Время, столкнувшись с памятью, узнает о своём бесправии.

Струи света топят в себе всю восточную галерею, купают лестничные пролёты и парапеты в закатном золоте, очерчивают мрамор Сефирота на фоне неба, подёрнутого слоёными облаками. Азраэль сидит на ступенях возле большой ротонды, и по нему сразу видно, что он не суровый воин, не закалялся в боях, никого в своей жизни не убивал. Он ангел с рождественской открытки, а не с иконы. Такой пушистый, светленький и смешной. На вопрос о том, как вразумить Маргариту, он отвечает, что вразумить её не получится. – Если она что-то решила, значит, она решила, – косится, а затем ворчливо добавляет. – Все вы, святые, одинаково упёртые. – Мне очень кажется, что ты не договариваешь, – в Гоше удивительным образом сочетаются наивность и проницательность, и когда он пускает в ход оба эти качества, мало кто может устоять. Вот только ангел древний, почти как мир. Ему несколько тысяч лет. Он невинно пожимает плечами, делая скучную физиономию. – Сказал только то, что Вы готовы были услышать. – А можно мне то, что я не готов услышать? – Спросите у Маргариты, – Азраэль откладывает в сторону недоплетённый венок из ивы и поднимает руку, чтобы помахать. – Эй, Маргарита! В Сефирот как раз вернулся отряд из боя в Чистилище – Антиохийская была с ними. Ангельский взгляд выцепил её ещё издалека, Аз ждал, пока святая подойдёт ближе, чтобы можно было позвать. – О, развлекаешься светской беседой? – хмыкает она, на этот раз беззлобно, и локтями опирается на широкие лестничные перила, оборачиваясь к ним спиной. – Не знаю, по-моему, мы проиграли. Вроде бы вернулось меньше, чем уходило. Да разве ж эти крысы признаются. Тыльная сторона ладони рассечена, кожа на ней воспалённая от ожога. – Давай подую, – ласково предлагает Аз и берёт её руку в свою, не дожидаясь согласия. От лёгкого прикосновения воздуха края раны стягиваются, и цвет кожи медленно возвращается к нормальному. Марго грустно смотрит на то, как её раны заживают под чутким руководством небесного ангела. Раньше их всегда лечила Александрийская. Георгий снова глядит на её руки, замечает на них шрамов даже больше, чем на своих. Живое сердце в его груди делает удар, а потом останавливается, замирая под рёбрами. Невосполнимость её потери вдруг падает на него тяжким грузом и диктует ему свой закон человечности. «Как ты мог? О чём ты думал?» Все тропинки, швы и углы в его сердце словно стягиваются дымом, и от этого на глазах выступает влага. – Чего это с ним? – ангел так удивляется, что на левом крыле перья встают дыбом. – Не знаю, просто это так грустно, – растерянно объясняется Гоша сам за себя, поспешно стирая слёзы. – По странной причине я очень хочу его ударить сейчас, – тяжело вздыхает Марго.

***

Матовый далёкий свет звёзд напоминает жемчуг. Стоя у глухой западной стены Сефирота, прижавшись затылком к мрамору, Георгий думает, что он, возможно, никогда не поймёт Антиохийскую до конца. Никогда не узнает, сколько ей стоило приучить себя думать о Екатерине, как о покойнике. Никогда не представит, как она проживает теперь каждую свою суточную норму полного всепожирающего одиночества. От боли щемит в груди, и ты ощущаешь биение сердца так, будто на этом месте у тебя маленький огонёк. Словно на всём свете нет никого живее тебя. – Помнишь Жанну д’Арк? – Маргарита опять курит, стряхивая пепел на подол платья, и её певучий голос обволакивает душу, как усыпляющая анестезия. – Я когда-то была её покровительницей. И к чему это привело? – Жанна была прекрасной и сильной женщиной. Она ведь тогда Орлеан, а затем и всю Францию спасла, – Георгий пытается то ли возразить, то ли поддержать, как может, но Антиохийская в ответ тихо качает головой. – Я спросила, не к чему это привело Францию. К чему это привело её? – это был как раз из таких вопросов, на которые невозможно ответить честно, не пометавшись вдоволь по собственной клетке, не посдирав ладони о её прутья до кровавых пятен и синяков. – У меня нет желания брать на себя решения, которые мне не принадлежат, – спокойно замечает святая. – У Марины есть выбор, у неё есть путь, я не хочу тащить её туда, где ей не место, туда, где она никогда в жизни не будет счастлива. Где она не будет иметь никакого смысла, – Марго медленно выдыхает дым через нос. – Она хочет быть с ним. На этом всё. – Разве тебе не горько смотреть на то, как у неё почти ничего осталось? В небе дремлют гонимые ветром облака, словно сделанные из ваты, агата, тусклого сигаретного дыма и янтаря. – Это значит, она почти такая же, как мы. Когда в тебе ничего не остаётся, кроме любви, становишься святым. – Но ведь после страшного суда они... – Они будут вместе, – спокойно прерывает Марго и затягивается. Сигаретный дым вздымается вверх ленивым светлым водоворотом.