Домашний Акутагава

— Рю, а ты где? — глубь квартиры отзывается кашлем, — Рю, в чём дело? Ты гд… Рюноскэ?! Гин находит брата на полу, едва дышащего, испачкавшего футболку в крови. Он невидяще щурится на сестру, и видно, что от нестерпимой боли тот даже не до конца понимает, где находится. Болезнь, заставшая врасплох, выглядит страшно, омерзительно и склизко: обыкновенно спокойный и непроницаемый, Акутагава сейчас отчаянно цепляется за руки сестры, и только по-рыбьи открывает рот, не в силах ни вдохнуть, ни вновь закашляться. От такого зрелища нестерпимо хочется плакать. — Как же не вовремя-то… — обеспокоенно подмечает девчонка, метнувшись к аптечке. Приступ плеврита пришёлся как раз на момент, когда Гин, лучась радостью, мчалась домой, чтобы похвастать, что смогла купить на недавно заработанные деньги. Казалось бы, как мало нужно для счастья: спокойно поесть в их настоящем доме, за их собственным столом, в тепле и уюте, совсем как все… Это было совершенно новое, потрясающе волнительное чувство, такое детское и светлое, что хотелось задыхаться от восторга. Но задыхался пока только один, а волнение, совсем не то, на которое так надеялась девочка, окатывает обоих, будто ледяной водой из ведра. — Погоди, Рю, скоро полегчает, — заверяет сестра, протягивая только сейчас начавшему осознавать происходящее парню стакан с водой. Он хрипит что-то о том, что он в порядке, обмякнув в объятиях сестры. Ужас потихоньку отступает. Спустя полчаса они уже пьют чай. Акутагава заинтересованно подсматривает в пакет, который Гин отчего-то не позволяет открывать, а сам страж покупок отсёрбывает ещё чаю и явно забавляется, как бы невзначай косясь в сторону нетерпеливо ёрзающего на стуле брата. Боже, ну как кот, в самом деле. Она осматривает Рюноскэ с ног до головы и довольно кивает: всё же, ему невыносимо идёт это… Быть дома. Как же хочется, чтоб отныне и до самой смерти ни он, ни она больше не вспоминали о ночёвках в неприветливых переулках. Хочется быть людьми. Когда нетерпеливое ёрзание сменяется раздражённым пыхтением, Гин, будто сдавшись под натиском особого братского шарма, медленно тянет руку к пакету. Вот её пальцы неторопливо вытягиваются, чтобы коснуться бумажной ручки… Девчонка наблюдает за распахивающимися в воодушевлении глазами, за слегка сжавшими край стола пальцами… И резко поднимается, чтобы забрать тарелки. Рюноскэ так осуждающе смотрит сейчас на сестру, что она с громадным трудом сдерживает зловещий смех. — Рю, только не трогай пакет! — строго-настрого приказывает Гин, исчезая в районе кухоньки. Замирает за углом, напряжённо вслушиваясь в происходящее: ну вот, сейчас, сейчас…

Шурх!

— Ага, поймала! — она перекатом возникает из кухни, прихватив, вместо пистолета, палочки, и «целится» в обескураженного брата. Тот замирает, будто на него навели вполне натуральный автомат, и медленно отпускает многострадальную торбу. Сестра делает предупредительный выстрел мальчику куда-то в район лба с громогласным «Пиу!», и Рюноскэ, поражённый такой меткостью, падает замертво…. А секунду спустя по квартире прокатывается по-детски заливистый хохот, подбодренный звонким голоском смеющейся Гин, — Ладно, открывай уже, тебе понравится. Рюноскэ недоверчиво запускает руку в пакет, щурясь на довольно улыбающуюся сестру, и, нащупав что-то, удивлённо охает. Он медленно вытаскивает руку, держа в ней… — Инжир… — выдыхает парень, и глаза его искрятся такой теплотой, что Гин хочется его сфотографировать, распечатать и повесить на стену в качестве напоминания о том, какой он, домашний Акутагава: счастливый, сытый, с инжиром. Дома. Хочется повторять ещё и ещё: дома, дома, дома… Боже, какое чудесное это слово — дом.

***

Гин наблюдает за Рюноскэ на работе и с ужасом узнаёт в хмурой мине мальчишку из переулка: безжалостного, почти непроницаемого, чей редкий проблеск эмоций ограничивается лишь гневом и слепой яростью. Мальчик с улицы, чья злобная тень спряталась за зрачком, параноик, тайно жаждущий признания своего жестокого учителя. Сейчас это вовсе не тот Акутагава, которого она застанет дома: этот молча получит от Дазая по рёбрам, он будет тихо кашлять в кулак, не позволяя себе даже секундной слабости, этот мальчишка — убийца, мафиози, настоящий Пёс. Но позже щёлкает замок, и её брат снова превращается в человека: он натягивает застиранную до белых пятен футболку, послушно устраивает голову на сестринском плече и ждёт закипания чайника, снова напоминая очень уставшего от жизни кота. Тот факт, что только ей доступна возможность видеть Акутагаву таким простым и человечным, невозможно умиляет. Когда Гин читает книгу о происхождении рода людского, она с удовольствием приписывает около Homo Sapiens ещё два вида человека: Акутагава работающий и Акутагава домашний.

***

До чего забавно было годы спустя уловить на лице брата работающего те самые ноты невидимой для всех человечности: он коротко улыбается сообщению в телефоне и, боязливо оглянувшись, суёт его в карман. Гин, стоящая в тени, хитро скалит зубки, разглядев лёгонький румянец на бледных щеках. Сестринское чутьё заставляет провести независимое расследование.

***

— Рюно-о-оскэ… Акутагава весь напрягается, когда вместо привычного «Рю» он слышит своё полное имя, и чашка с чаем замирает на полпути, а из-за белого керамического ободка виднеется настороженный взгляд. Гин выныривает из-за угла, пряча что-то за спиной, и в её глазах пляшут совсем недобрые искорки. — А ты ничего не хочешь мне рассказа-а-ать? — тянет она в девичьей манере, и сперва растерянный, Рюноскэ быстро собирает волю в кулак, надеясь отвести от себя подозрения: — Это я вчера стащил из рюкзака твой йогурт, а не Тачихара. — Чт… — «Чёрт, я же нос ему сломала…» — Я не об этом, Рюноскэ! Акутагава невозмутимо отхлёбывает чая: — Я случайно сжёг фен. «Лучше бы не спрашивала». — Может, ещё что-то? — Тебе мало? — с деланным спокойствием бросает он, даже не глядя на сестру. «Вообще-то, на месяц вперёд хватит». — Хотя, на самом деле, есть кое-что… — Что?! — счастливо вскрикивает девчонка, встречая недоумевающий от таких перепадов настроения взгляд. — Сахар кончился. — просто пожимает плечами Рюноскэ. Чуть погодя, решает добавить: — Ну и… — Просто молчи. «Я задушу его во сне». Гин делает глубокий вдох, и ей быстро возвращается игривое выражение. Она медленно вытаскивает руку из-за спины, и в ней парень видит то, от чего давится чаем, а на бледных щеках разыгрывается такой редкий для недовольного лица румянец, плавно переходящий к ушам. Даже брови, ввиду почти полного своего отсутствия, забавно краснеют. — И давно ты начал седеть, Рю? — девушка демонстрирует брату совершенно белый волосок, на что последний только поджимает губы, наивно полагая, что хмурая мина как-то скроет красноту на лице: — И что ты хочешь мне этим сказать? — Скорее, что ты хочешь мне на это сказать. — Наверное, после работы остался на плаще… — Я сняла его с твоей подушки. Рюноскэ давится не придуманным аргументом, решив стойко вынести все удары судьбы сестры, на что Гин улыбается во все тридцать два, и вторая рука показывается из-за спины, протягивая парню футболку с изображением белого тигрёнка: — Весь день твой размер искала. Надень в следующий раз, ему точно понравится. Краснота добирается до шеи, и обычно фарфоро-белый Рюноскэ превращается в сконфуженный помидор. — Да с чего ты вообще взяла, что мы с Ацуши… — пытается отпираться Акутагава, вызывая только заливистый смех у Гин, а сам, между тем, прижимает к себе подаренную футболку. — Ну неужели ты думал, что от сестры что-то скроется? — Я ничего и не скрывал. — Да? — Да, мне нечего скрывать! — Даже в телефоне? Повисает неловкая пауза. — Т-ты что, брала мой телефон? — чашка звонко стучит об стол, когда краснота уступает место мертвенной бледности. — Ты оставил его на столике, я просто заглянула, хотела тебе принести, а там… — Не продолжай. — Ацуши здорово подкачался, кстати. Рюноскэ закрывает лицо руками, смущённый настолько, что его опять хочется сфотографировать. Что Гин, собственно, и делает. — Эй! — Оставлю на память. Через пару лет будете смотреть и вспоминать, что ты иногда бываешь человеком. Хотя, отправлю-ка я сейчас… — она шустро стучит пальцами по кнопкам белой раскладушки, и, едва успевая вписаться в поворот, убегает от подскочившего с места брата. — А ну отдай! — Ну уж нет! — Гин, не вздумай! — Уже поздно! — она спотыкается об порожек и падает, следом летит запыхавшийся Рюноскэ, не заметивший ту же преграду. Гин, защищая телефон ценой собственной жизни, случайно заезжает брату пяткой в челюсть, да так, что он отлетает на метр, и, перекатившись к ней спиной, совсем затихает. Девушка взволнованно подскакивает: — Рю, прости! Ты там хоть живой, Рюно… Ах ты! — её хватают под локоть и роняют на пол, давая себе время для побега. Телефон вылетает из девичьих рук и возвращается к владельцу, так что на этот раз в дверном проёме скрывается уже Акутагава, шустро исчезая из поля зрения хохочущей сестры. Уже в глубине квартиры слышится звук пришедшего сообщения.

***

— Очень… Мило. — заключает Ацуши, неловко улыбнувшись, когда Рюноскэ выходит встречать его в новеньком предмете гардероба. — Да, я тоже так думаю. — А откуда у тебя синяк под челюстью?