Волки не такие

      В моменты, когда Максу больно и страшно, он становится маленьким волчонком, требующим поддержки. Он бежит к Виктору, нелепо тыкаясь холодным носом в его руки, неловко подвывает и вертится возле ног, не говоря ни слова, ищет хоть каплю заботы и утешения. И Виктор отвечает — не может не ответить, когда смотрит в эти пепельные, блестящие, любимые глаза. Невзирая на внушительный рост, он пускает волчонка к себе на колени, гладит где только можно, целует в пушистый лоб и в мягкие лапы с обязательно спрятанными когтями, чешет за прижатыми ушками. В такие моменты Максу становится легче, но не покидает вопрос — надолго ли это?       Сколько ещё они смогут прятать свои отношения от окружающих? Сколько ещё смогут дурачить Мию, изображая эту неправдоподобную неприязнь друг к другу? Чёрт, да о какой «ненависти» может идти речь, если всё, о чём может думать Макс в такие моменты — бледное тело Виктора на шёлковых простынях, растрёпанные волосы, искусанные в кровь плечи, движения одни на двоих, словно замысловатый паззл, и рука в его руке, а губы на его губах, мягких и тёплых, словно разогретый на солнце мёд, и пьянящих, словно вишнёвое вино. Это до безумия больно, но Максу не привыкать — он сам одно большое воплощение человеческого безумия, раз смог до мурашек влюбиться в своего самого ненавистного врага.       Каждую ночь Макс задаёт себе вопрос «почему он?» и не может ответить, а затем видит самые добрые глаза напротив своих, чувствует тепло чужого тела, такого маленького, что он обхватывает его одной рукой, но таящего в себе чертовски большую силу… И это блаженное «я люблю тебя» на выдохе рвёт весь шаблонный мир Макса напополам, заставляя захлёбываться этими эмоциями до смерти, задыхаться, ведь этого не должно было произойти, и слишком поздно он понимает, что эти слова всякий раз вырываются и из его рта тоже, крепко впечатывая Виктора в кровать.       — Прости меня, — Макс отворачивается и стыдливо опускает голову, закрываясь белёсыми волосами. Слёзы жгут глаза, на Макс уверенно их контролирует, не разрешая себе сорваться, показать свою слабость. Тело бьёт мелкая дрожь. Ласковые руки обнимают со спины, пальцы, длиннющие, как у паука, успокаивающе поглаживают грудь и, наконец, останавливаются на сердце. — Кажется, я слишком много думаю.       — Я слышу твоё сердцебиение, — голос глухой и тихий, будто Виктор упёрся лбом в его спину. Макс чувствует, как волосы щекочут ему кожу — значит, так и есть. Он ловит ладонью чужую руку и переплетает их пальцы. Виктор улыбается, и сердце Макса три раза выскакивает из груди. Это ангел. За его спиной сидит самый настоящий ангел, только без крыльев.       — Ты же понимаешь, что мы точно когда-нибудь попадёмся? — шепчет он, с каждой секундой, каждой буквой всё сильнее теряя самоконтроль. Слёзы постепенно переходят в сбитые, рваные рыдания, когда Виктор зарывается носом в его волосы и мягко целует в макушку, полной грудью вдыхая еле уловимый, уже давно впитавшийся в кожу аромат леса и пряностей. Макс знает, как ему больно, так же как знает, почему он никогда этого не покажет. — И тогда нас убьют.       — Да… — Виктор не глупый, он понимает, что прозвучит дальше, но не произносит ни слова. Может, оно и к лучшему.       — Ты любовь всей моей жизни. Я никогда… Никогда никого не полюблю, как тебя! Я вообще никогда и никого больше не полюблю! Но… — голос Макса срывается то на шёпот, то на крик, и в порыве злости он подрывается на ноги, начиная буквально рвать на себе волосы. — Мы должны прекратить всё это. Я так больше не могу. Я больше не хочу скрываться.       — Я понимаю.       Виктор молчит, предоставляя Максу возможность говорить и, наконец, высказать всё то, что по ночам так сильно терзает его душу. И только прикрытые дрожащие веки выдают о его беспокойстве.       — Давай сбежим, — парень падает перед ним на колени, хватает за руки, и это совсем не то, что Виктор ожидал услышать. Он удивлённо смотрит на Макса. — Да! И о нас никто никогда больше не услышит. Увидим мир, построим дом, блин, поженимся! Заведём ребёнка... Я так сильно люблю тебя. Пожалуйста, согласись. Пожалуйста…       Снова молчание. В глазах Макса, в его покрасневших глазах, всегда таких наглых, насмешливых и уверенных, сейчас читается одна лишь мольба. Виктор знает, чего он хочет. Он долго смотрит на их переплетённые пальцы. Возможно, он сможет держать эту руку в своей до конца жизни, но… А как же остальные? Его семья? Ведь их он любит не меньше.       — Ты же знаешь, что вы, волки, не такие. Ты не сможешь быть только со мной.       Поддаться и сбежать так по-детски глупо? А затем испортить ему жизнь одним лишь своим видом, стать тенью, напоминанием о тех, кого он оставил там, далеко дома? Отблеском рук, которые он уже никогда не пожмёт, спин, которые уже не обнимет… Смог бы он доставить такие страдания близкому человеку? Нет, нет… Он бы умер за него, убил бы за него и никогда, никогда бы не сделал ему больно.       И Виктор убирает дрожащую ладонь, тут же сжимая её в кулак.       — Макс... Мне жаль.