Имя раны

Трудно определить ту самую точку невозврата, когда ты находишь в этом откровение.

Кровопускание носит психофизиологический характер. Оно запускает механизмы саморегуляции. Первый раз — самый запоминающийся. Драматический жест — перерезать вены, оборвать свою жизнь — в ответ на постоянную агрессию в твою сторону. Глупая в своей наивности мысль: «Вы еще пожалеете, что издевались надо мной!». Вид собственной крови, вытекающей из хаотично нанесенных порезов. Осознание. Потом ты бежишь смывать следы своей слабости, забинтовывая после руку. На тебя находит странное умиротворение. Истерика прошла. Сейчас тебе спокойно. Вид собственной крови, кровоточащей из скрытых вен, из разрезов и ран формирует ряд ассоциаций, которые подводят к состоянию покоя. Новый день, новые сражения. Ты сохраняешь перед другими лицо, а перед глазами — багровая кровь, которая медленными толчками выходит из очередного пореза. Ты рыдаешь от облегчения. Наконец-то, тебе впервые за день хорошо. В современном языке ещё и сегодня «живут» убеждения, что кровью можно смыть позор, искупить позор и грех. Тебя наполняет страх. Шрамы. Нельзя чтобы их увидели. Будут вопросы, нескончаемые вопросы. В гардеробе нет ничего с коротким рукавом или штанинами. Если увидят — конец. Позор. Стыд заполнит всё твое существо. Будто в наказание за эти мысли, ты снова запираешься в ванной. В откровении кровопускания таится чувство радости, облегчения и экстаза. Проходит время. Месяц за месяцем, год за годом. Всё меняется: места, окружение, но не твое алчное желание истязать себя. Теперь ты делаешь это не ради спасения своего рассудка, а для своего наслаждения. Ты собираешь бегущую струйку крови языком, улыбаясь безумной улыбкой. Твои обнаженные зубы в алых разводах. Металлический привкус уже давно кажется амброзией. Кровотечение — не столько знак искренности, сколько в символической форме наглядная демонстрация жизни лику смерти с целью преодолеть ужас от её близкого дыхания. Когда тебя чудом не сбивает машина, неожиданно появившаяся из-за угла, ты застываешь мраморной статуей, вспоминая далекое прошлое. Ты безотчетно хватаешься за тот самый первый шрам, который уже и не виден за другими. Но память хранит его вид, место и причину. Будто в забытьи ты заходишь в подъезд. Стены лифта своим металлическим блеском заставляют закрыть глаза от боли. Пятнадцатый этаж. Звон ключей. Теперь только стены наблюдают, как трясущаяся рука хватает лезвие и делает глубокий разрез. Тебе страшно. — Я не хочу умирать, — прерывающимся голосом шепчешь ты, глядя на идеально круглые красные капли на дубовом паркете.