Имбирное молоко

Несколько слов от автора, то бишь меня, которые в «комментарий автора» не поместятся. Да и вообще, кто кроме модерации читает эти комментарии? Во-первых, изначально это задумывалось как интерлюдии для другого фика, но потом там места не нашлось. Поэтому каждая глава как отрывок из жизни Кёи, порой очень маленький отрывок. Во-вторых, я убрал все намёки на пейринг. Это джен. Кёя ребёнок. Слеша нет. Гета нет. Он ребёнок. Ребёнок. Ясно? Никаких пейрингов. Клянусь. Даже намёков. Честное пионерское. Никаких. Вообще. Даже 1827. Тем более 6918,3318, D18, 1896, 8018, 1859 и т.д. Кто попытается разглядеть хоть один будет забит до смерти. В-третьих, это сугубо моё личное мнение, моя идея и всё прочее. Даже маленький Кёя здесь такой, какой хочется мне. Наличие собственного мнения – это превосходно, но не здесь. Я уважаю чужое мнение, но оно тоже должно быть к месту. Да, есть канон его нужно соблюдать, но хрен что в этом каноне сказано о Хибари и его прошлом, а значит, г-жа Амано предоставила возможность полного разгула фантазии. Моя фантазия, в отличие от меня, погулять умеет. В-четвёртых, не надо обсуждения никаких тем косвенно затронутых в фф(йога, вегетарианство, медитация, курение, ужасная работа органов опеки и попечительства) В-пятых, это фанфик. Помните это. Ибо все, что описано здесь в реальности фактически невозможно. Я понимаю это. Но раз на то пошло, то зверюшки из коробочек, японцы в итальянкой мафии и всё прочее звучит т.ж не очень убедительно. Спасибо за внимание. С любовью и прочей мерзостью, mommy scooby. З.Ы. Диалогах есть ошибки. Это нужные ошибки. Они нависают над ним, их ноги упираются ему в живот, бьют по ногам и рукам, вжимают в пол. Он не пытается закрыть лицо или сопротивляться, он не кричит, но и не сдерживает слёз. Это их веселит, раззадоривает они бьют сильней и визгливо посмеиваются. Один из них поднимает его за волосы и встряхивает. Он всхлипывает. Дети радостно смеются, и кто-то ударяет его кулаком в живот. Он прижимает к нему руки и беспомощно оглядывается. Все, кто не хотят принимать в этом участи сидят у окна, молча, полностью игнорируя его слёзы. Он чувствует, что ненавидит их больше своих мучителей. Лже-гуманисты. В коридоре женские голоса, две нянечки-близняшки, женщины сорока лет с абсолютно одинаковыми лягушачьими ртами. Воспитанники слышат их, бросают его, разбредаются к своим местам, никто не забывает наступить ему на руку или пнуть. Он сжимается посередине комнаты. Дверь открывается, вокруг примерные дети склонились над своими альбомами и красками, он посередине, всхлипывает и подрагивает всем крохотным тельцем. -Боже, - на выдохе произносит одна из женщин и поднимает его за шкирку. Свитер впивается в горло, он пытается отодвинуть его, - ты токо взгляни на себя. -Мда, что ж из тебя вырастет. Первая его хорошенько встряхивает и отодвигает с лица волосы -Надо его умыть, - произносит вторая и скептически его осматривает. Женщины в такт друг другу кивают, первая пихает его в сторону обшарпанной двери и пинком её открывает. Внутри ванная комната, несколько ржавых душей приколочены к стене в ряд, всё выложено потрескавшейся и грязной плиткой, умывальники в разводах зубной пасты и грязи. Женщина хватает его за шкирку, включает воду и пихает его под струю. Он пытается вывернуться, кашляет и отбивается ручонками. Она крепко его сжимает, елозит рукой с грубой кожей по лицу, оставляя на нём алые полосы перстнем. -На кой он сдался этой…как её там… Вторая похрюкивает -Ты её наряд видела? На органы продаст или какому-нибудь педофилу. Они в один голос посмеивается, противно, так, что его начинает от них тошнить. Знакомое чувство. Здесь он чувствует его не впервые. Она его отпускает, вторая протягивает махровое полотенце, оно опускается ему на голову и крепко сжимает. -Ты только подумай. Из всех этих выводков выбрала самого мерзкого. -Увезёт его в свою Европу, а там сделает цирковой обезьянкой или мальчиком для битья. -Все они либо сопьются, либо закончат свою жизнь где-нить под забором, - она говорит уверено, словно это непрекословная истина. Он терпит то, как намеренно с силой она трёт его голову. Они обе его бесят и это взаимно. Наконец она его выпускает и отшвыривает полотенце в сторону на мокрый пол. -Господи, присмотрится – вернёт обратно. Первая кивает, разворачивает его к себе и отодвигает волосы. -Может чем замазать? -А потом? Она ж всё равно всё заметит-то, да и сам он не красавчик. Тут нужны хоть цветные линзы, ты токо взгляни на эти бесцветные глаза. Отвратительно. Господь тебя не любит, он даж с цветом твоих глаз не заморачивался. Какой-то болезненный цвет кожи… -Эт из-за волос, - она небрежно дёргает его за чёрную прядь. -Даж хорошо, что его тело всё в синяках. Лучше так, чем эта поганая кожа. Вторая кивает и отпускает его волосы, они как два стервятника кружат над ним, тянут из худощавого тела последние силы, насытившись, впиваются своими когтями в его кожу и тащат в директорский кабинет. Дети провожают его ядовитым взглядом, у всех одинаковый. Он послушно движется за нянечками, сердце бешено стрекочет. Сколько всего он слышал об этой женщине, в основном только плохое, всё от двух воспитательниц и подхваченные детьми их визг, всё, что они говорят нужно умножать на ноль. Поэтому эта женщина стала самой приятной загадкой в его жизни. -Сама уродка и берёт уродского выродка, - квакает правая. -Подобное к подобному, - насмешливо подхватывает левая. -Взгляните друг на друга, любой цирк уродов выложит миллионы за ваше участие, - бурчит он и вырывает руку их хватки первой. Они взвизгивают, их глаза шокировано расширяются, они с трудом сдерживаются, чтобы его не ударить. Он долго на них смотрит. Они боятся его новой матери, он видит это в их злобных глазах. Они хотят его ударить, так как всегда это делали. Правая выпрямляется и щурится -Чё ты выпучил свои бесцветные глазища?! -Ты токо взгляни. Осмелел. Тварь такая. Ну, ничё, с бабой этой ты помучаешься, ещё бушь с любовью приют вспоминать. Он морщится и крепко сжимает губы. В следующий раз они его ударят. Они идут впереди, он плетётся сзади. -Мда, дура бабёнка эта. -Дура, дура. Нужны ей эти лишние проблемы-то, а с заразой этой их не оберёшься. Они обе хихикают, его поташнивает от них, от того как от старых стен отскакивают их голоса и ударяются об него, его тошнит от этого пошарпанного здания, облезлых ковров, скрипящих кроватей, что явно старше его, отвратительных взрослых, мерзких и лицемерных, от их слащавых улыбочек и всего прочего наигранного и театрального. Убогое, гниющие здание. Убогие, гниющие жители. Около кабинета директора они замолкают. Приоткрывают дверь и запускают его внутрь. Он был только в трёх «взрослых комнатах»: кабинете директора, психолога и в комнате молоденькой медсестры, которую воспитанники между собой зовут Душенькой, а воспитательницы Шлюхой. Эта девушка подарила ему его первый именинный торт и подарок – маленький брелок жёлтой канарейки из старого американского мультика. Его он носит на шее. Комната Душеньки – самое волшебное место в интернате, кабинет директора – самое мерзкое. Самая старая комната во всём здании, на стенах грамоты и картины, книжные шкафы с нетронутыми на протяжении нескольких лет книгами, огромная доска, где он лепит на круглые магниты бумаги, стол, несколько стульев и у окна лавка-диван. Он осматривается. Всё на своём привычном месте, даже бумаги кажутся такими же, единственное, что выходит за привычные рамки - женщина напротив директора. Она сжимает между пальцев сигарету и стряхивает на пол пепел. Волосы рыжеватые вьются на концах, стянутые в хвост, одежда потрёпанная и сама она ужасно худая, но лицо живое и самое прекрасное её глаза: карие, довольно узкие для европейской женщины, но горящие чем-то, что возвышает её над остальными. Она кажется ему красавицей, самой красивой, какую он только мог бы видеть, не смотря на крючковатый нос и узкие, почти незаметные губы, она живая, настоящая. Он не двигается, зачарованно смотрит на неё. Первая пихает его, спотыкаясь, он забирается на стул и вновь её разглядывает. Мужчина бросает на него короткий взгляд и протягивает ей несколько листков. Он волнуется и боится, рубашка подмышками мокрая, с шеи стекает пот, он утирает платком лысину. -Кто дал ему имя? – спрашивает она и тушит сигарету о директорский стол. -Сёстры Чжу нашли его недалеко от Лухе. Мы развесили объявления, но никто не отозвался и он остался здесь. -Кто дал ему имя? Женщины сзади недовольно кривятся, но молчат. Он оборачивается на них и с удовольствие наблюдает, как распирают их изнутри слова. -Мы все его придумывали. -А похоже на то, что дали ему имя своей первой собаки, - её голос звучит спокойно, она вертит в руках бумаги и бросает их на стол. Женщины сзади возмущённо перешёптываются, и бросают на неё злобные взгляды, она их замечает, оборачивается, и они испуганно сжимаются. Она ухмыляется и поворачивается к мальчику -Можно я дам тебе новое имя? Он кивает и подаётся вперёд. -Вот и хорошо, - она опускает руку ему на голову, - тогда я забираю тебя в свою жизнь, Хибари Кёя.