Твои мысли обо мне

   Дазай пятнадцать и она с трепетом идёт в старшую школу. Она надеяться, что там встретит своего соулмейта, но каждый день рассматривая себя в зеркале, не находит ни одной надписи. И она терпеливо ждёт.    Дазай исполнилось шестнадцать и она каждоё грёбанное утро покрывает своё тело всё новыми слоями бинтов. Одноклассники странно на неё поглядывают, ей уже плевать на слоумейта, а на подоконнике стоят засушенные лукорисы. Родители предательски молчат, поджав губы, и отводят глаза, лишь бы не смотреть на дочь и не замечать её состаяния. А сердце гниёт изнутри, атрофируя чувства и эмоции, и Дазай ни за что не признается, что ей страшно.    Дазай уже семнадцать, бледная кожа всё также чиста, а на спине красивыми алыми лепестками цветёт лукорис. Она ненавидеть этот цветок всем сердцем, как и своё тело, но каждый раз перед сном внимательно вглядывается в отражение. И каждый раз на неё смотрит высокая бледная девушка с пустыми глазами. Дазай ненавидит эту девушку всей душой, она хочет вырвать эти глаза-бездны, расцарапать в кровь молочную кожу и сжечь все лукорисы на планете.    Дазай восемнадцать и её запястья всё больше украшают алые полосы. Родители отправляют её к психологу, всё также стыдясь смотреть ей в глаза. Психолог всё время говорит о чём-то, мило улыбаясь и задаёт бесчисленное множество вопросов. А Дазай молчит. Она молчит и неосознанно выводит контуры ненавистных лукорисов на бумажке с анкетой из школы. Кем она хочет стать? Дазай не знает, а психолог робко предлагает пойти на художественный факультет. Родители радостно кивают, ведь несколько лет художественной школы не должны были пройти даром, а она думает, что ей всё равно.    Дазай съезжает от родителей, чтобы учится в университете. Они просят переодически звонить им, и она согласно кивает. Кивает и надеяться, что у неё случится амнезия и она забудет эти восемнадцать лет ада и номера родителей. На последок они дарят её фотоаппарат, о котором она мечтала в свои далёкие пятнадцать. Дазай молча принимает подарок.    Она поселяется в небольшой комнате в квартире доброй старушки. Сама квартира трёхкомнатная и находится в двадцати минутах ходьбы от университета Дазай. В одной из комнат живёт сама хозяйка, а соседнюю тоже кто-то будет снимать. Дазай надеяться, что её сосед не будет шуметь по ночам, а остальное её не волнует. Через пару дней наступит начало учебного года и она ощущает некоторое волнение. Возможно, она не хочет, чтобы одногруппники пялились на неё из-за бинтов и поэтому в первый день учёбы надевает свитер с джинсами и кажется вполне нормальной девушкой.    Людей много, слишком много и все они толкаются, шумят и смеются в этом необузданном потоке жизни, а она застыла в нём наблюдая за цветение сакуры у университета. Нежный розовый лепесток опускается на её ладонь, а в воздухе витает сладковатый аромат цветения. Наверно, Дазай должна ощущать волнующие возбуждение и непонятную радость от происходящего, но внутри лишь холод и пустота, от которой она зябко ежится, думая, что нужно купить шерстяные носки.    Ярко светит солнце, озаряя лица студентов и новых преподавателей. Они вводят первокурсников в курс дела, а Дазай кажется, что она может заблудится в этом огромном здании, плотно набитом людьми, словно сардинами в консервной банке. Её одногруппники улыбаются и активно знакомятся, предвкушаю прелести взрослой жизни, и она совершенно не понимает нескольких людей, что подошли познакомится с ней.    Светловолосый и улыбчивый паренёк похож на какое-то недоразумение, а рядом с ним скромно мнётся молчаливая девушка. Это Ацуши и Кёка. Они выглядят мило и кажется хотят подружиться, а Дазай лишь слабо улыбается, думая что им не по пути.    Вечером в квартиру наконец заезжает её сосед. У него много коробок с вещами и он гремит ими около двух часов, что-то весело насвистывая и мило беседу с хозяйкой. Дазай сидит в своей комнате, клея на стену сделанные сегодня фотографии. На них знакомые и незнакомые лица и лучи пробивающегося солнца сквозь листья сакуры. Бабушка божий одуванчик разрешила обклеивать стены, при условии, что она не испортит обои и Дазай старательно выполняет эти условия, встав на табуретку, зажима зубами скотч и держа в руке яркие фотографии. Она хочет обклеить этими фотографиями всю стену, чтобы как-то заполнить пустоту в своей душе. На фотографиях чужие жизни и чужие люди, чужие эмоции и чужие поступки, красивые закаты и сногшибательные восходы. Но она не уверена, что это всё сможет заполнить пустоту.    В двери стучатся и Дазай от неожиданности вздрагивает, чуть ли не падая с табуретки, выдохнув:    — Входите.    Слышится скрип двери и она оборачивается, чтобы узреть того, кто решил потревожить её.    — Ого, выглядит прикольно!    Это парень, возможно, её ровесник. У него яркие рыжие волосы, что выделяются на фоне этого тусклого мира и глаза цвета океана. Он слегка улыбается, оглядываясь и похоже он только что заценил фотографии, которые она успела наклеить на стену. Их пока не так уж много, но к концу года Дазай уверена, что стена будет полностью покрыта кусочками чужих жизней.    Она спускается с табурет, замечая, что парень на голову ниже неё. Неожиданно.    — Да, спасибо.    Незнакомец, обращает своё внимание на неё и снова улыбнувшись, представляется:    — Я Чуя. Чуя Накахара. Просто пришёл познакомится, раз уж мы соседи.    — Осаму Дазай. Приятно познакомится.    Она пожимает руку Чуи. Ладонь рыжего на удивление тёплая, в отличие от её. Дазай думает, что Накахара похож на солнце, ну, или в крайнем случае, на солнечного зайчика. Надо будет его потом сфотографировать... Его пальцы слегка запачканы чернилами ручки. Интересно, на каком он факультете?    Юноша же с интересом разглядывает её ладонь, замечая несмывшиеся пятна краски, а рукав свитера предательски скользнул вниз, оголяя бинты. Ой, Дазай вовсе не хотела, чтобы при первой встречи кто-нибудь обнаружил это. Она не хотела этих осуждающих и жалостливых взглядов, попыток успокоить и отговорить от терзания себя. Однако последовала весьма непредсказуемая реакция.    — О, тебя так соулмейт замучил?    Хах, он подумал, что ей не нравиться когда кто-то пялится на мысли соулмейта на ней и поэтому она ходит в бинтах?    — Что-то вроде того, — ложь.                                  ***    Холодно. Ужасно холодно.    Дазай слезает с футона, подходя к окну и закрывая форточку. Чёрт, она совершенно забыла об этом.    На часах полночь и луна робко заглядывает в окно. В комнате холодно и Дазай ёжится. Она, стараясь не шуметь, идёт в кухню и ставит греться чайник, думая, что всё равно не сможет заснуть. Усаживается на стул вместе с ногами, потому что на голой плитке стоять холодно.    В ночной тишине слышится тихий скрип половиц и чьи-то шаги. В дверном проёме появляется тёмный силуэт и Дазай остаётся лишь гадать хозяйка это или Накахара. Человек делает несколько шагов вперёд и в тускло лунном свете различаются рыжие волосы и устало выражение лица юноши. Кажется у кого-то завал на учёбе.    — Я тебя разбудила? — интересуется девушка, наблюдая, как рыжий подошёл к раковине и осмотревшись, потянулся за кружками, встав на носочки.    — Я ещё даже спать не ложился, — усмехается тот, и оглянувшись, спрашивает: — Кофе будешь?    — Нет, не люблю кофе, — качает головой Дазай и присоединяется к Чуе, доставая с верхней полки пакетик чая для себя, при этом поймав слегка завистливый взгляд парня. Ну да, он до туда не достанет без табуретки. — Много задали?    — Да, это просто ужас, — жалуется Накахара, устало вздохнув. — А ты чего не спишь?    — Бессонница, — поясняет она, наливая кипяток в обе кружки и усаживаясь вместе с Чуей за стол. Девушка охватывает обеими руками свою кружку с горячим чаем, грея руки и поглядывая на то, как рыжий устало потирая виски, отпивает кофе, аромат которого уже витает в кухне. На несколько минут повисает молчание, нарушаемое лишь стуком кружек о стол.    — Кстати, всё время забываю тебя спросить. Ты ведь с художественного факультета?    — Да, — кивает Дазай, слегка поёрзав на стуле. Интересно, на каком факультете учится Накахара? Она переводит взгляд на собеседника, пытаясь найти в его внешности что-то, что бы выдало эту тайну. На юноше чёрная футболка и пижамные штаны, руки как и сегодня днём в чернилах, но следы уже побледнели. Кожа в лунном свете кажется мёртвенно бледной и нигде не виднеются надписи. Может быть он ещё не встретил своего соулмейта или надписи под футболкой? Дазай хочет спросить об этом, но вместо этого выдаёт: — А ты с какого?    — С математического, — пожимает плечами Чуя. — Всегда увлекался точными наукам, да и отец работает учителем математики в старшей школе.    — Понятно. У меня наоборот были постоянные споры с учителями в средней школе. Родителей вызывал чуть ли не каждый месяц, — хмыкает Дазай, вспоминая свою жизнь до старшей школы. Ведь после того случая вся её жизнь превратилась в один постоянно повторяющиеся серый день. Каждый день ненависть, безграничная ярость и тоска. Последняя со временем тускнела, оставляя после себя гнетущую пустоту.    На кухне темно и свет включать никто из них двоих не хочет. Однако Дазай практически ощущает, как рыжий усмехается уголками губ, а в глазах его блеснули задорные огоньки. Может было бы проще всё же щёлкнуть включателем и озарить маленькую кухню светом, но они сидят в этой по-своему личной тьме, и казалось можно было услышать тихие вздохи и мерные удары сердец. Они оба молчат и, возможно, Дазай наслаждается этим молчанием, думая, что слова иногда не нужны.    А утром следующего дня, когда она бездумно обматывала тело битами, стоя перед зеркалом в ванной, Дазай заметила надпись на правом плече: "Что с ней произошло?". Из рук с глухим ударом выпал моток бинтов, а она неверяще прикоснулась к надписи, ощущяя непривычную выпуклость. "Словно татуировка," — отстранеёно подумала Дазай. Кажется, она спит или у неё когда-то произошла встреча со соулмейтом? Почему-то мысли о родственой душе уже не внушали такого трепет, как в пятнадцать. Может потому что у неё уже давно нет души? Лишь гниющие остатки, размазанные по кровавой гуще внутренностей. И больше ничего. Пусто.                                  ***    Когда Чуе было пятнадцать он с каким-то остервенелым усердием готовился к экзаменам, а после с радостным возбуждение отмечал их успешную сдачу. Его поздравляли друзья и семья, а в день последнего экзамена спросили в какую старшую школу он хочет поступить? И он с уверенность ответил: в ту, в которой работает отец!    Эта школа была с математические уклоном и он вместе с цветение сакуры появился на пороге нового класса, преисполненный хорошими чувствами. Но судьба не дала ему долго радоваться.    Учится у собственного отца казалось прекрасной идеей до определённого момента. Ученики, заметившие внешнее сходство между строгим учителем математики и лучшим учеником школы стали задавать вопросы. И Чуя без задней мысли говорил правду. А зря. Очень зря. Все решили, что из-за родственных связей учитель специально завышает своему сыну оценки. Чую начали гнобить. Синяки и раны стали чем-то обыденным, а он сам стал грушой для битья. На нём срывали всю свою ненависть ученики, получившие неудовлетворительную оценку и считающие его виной всему. Сначала он пытался оправдываться и искренне не понимал в чём виноват перед всеми учениками. Он растерянно смотрел на них, а его всё ещё детскую и в какой-то мере наивную душу пинали, пинали и пинали, словно мячик, пока не выбили всю доброту и веру в людей. После этого он закрылся в себе, в своём мире чисел и значений, все своё время уделяя учёбе и не допуская ни одной лишней мысли. Он стал выбегать первее всех из класса после звонка с последнего урока, чтобы не быть заново побитым. Родителям он ничего не говорил. У них и так было проблем по горло, а напряжение в семье нарастало.    Когда Чуе было шестнадцать его старшая сестра Коё начала встречаться с парнем. С парнем, который не был её родственной душой. Родители вспылили и требовали прекратить эти бессмысленные отношения. А сестра... Сестра просто была бесконечно счастлива с парнем, который не был её соулмейтом. Тогда в жизни семьи Чуи началась война. Каждый день приходя после школы, зализывать раны, он слышал громкие крики, иногда звонки пощечены. Жизнь дома тоже превратилась в ад, он метался между школой и домом, нигде не находя успокоения. Семья втянула в эту войну и его. Родители убеждали принять их сторону, говоря, что эта любовь сестры не продлиться долго и закончится слезами после расстования. Коё каждый день горько плакала, ищя утешение и поддержку у младшего брата, а он лишь молча обнимал сестру. Он не знал кто из них был прав, но хотел бы, чтобы сестра и родители были счастливы, а не разрывали его между собой, требуя принять чью-нибудь сторону. В какой-то момент на Чую все забили. Родители уже не волновались о сыне, а сестра была занята лишь вечными ссорами. В школе – побои, в доме – война.    И в этом хаосе, когда Чуе не к кому было обратиться, он задумался о своём соулмейте. Есть ли он у него? Кожа чистая и не тронутая надписями, когда уже у большей половины школьников всё тело покрыта мыслями родственной души. И в этот момент, когда ему больше всего был необходим соулмейт, его не было. Не было никого, кто бы смог поддержать и успокоить его самого в это отчаяние время, когда он так нуждался в этом. Друзей не было, родителям плевать, а у сестры по горло полно своих проблем. Он искал утешение лишь в бесконечных рядах цифер, но и это не было спасением. По осколкам медленно разрушались его сердце и душа от бушующих эмоций внутри, которые некуда было выпустить. Чуя ломался, гнулся, осыпался, пока полностью не разбился. С громким треском оборвалась душа, а сам он тихо лежал на своей кровати, глядя в потолок и чувствуя опустошение.    Когда Чуе исполнилось восемнадцать, он с каким-то облегчением закончил школу и съехал от родителей, сбегая от войны, бушующей без остановки уже два года. Возможно, он просто трус. Благодаря отличной учёбе он без проблем поступил в университет, о котором мечтал и решил посвятить свою жизнь чистой математике. Она стала для него вместо родственной души, а решение трудных задач приносило облегчение и удовольствие.    Первый учебный день встретил его цветение сакуры и толпами взволнованных первокурсников. Чуя присоединился к этому бушующему потоку, с интересом оглядываясь вокруг. Он совершенно не заметил, когда столкнулся с высоким парнем с тёмными волосами, осветлёнными на кончиках. Хотя с ростом Чуи для него все люди выше ста шестидесяти были высокие и это временами сильно мешало. Парень извинился и представился. Светловолосая девушка рядом с ним окинула Чую незаинтересованным взглядом и подошла к парню ещё ближе, смотря на него с каким-то благоговением. Это оказались Акутагава и Хигучи, его однокрупники. В этот день было ещё много новых имён и фамилий, которые он совершенно не запомнил, но которые ворохом сыпались на него. От всего этого головокружительного дня Чуя устал и с облегчением отправился в своё новое место жительство, а если быть точнее, небольшую комнатку, которую он снял по весьма приемлемой цене для студентов и не так уж далеко от университета.    Около двух часов он перетаскивал коробки с вещами в свою комнату, а после расставлял всё это. Комната у него небольшая, но зато хозяйка просто чудо, да и жаловаться больше не на что. Вот только Чую волновала загадочная соседка, что жила буквально за стеной. Она же не будет шуметь? Чуя вовсе не хочет, чтобы что-то отвлекало его от учёбы и чисел.    Спустя какое-то время хозяйка подначивает его познакомится с соседкой и он нерешительно стучится в дверь. Бесстрастный голос разрешает войти и Чуя оказывается в комнате. Первое, что бросается в глаза, вовсе не девушка, стоящяя на табуретке, а фотографии. Их не так-то много, но они аккуратно приклеены скотчем к стене ровными рядами. Он подходит, задирая голову вверх и смотря на фото. На фотографиях одновременно нет ничего существенного, однако в них показано многое, фотографии совершенно казалось бы ни о чём, однако на них запечатлено всё. Вот нежный лепесток сакуры на бледной ладони, а здесь чья-то яркая улыбка и белые пряди волос. Их, казалось бы, можно было рассматривать вечность, каждый раз находя какие-то новые детали, что-то значащие для фотографа. Чуя никогда не увлекался исскуством и всем тем, что не математика, но сейчас, смотря на это, ощущал необъяснимое восхищение и тяготение к этому.    От созерцания стены его отвлек стук. Это девушка слезла с табуретки. Она высокая. Действительно высокая. На ней серый свитер с высоким воротником и обычные джинсы. Казалось бы ничем не Примечательная девушка, но взгляд его зацепился за глаза. Они были словно пустые. И смотрели казалось бы сквозь него. Пряди длинной чёлки спадали, иногда закрывая взор и она постоянно смахивала их. При рукопожатии Чуя ощутил какие холодные у Осаму руки и заметил ленты бинтов, начинающиеся от запястья. Почему она перебинтованна? Почему у неё такой пустой взгляд? Что такое с ней произошло? Было много-много вопросов и ни одного ответа. Он лишь снова улыбнулся Дазай и сморозил какую-то глупость про бинты, а она еле слышно облегчённо выдохнула. Чуя ушёл, сославшись на то, что не до конца перетащил свои вещи, а в голове крутилась много вопросов. Он по своей природе был человеком любопытным, а Осаму для него была словно трудная задача, которую ему надо решить в несколько действий и наконец-то узнать какой получился ответ. Она, возможно, учится на фотографа или что-то в этом плане, раз у неё так много фотографий. Хотя руки у неё были перепачканы краской. В любом случае, эта девушка была одной большой загадкой, которую нужно разгадать. Вечером того же дня, а если быть точнее, то ночью, Чуя нехотя выполз из своей комнаты, услышав кипение чайника на кухне. Хах, какой-то полуночник решил пить чай в такое время. Вряд ли это хозяйка, ведь она, наверно, уже десятый сон видит. Так и есть, на кухне сидела Дазай в свободной и длинной рубашке, которая похоже была у неё вместо сорочки. Девушка ёжилась и задумчиво смотрела на него своими пустыми глазами. Кажется, ей холодно. Чуя усмехается в ответ на её вопрос и заваривает себе кофе, предлагая его Осаму. Она лишь покачала головой и встала, доставая чай для себя. Ух, ей даже не приходится вставать на носочки, чтобы дотянуться до верхней полки. Как удобно! А его вот природа обделила ростом, хотя все японцы низкие, но Дазай кажется была исключением. Они усаживаются за стол и молчат какое-то время, пока Чуя наконец не спрашивает её насчёт факульта. Художественный. Как он и предполагал. Пришлось рассказать немного про себя, но лишь в общих чертах и с большим преувеличением, ведь если бы иначе, то он просто сказал, что начиная с пятнадцати его жизнь превратилась в ад. Ведь так и есть. Он задумчиво размешивал сахар в кофе, чувствуя, что ему гораздо спокойней в тишине когда он не слышит сутки на пролёт крики, плачь и издёвки. Возможно, именно с того времени он начал пугаться резкого шума и громких звуков, чувствуя как замирает сердце. А сейчас они просто сидели и молчали и не было неловкости или напряжения. И Чуе нравится эта тишина, а Осаму просто смотрит на него своим пустым взглядом, и в голове снова проносится навязчивая мысль: "Что с ней произошло?". Уже после этого маленького чаепития, выходя из душа, он замечает что-то чёрное на левой лапатке. Это надпись: "Словно солнце". И Чуя ещё долгое время вглядывается в слова, словно бы ищя в них что-то, а сердце щемит от мысли, что он наконец встретил соулмейта. Вот только поздно. Слишком поздно.