Завет

Проснулась Мими до неприличия поздно. Время завтрака не просто вышло, но успело смениться обедом. Часы отражали больше полудня, и в воздухе начинала витать непередаваемая атмосфера грядущего, самого главного праздника в году. Когда демоница была маленькой, она ждала сочельника, чтобы поскорее наступило следующее утро. Именно тогда ей причиталась гора подарков, готовая соперничать по высоте с Узумским перевалом. Оставленная то ли Святым Николаусом, то ли Крампусом под мандариновым деревом, которое её мать лично наряжала крошечными сушёными головёшками и сладостями, эта гора становилась главным пунктом назначения. Теперь, когда выросла, девушка ждала уже не заветного Рождества, а ночи, что вступит в свои права сразу после блистательного праздника. До самого рассвета запланировала провести её в синей «одиночной камере» своего персонального подарка – ростом где-то сто восемьдесят три сантиметра, большие белые крылья, золото волос. И чем больше она разглядывала Дино в те редкие минуты, что они проводили вместе, тем чаще недоумевала, как могла не замечать этот шедевр ранее. Первокурснице нравилось абсолютно всё: бледная, благородная кожа, так хорошо контрастировавшая с её смуглым оттенком; якобы невинные – хотя она уже знала, что это не так, - круглые глаза, которыми он в её компании обычно успевал делать две вещи – неодобрительно щуриться или восхищённо взирать; то, как интересно, с увлечением, он рассуждает об учёбе, о мироустройстве, о системе, которую надо полностью реформировать. В её светлоликом зефире не было мятежной страстности, которую в былые времена она находила крутой, но и сама девушка внезапно поняла – её революционного запала хватит на них двоих; а вот чего у неё нет, но в избытке имеется у сына Фенцио – это рассудительности. Той самой, которая позволит не сжигать дотла все миры, но быть вместе, потому что он – мудрый и, как ни странно, прыткий, легко подхватывающий правила игры, в рамках которой сейчас им требуется скрываться, но, однажды, Дино окажется способен изменить эти правила под себя. Зачем ей ещё один бунтарский демон, а то и демоница, коллекцию которых она уверенно пополняла с семнадцати лет, когда Шепфа создал такие голубые радужки и твёрдые бицепсы цвета сливок? А сливки Мими любила. Это как Уокер с Люцифером. Она – славная, она – чокнутая, она – добрая по всей своей сути. Долбанутая принцесса с мещанской Земли. Даже хорошая… по крайней мере, была. Куда уж логичнее, что ей нужен именно злодей. Самый порочный ублюдок Вселенной, внезапно захлебнувшийся человечиной. Тот, что не будет жертвовать ей ради спасения планеты, но тот, что пожертвует планетой, ради её спасения. А не самые нежные, но очень напористые принцы, способные вытворять с соскáми одной брюнетки то, что они умеют, пусть достанутся «тёмной стороне силы». В конце концов, тут и печеньки, и портупеи, и уверенная поза наездницы. Так что это она – Мими – главная злодейка в своей сказке, и ей – Мими – нужен славный, добрый, пусть не слишком чокнутый, но это поправимо, малый! Придя к такому простому выводу вчера, после Крылоборства, демоница снова репетировала текст роли. Делать это где-то кроме спальни Дино считалось кощунством даже по адским меркам. Поэтому, когда спустя часа два, они всё же выползли из постели и добрались до свитков, первокурсница неловко сунула своему любовнику свёрток и поздравила с наступающим праздником. – И что там? – будущий Бенволио школьной постановки сложил на груди руки, не спеша радостно вырывать кулёк. – Рождество через два дня, дьяволица. – Там фрак, - уныло и вынуждено донеслось в ответ. – Решила, что подарю сейчас, чтобы… – …было привычнее танцевать на открытии бала с кем-то твоего уровня? – Ангел улыбнулся, но глаза оставались ледяными. – Нет конечно! – Мими запальчиво кинула презент на стол и хлопнула себя по голым бёдрам. – Я никогда не планировала искать кого-то богаче себя, Дино-дурина, потому что никого богаче меня просто нет! – Ну как же… А Люцифер?.. – Он злился. Понял это, потому что в голове забила в барабаны не только обида, но и натянутая струнами нервов ревность. – Не уверена, - задумчиво повела не менее голыми плечами девушка, - быть монархами Ада не значит быть самыми богатыми. Скорее всего Люций – самый богатый наследник. А я – ещё более богатая наследница. И, как ты помнишь, на алмазных и золотодобывающих шахтах по всей Империи висят таблички с именем моего отца, не Сатаны. – Тогда, - Дино неожиданно резко прижал её к себе, заставляя вспыхивать и гореть от той сумасшедшей скорости, которая скрыто текла в его жилах, - давай я скажу это один раз, и мы больше никогда не вернёмся к подобному разговору. Я приму подарок. Который ты подаришь мне на праздник. Но подачек, - его губы вжались в макушку, удачно расположившуюся под небритым подбородком, - не приму. – Но я не! – Мими попыталась пылко возразить, но поздно, с головы до пяток её затапливало осознание, что попытка провалилась с ужасающим, постыдным для обоих участников треском, и – мужской тон не оставлял сомнений, - случись такое ещё раз, видеть ей впредь ангельское тело лишь во влажных, сиротливых снах. – Да и ладно! – Пискнула в грудь и медленно сползла на колени на пол, забивая и рот, и голову действительно достойными девушки её возраста вещами. Успев принять душ, первокурсница расчёсывалась и лениво размышляла, куда Непризнанная делась в такую не-рань, и в чём та намерена идти на мероприятие. Сама демоница припасла себе роскошное чёрное платье, так плотно обтягивающее каждый изгиб, что, может, оно и к лучшему, что завтрак пропущен, и ланч тоже грозится быть в пролёте. Когда проснулась, первым делом проверила полог соседской кровати, но внутри пустовало. Это выглядело странным, потому что в минувший вечер Уокер вернулась за полночь, а выглядела так, словно ей вспахивали Адские Пустоши для пригодного для житья состояния. Но, едва взглянув на искусанные, полнокровные губы и ещё алеющие засосы на шее, Мими поняла – Пустошами там и не пахло. Впрочем, нечто адское несомненно побывало в этой смертной деве. И, возможно, не раз. Брюнетка хмыкнула вместо приветствия, ибо теперь они хранили напряжённое молчание, и тем самым заставила Викторию вскинуть голову. Ожидала чего угодно, но только не того, что увидела: вместо злобного недовольства – растерянный, сияющий взгляд, вместо кривящихся губ – вдруг прозвучавший ответный хмык. И это сразу стало одним из тех случаев, когда коллективное хмыканье значило куда больше любых слов. От раздумий у зеркала отвлёк стук. В чём была, девушка дёрнулась открывать. – Сходишь со мной на свидание в новом году, Мими – дочь Мамона? – Он явно готовился. Стоял в дверях, краснея до самых кончиков ушей и зажав в ладонях горшок с багровым остролистом. – Я с тобой и на бал схожу! – Она фыркнула от этой картины святой невинности, наконец, замечая, растение. – Ты что, принёс мне цветы? – Демоница внезапно стала на десять лет младше, напоминая сконфуженного, но ужасно шкодливого ребёнка. – Дай сюда! – Что? – Дино словно забыл про цветок. Впрочем, немудрено, открыла брюнетка в одних трусах. И по девичьему лицу было видно, это привычный наряд для приёма гостей и вечернего чаепития. На грудь занавесом ниспадали длинные волосы. Совесть в оформлении отсутствовала. – А, да. Это тебе. – Сообразив, ангел протянул свой подарок. – Приму, - первокурсница проворно схватила кадку одной ладошкой, а второй – неожиданно сильно втянула мужчину внутрь, затворяя дверь, - и цветы, и приглашение, - оказалась на цыпочках, но всё равно не достала до лица, поэтому дёрнула сына школьного учителя за воротник навстречу, - если ты сходишь со мной на мюзикл «Ромео и Джульетта» где-нибудь в Европе в новом году, - выдохнула, томительно и уместно, в приоткрытые от удивления губы и этим не оставила выбора – такую срочно требуется целовать. Минимум часов десять. *** Бонт принарядился. Долго перебирал одинаковые холщовые штаны и такие же невзрачные туники мешковатого кроя, пока не отыскал в шкафу те, что по-темнее, да по-новее. Старался уложить волосы и самым гнусным образом рыскал в разнообразных фолиантах в поисках косметических чар, способных зафиксировать результат. Так, как Ей бы понравилось. Так, как у него никогда не было. Так, как было у другого. К приходу был полностью экипирован, чувствуя себя рыцарем намеченного поединка. В планы входило поцеловать Девушку С Именем, ощутив ответную взаимность. Не одних же уроков ради она является к нему почти каждый день?! Губы Вики Уокер стали навязчивой идеей, не взятым, но таким желанным рубежом, чёртовой битвой за Эдем в истории Империи. Они снились, они манили, они двигались, бестолково говорили с ним больше двух недель, а теперь они должны… нет, просто обязаны оказаться в его рту – тронутыми, искусанными, захваченными. На крайний случай, едва соблаговолившими одарить лёгким касанием. Но не адского хлыща, а только его. И тогда она всё поймёт. Без лишних слов. Без ненужных объяснений. Окунётся в мир «узника башни», уверует в его истины, станет его девочкой, девушкой, избранницей. Шепфа, помилуй… Скифа и Церцея, не дайте соврать… он даже готов простить ей былые прегрешения, если всё получится! Ровно с таким настроем Бонт и принарядился. Уселся в предвкушении. Смиренно ждал. И всё бы хорошо, но было это вчера. В разреженный от мороза и пронизывающего ветра декабрьский вечер, когда она впервые не пришла в назначенный час. Да и через два тоже не явилась. И даже зеркало не дало ответа на вопрос, где пропадала непризнанная, уж он-то проверил. Исследовал всё, что знал, и до чего мог дотянуться взором из окна и в сознании – от самых постылых кабинетов до комнаты, где не было ни одной живой души. Тогда-то это и случилось. Молниеносное, пугающее жестокостью, совершенно дрянное. Спустя почти четыре часа маринования себя самым дикими мыслями, юноша сорвал рубашку с тщедушной груди и оказался в ванной комнате, залезая под душ в остатках одежды. Съёжился там под градом ледяной воды, которую вывернул на максимум, и замер на неопределённое время, стуча зубами – не то от холода, не то от ярости. А когда первая волна миновала, ссутулился у самого обычного зеркала, склоняясь над раковиной и вдруг замечая в отражении куцего, мокрого цыплёнка с налипшими на лоб прядями волос, который не мог растопить сердце не то, что красивой девчонки, запавшей на другого – блистательного и Тёмного, - но даже учителей, что ни разу за все столетия не полюбопытствовали, как ему тут живётся одному – без воздуха, без прогулок, без сверстников. Решение явилось внезапно. И парень взял в руки бритву… *** По местным меркам они считались зажиточной семьёй. Смешно, конечно, потому что кроме той самой коровы, названной Авророй, которую тёлка понесла на утреннюю зарю, из пресловутых богатств не водилось даже лишней головки сыра. Убогое, вечно жующее пожухлые вершки брюквы создание, чьи рёбра можно было сосчитать даже с высоты полёта, бродило по двору с грустными глазами, не давая в достаточном количестве ни молока, ни потенциального мяса, словно на зло отказывающегося прилипать к скелету, сколько не корми. Хотя аппетиту парнокопытной могла позавидовать добрая пара дородных буйволов. Увы и ах, унаследовав величайший из даров – прямой, как маячившее на горизонте тусклое будущее, пищевод, из которого всё тут же и выходило, - корова и не дохла, и не приносила пользы. – Очисти двор, - грубо кричала в такие мгновения мать, наблюдая лепёшки из окна. В другие дни, когда он болел или отца не было дома, она говорила совсем иное. Там было и трепетное «Ты устал? Ляг, отдохни. Утро вечера мудренее», перетекающее в «Давай сюда, на мою подушку». И даже ласковое «Ты будешь спать, а я буду рядом. А когда ты сладко зевнёшь и повернёшься на живот, я пойму, что тебе уже видятся красочные сны с разноцветно-лиловой, дурманящей радугой, и начну выискивать глазами все твои шрамы, чтобы коснуться, почувствовать или прижаться прохладными губами к этим зажившим, чуть более светлым, чем твоя кожа воспоминаниям». Вот этот – сзади шеи – старый, ещё детская драка. Рубец вдоль ключицы – «поцелуй» ездового дракона. Многочисленные на руках – он вынужден работать с самых юных лет. А тот, что в сердце, даже и не думает заживать спустя столетия. Человек в мантии качнулся на стуле и отправил в рот картофелину. Окажись она волшебной, глядишь, исцелила бы его, заполнила бы своим крахмалом трещины в душé, отгоняя демонов. И ангелов. Да всех, кто давно уже пиршествовал, пожирая нутро и заставляя изображать того, кем он не являлся. Но пустота, словно чувствуя скорую развязку, только росла. А вместе с ней росло и желание ещё раз пройтись по всем пунктам своего плана. Особенно, когда он претерпел небольшие, но значимые изменения. Во-первых, трагическая гибель Палмер была уже не нужна. Посещение мальчишки в башне оказалось кстати. Он заметил копию Некрономикона на полке и, пользуясь расположением, попросил полюбопытствовать, а доверчивый ребёнок тут же согласился. Остальное довершили фотографическая память и в достаточной мере развитые способности к заклинаниям. Книга, конечно, не была запретной, но, не увидь человек в мантии её у Бонта, и не вспомнил бы, что были же какие-то подходящие чары, и как раз ему по плечу. Так оно и вышло. Глупую Лору не пришлось просить дважды. Намекнув задержаться после пары, он просто назначил непризнанной время и место, куда она явилась строго по расписанию. А дальше – Сатана, раздери! – взыграла честность. И он возьми и ляпни, что надо просто позволить ему применить магию, чтобы она его забыла. Даже не обряды, нет. Всё будет помнить в мельчайших деталях, кроме жреца, что их инициировал. – Зато сможешь снять амулет и не прятать его постоянно, - присовокупил в конце пояснения. – Хорошо, - проблеял агнец, выглядящий удивительно хорошо для всей, сотворённой с ней фигни, - я только хотела спросить… А мы не можем повторить? – Повторить что? – Удивился человек в мантии. – Ну вот это всё, с кинжалом… - девушка опустила глаза в пол и пожевала губами, как корова Аврора из его отрочества, - он уходит! Уже не то! Словно соскакивает. Вы говорили, эффект будет долговременным. – Я говорил, что так будет, если есть подходящая почва. – Незаметно провёл рукой по лацкану длинного одеяния, проверяя, на месте ли кинжал. – Ты уверила, что волноваться не о чем. – И что мне теперь делать? – По лицу видно – готова разрыдаться. – А что в таких случаях обычно делают дамы твоих лет? – Ладно, - Палмер смирилась. Тряхнула головой, теребя цацку на шее, которая уже отпечаталась зудом на коже, и покорно выпятила грудь. На этом всё и завершилось. Используя энергию, человек в мантии стёр Лоре воспоминания о самом себе на небольшой отрезок времени, заранее зная, что решение временное, потому что, в конечном итоге, жертвенная овца всё-таки последует в небытие, но уже в совсем иных декорациях. Во-вторых, удалось если не ликвидировать, то хотя бы обезопасить себя от проблемы по имени Геральд. Потому что демон только и делал, что вынюхивал в последние пару недель. Тут, конечно, всё больше свезло, но в подобные случайности не верил ни он, ни гороскопы: удача – признак того, что тебе благоволит мироздание. Лишь заполучив манускрипт от упокоившегося сильно раньше срока на дне озера раззака с одного из адских Кругов, человек в мантии прочитал всё, что казалось ему интересным, и решил избавиться от свитка самым экстравагантным способом – отправить тот Сатане. Делать подобное от своего лица было неуместно и попросту опасно. Убитый служитель из числа низших мог иметь родню, мог сохранить переписку, мог сообщить о своём намерении посетить Школу в ночи́, приглашённый на рандеву. Одним словом, слишком многое мог. Поэтому, когда болтливая Мисселина вдруг рассказала историю про украденную из Цитадели подделку, он уже знал, как действовать. Выкрал фамильную печать Геральда и отправил старинную рухлядь, столько времени покоящуюся в недрах Ада, от его имени, полагая, что либо порадует этим в целом симпатичного ему коллегу, либо, не приведи Создатель, сможет использовать против него. Ну а дальше всё пошло по второму сценарию. И, как был уверен человек в мантии, письмо, отосланное знакомому из небесной столицы, теперь висит заряженным ружьём над головой профессора Техники Защиты, ожидая последнего доказательства правонарушения – премии из самого Чертога. *** – Джеймс Бонт?! – В тоне – голое, как его черепушка, изумление. – Что ты сде… - Вики замешкалась, разглядывая молодого человека перед собой. – А знаешь, тебе идёт! – Наконец выдала она. Бритая голова, на которой едва темнели остатки волос, подчеркнула выразительные глаза и особую, невинную порочность облика. Пожалуй, он даже стал красивее. Всё ещё нескладный, но в своём роде притягательный. – Спасибо. – Голос был сух, а сам парень безучастен. – Как ты прошла? – В учительской собрание, оба архангела там. – Она стянула тёплую мантию, купленную вместе с матерью в Цитадели, и привычно уселась на кровать. – Так себе у тебя охрана. – Понятно. – И не взглянул в её сторону, сидя за шахматным столом и разыгрывая одному ему известный гамбит. – Вчера не вышло, - на этот раз Виктория сама скинула обувь, подтягивая ноги и устраиваясь среди вороха подушек на не заправленном белье: «И где твой спартанский дух, доблестный воин?». – Поставили генеральную репетицию. – Невнимание начинало злить, поэтому студентка схватила с тумбочки первый попавшийся журнал и запустила им в сторону юноши. – Эй! Я же объяснилась! Девушка С Именем врала, Бонт чувствовал это. Слова вились кольцами, пытались проникнуть на подкорку сознания, приласкать, утешить темноту, притаившуюся внутри, но не достигали цели. – Это хорошо, - он поднялся. Сутулый, задумчивый, острый, как игла. – Ты пойдёшь на бал? – Странный вопрос. Я танцую и играю в спектакле. – Уокер внезапно стало зябко. И это в вечно затхлой, душной, закопчённой камином мансарде. – У меня выбора нет. – А будь он у тебя? – Она не успела среагировать. Секунду назад мальчишка находился в дальней части помещения, а сейчас вдруг вырос прямо перед ней, впиваясь рукой в изголовье и нависая нелепой тенью. – Будь у тебя выбор, пошла бы?! Сначала первокурсница думала хорошенько ударить его пяткой и сразу в нос. Затем, отшутиться и солгать, как уже привыкла. Но имелась одна мелочь, заставлявшая отказываться от подобных намерений: ей было стыдно. Ополовиненная, но, по итогу, всё равно оболваненная дьявольским сыном, Вики Уокер испытывала угрызения совести. За эти две недели Бонт оказался тем, кто принимал её в нынешнем виде, по незнанию не делая скидок ни на колдовство, ни на былой характер. Молча, наивно, до прилипчивости жалко не требовал ничего и никого не пытался вернуть. Безропотно выполнял функцию терпилы, занятый её домашними работами, и получал в обмен лишь крохи, когда королева снисходила до общения. «Короче, - честности ради рассудила она, - у него есть все причины злиться». – Пошла бы, - чуть ли не впервые искренне произнесла в ответ, не отводя глаз. – И мне по-настоящему грустно, что ты тут заперт. – Это первая правда, которую ты мне сказала, Вики Уокер? – Он наклонился ниже, проявляя недюжинную сообразительность. – Про «Звёздные войны» тоже было по чесноку, - устало вздохнув, не находя сил себя отбеливать, она, наконец, расслабилась. В голове, больше не принадлежавшей одной лишь амбициозной мадам, но ещё не вернувшей себе всю часть утраченной личности, воцарился обречённый покой. Опасности Непризнанная не ощущала. И зря. Потому что, разглядывая девушку перед собой без намёка на прежнее простодушие, Бонт размышлял о вещах, когда-то казавшихся недопустимыми. Например о том, что он гораздо сильнее неё, и может прижать к кровати и проделать то, о чём несомненно пожалеет. Или том, что может вырубить её одним ударом и снова проделать то, о чём пожалеет. В мыслях роилось разное. Что, если Виктория не та, кого дóлжно спасать, но та, от кого нужно спасаться? Та, с кого необходимо начать очищать этот мир, делая из него идеальный, уравновешенный абсолют? Посланная ему, как испытание. Сотканная из красивых пороков, которые его обольщают, как оно всегда бывает на пути истинного Святого. Молодой человек ещё раз скользнул взглядом по фигурке, затянутой в простое бежевое платье, и дёрнул щекой – вожделение вытесняло всё. Оно, как цунами, без предупреждения вторгалось в разум и сносило любые мысли, оставляя после себя лишь хаос цвета её кожи. – Ну хорошо, - он не мог ненавидеть Вики Уокер. И сделать с ней что-то совсем плохое тоже не мог. Поэтому просто присел у кровати на корточки и взял за руку. – Могу я пригласить тебя на очень поздний ужин после бала? У Бонта оказалась цепкая пятерня. Он схватился за кисть, как за последний размер модного бренда на Чёрную Пятницу, и держал её не столько крепко, сколько с маниакальной настойчивостью. «Как присосавшаяся пиявка, когда сама слишком упорно игнорировала болото, по которому шастала…», - Непризнанная справилась с первым позывом отдёрнуть ладонь – он этого не заслуживал. – Чувак, я не приду после бала. – Постаралась послать дружелюбную улыбку, прикидывая, не наткнётся ли на охранников, если возьмёт и выскочит в коридор прямо сейчас. – Но я попробую помочь и выяснить, почему ты здесь. – Твои руки… - он погладил большим пальцем тыльную сторону, млея от гладкости, - …очень вкусно пахнут. «Ну естественно! Я на завтрак сэндвичи с бужениной ела!», - эту ненужную озабоченность пора заканчивать. – Увидимся после Рождества, - Виктория встала, и он тут же встал следом, загораживая путь. За спиной – лишь кровать. Хоть улетай в окно, скованное решёткой. – Выпустишь меня? – Да, - не сдвинулся ни на дюйм, лишь наклонил голову, чтобы их лица оказались на одном уровне. И, не мигая, смотрел в девичий рот, будто там пожар расцветает бутонами. Уокер всё прекрасно понимала – парень хотел её поцеловать. В иные времена Вики не составило бы труда наградить его такой регалией. Студентки Принстона быстро утрачивают веру в таинство бесхитростного процесса, стоит лишь раз побывать в Лиге Плюща на вечеринке поцелуев. Отвал губ обеспечен, а ещё всегда есть шанс влюбиться в какого-нибудь классного старшекурсника из числа тех папеньких сынков, которые бросают свои тачки на парковке учителей и носят самые обтягивающие штаны на ла-кроссе. Но то было раньше, а сейчас губы Непризнанной поджались, намекая, что они давно ей не принадлежат, и право собственности утекло в чужие руки. И что с того октябрьского вечера, когда единственный Принц Ада заклеймил их в библиотеке, никто не имеет права к ним прикасаться. – Я пошла, - она протиснулась между Бонтом и постелью и быстро влезла в обувь, подхватывая мантию. – Не скучай. Выпорхнула за дверь и, конечно, не услышала, как захрустели костяшки пальцев и как мучительно он проскрежетал: – Уверен, этим вечером ты не дашь мне скучать. *** Канделябры. Именно они задали тон собранию в учительской, расположившейся в самом низу Восточной башни. И всё нарастающий накал страстей вокруг совершенно прозаичных предметов интерьера вот-вот грозился перерасти в первую небесную битву за подсвечники. – Ну а что ещё?! – Гаркнул Фенцио. – Это ж не Хэллоуин, когда мы делали им и тыквы, и скелетов, и пустые надгробия, где каждый желающий мог накатать эпитафию. Геральд вспомнил осенний бал трёхлетней давности, декорированный могилами, и был вынужден почесать нос, чтобы скрыть рвущийся смешок: профессор Внушений тогда победил с невероятным отрывом по числу адресованных ему некрологов. – Свечи на Рождество, - Мисселина закатила взор справа от демона, - что может быть банальнее. – Критикуете – предлагайте, - парировал Фенцио. – Я уже предложила. Болотные огоньки. – Она принялась жестикулировать, живописуя концепцию, - украсим в синих и зелёных цветах. Мрачно, нуарно, готично. И никакого разляляистого красного. – «От которого у меня мигрень», - чуть не ляпнула, но вовремя замолкла. – Где я вам ваши огоньки вы…достану?! – Седовласый преподаватель не желал идти на компромисс. – Если что, мне всё нравится, - робко подал голос Фома. – Очень по-зимнему выйдет. Не та зима, которая со снежками и санками, но та, что всегда приходит после цветения и сезона плодородия, как маленькая, неизбежная смерть. – Я не удивлён, что Тёмные в восторге. Но вы, Мисселина?! – Фенцио поискал глазами поддержку со стороны архангелов, но они лишь пожали плечами: дескать, прости, мы – сторона незаинтересованная. – Лет пятнадцать уже эти канделябры. И тысячи свечей, от которых все потеют. – Блондинка сложила на груди руки в защитном жесте, что не укрылось от взора Геральда. Он хмыкнул – это значило лишь одно, её теперь не переубедить. – Вы – самый сильный Заклинатель среди нас. С каких пор болотные фонарики – проблема? – Я НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ЭТО ПРОБЛЕМА! – Отец Дино перешёл на крик, не в силах больше терпеть очередные женские закидоны: хвала Шепфе, он – вдовец! – Ваша инициативность – вот проблема! – Фенцио, прекратите. – Учитель Техники Защиты резко прервал коллегу. – Скандалом вопрос не решить. Проголосуем. Конечно же он оказался в меньшинстве. Оба демона поддержали предложение Мисселины, а ему оставалось примириться с неизбежным – очередная лишняя работа и опять без удвоенной оплаты. – Теперь, когда мечи в ножнах, перейдём к главному. – Геральд постучал пером по столешнице, - как вы все помните, завтра до рассвета начинается традиционное соревнование первокурсников. Я лично сложил сегодня в чаши весов Немезиды свитки с их именами. – А я поджёг, - кивнул педагог по Крылоборству. Присутствовать при торжественном возложении списков минимум вдвоём было обязательным требованием. Суть состязания, уходившего историей на пять столетий назад, была проста – трое лучших первокурсников из старшего корпуса – ангел, демон и непризнанный, - отправлялись в путь сразу после рождественской ночи. Во избежание любой предвзятости, отбор совершали не директор и даже не преподаватели, а сама статуя справедливости. Развязка наступала тогда, когда сильнейший добирался до Горы Основателей, что раскинулась за древним городом Эдемом, и где по сей день водились змеи-искусители. Гигантские пресмыкающиеся, больше напоминавшие Геральду помесь дракона с ящером. – Напомню, мы связываем крылья и вешаем ограничивающие амулеты. – Мисселина развернула бумаги перед собой. – Те, кто уже умеют телепортироваться, не смогут этого сделать. – Перед ней простиралась карта Озёрного Края, - среднее время похода – семь дней. Дорога тут, - провела пальцем вплоть до разрушенной столицы, - одна. Не заблудятся. Так и так им идти через Жур и десяток деревень. – Избавьте нас от подробностей, - брезгливо втянул губы Фенцио, - каждый год одно и тоже. – Опостылевшее, бесконечное колесо событий, в котором менялись только лица, а он, словно замерший вне времени истукан, оставался в Дне Сурка. – Я, - дамочка вскинула разъярённое лицо и вбила каждое слово похоронным гвоздём в рассудок профессора, - обязана это повторять, согласно регламенту проведения соревнования. – Наш школьный переводчик у вас? – Геральд снова остановил забурливший котёл, обращаясь к ангелу. – Да, у меня, - кулаки седовласого педагога напряжённо сжались под столом, бровь повело как от нервного тика. – Тогда давайте решать, кто пойдёт гарантами безопасности. Двое добровольцев? – Насмешливо прозвучало в помещении. Желающих обычно не водилось. – Никто. От чего их спасать? От настоек в «Танцующей ослице», которыми они упьются на третий день? – В диалог вступил Илия. – Зачем вообще за ними приглядывать, да ещё и тайно? – В Эдеме неспокойно. Мародёры, копатели, беглые каторжники, низшие… - начал перечислять Фома. – Низшие не полезут к Бессмертным. – У нас есть регламент, - вновь затянула Мисселина, понимая, что так они и к ночи не закончат. – Согласно нему… – Я пойду, - воцарилась тишина. Все с удивлением уставились на Фенцио. – Всё равно кому-то придётся идти. Тащить соломинки, надеясь на слепую удачу, считаю нецелесообразным. – И то верно. – Крякнул тренер. – Присоединюсь. Геральд чуть не присвистнул – меньше десяти минут на всё, про всё: да у них грёбанный рекорд! – Тогда перейдём к последней теме собрания – отчислениям, - демон раскрыл свиток с именами тех, кого не спасёт и длинная соломинка. Лицо преподавателя Внушений тут же осветила мечтательная, почти счастливая улыбка… *** Убедившись, что в коридоре пусто, Вики подскочила к спальне и занесла кулак, чтобы постучать. Это оказалось лишним. Дверь распахнулась, едва девушка замерла у порога. – Лю… - договорить ей не дали, покрытая татуировками рука мигом втянула первокурсницу внутрь, торс впечатал в косяк, а губы довершили остальное, затыкая рот и дыру где-то несколько глубже. По легендам, именно там располагалась душа. «…бимый. Заканчивай до конца, Уокер. Одиннадцать минут… Одиннадцать блядских минут и сорок четыре секунды ты тёрлась за пределами комнаты, чтобы, наконец, явиться…». – Соскучилась, - никаких вопросов. Издевательская, великодушная констатация. Не каяться же ему ей в ногах, что, едва почувствовал уокерскую энергию, ощутил этот запах где-то совсем близко, как пригвоздил стрелку часов глазами, а ноги – к полу у самого выхода. – Здравствуйте. – Промямлила разгорячённым, блестящим ртом, старательно отгоняя пелену перед глазами, - это программа доставки непризнанных до ваших дверей. Сегодня у нас действует акция. Одолжите один фрак и получите снежок в подарок! – Выдернула ладонь из кармана мантии и с шальными искрами в глазах размазала талый снег по породистой и поразительно удивлённой физиономии. «Охуетьблятьневстать… Рождество ещё не началось, но уже началось? Я был таким хорошим мальчиком в этом году, что ты – ёбаная ты? Где там молятся в благодарственных молитвах… Я уверовал и готов вознестись!», - Люцифер даже не сразу разобрал, что происходит. Поэтому был вынужден отфыркиваться, сплёвывая снег. – Сейчас у тебя тоже осадки пойдут, - рыкнул, уже не пытаясь скрыть, что он на минуточку до хуя счастлив, и сдёрнул с девицы мантию. Жест оказался почти джентльменским. – Когда научилась замораживать, двоечница? – Руки обвили талию сзади совершенно возмутительным образом. Иные могли бы сдохнуть от такой нежности. Это просто Непризнанная – стойкая бабёнка, которой всегда везёт выживать. – Несла его в кармане и сильно много думала, чтобы не растаял, - Виктория пискнула, откидывая голову на большое плечо и чувствуя, как одна ладонь демона двигается вдоль бёдер к краю платья, а другая, наоборот, скользит вверх, легонько сжимая полушарие груди сквозь мохер. «Неуважаемая мама, как тебе объяснить?..», - зазудело на задворках сознания: «Я пыталась. У новой меня не вышло. Старой меня тоже нет. Осталось только что-то на сломанном, но его пальцы определённо умеют это склеивать… И он, совершенно точно, стоит того!». – Зачем тебе фрак, Уокер? – Голос раздался у самого уха, расстрельной очередью долетая до низа живота. – Не могла придумать предлог получше? – Перед внутренним взором Люция распускались огромные, багряные соцветия. Правая кисть дошла до кромки наряда и прожорливой акулой вползала под подол: «Я тебя сейчас на себя намажу, и ебал я этот бал». – Не всё в этом мире крутится вокруг тебя, - блондинка наступает на горло собственному желанию остаться тут, с ним, на ближайшие шестьсот шестьдесят шесть вечностей, чтобы никогда уже не иметь возможности свести ноги, и пытается выгрести из объятий. Но у исчадия Ада такие руки, что проще уйти от обратного течения у берегов Калифорнии, чем из их крепкого захвата. – Вокруг всего меня – необязательно, Непризнанная. – Мужские пальцы втравливают узор своих отпечатков во внутреннюю сторону бёдер и двигаются выше. Треугольник белья бесстыдно влажен – с прекрасностью этого факта невозможно спорить. Чуть треснутыми от мороза губами чертит дорожку по шее к ключице и всасывает кожу, помечая самую пульсирующую точку не флагштоком, но зубами. Указательным и средним отодвигает трусы и тут же вскрывает свою пресвятую шлюху, разводя половые губы и скользя между складок. – Достаточно крутиться вокруг моих вполне конкретных органов. Уокер ведёт до слабости. До сладости прогревает кровью, бегущей по венам с космическими перегрузками. В голове – всё звериное многоголосье: воют гиены, скалятся шакалы, рычат тигры, трубят на водопое слоны. За спиной – инфернальное совершенство, кажется, сотканное из огня, стали и насмешливой грубости. Задницей чувствует, так просто он её не отпустит. Ей же недвусмысленно осознаёт, почему. Прижатая, вмазанная в него, вспоротая им от клитора до влагалища, вокруг которых двигается пара пальцев, ощущает до мурашек, как он трётся щетиной о плечо, всё ниже стягивая вырез платья подбородком. – Ты, верно, про своё нежное сердце? – Хихикая, первокурсница не удерживается и не сдерживается – прогибается в сторону Люцифера, сама задавая вектор ладони между ног. Впечатывается в его пах и получает по рёбрам глухим, вырванным сквозь зубы стоном. – Никуда не пущу, - рычит – тяжело, хрипло, без шансов сбежать и избежать, - я тебя не приглашал. Сама явилась, сама и напросилась. – Второй рукой сминает мягкую ткань наряда, освобождая сосок, и до утробных, кошачьих всхлипов её трахеи, насилует грудь без согласования требовательно. – Соси извинения. – Может быть проси?.. – На надрыве и от чего-то шёпотом. Продолжает подмахивать своими бёдрами, не замедлившись ни на секунду. Пальцы его предательски в себе уверены – расположились ровно так, чтобы задевать всё, что нужно, доводя до отчаянного желания молить оттрахать, но не доводя до оргазма. – Никакой ошибки, Непризнанная, - Люций хмыкает, но напряжение уже не спрятать. Он адски близок к разрядке, и если эта шикарная жопа с тощими ляжками продолжит свои потирушки, джинсы придётся сжечь, а саму Уокер закопать. А дальше только целибат и путь к Шепфе длиной в бесконечность. – Расстегни мой ремень. – У нас нет времени, - резюмирует, а сама уже расправляется с бляшкой пояса. С молнией. С резинкой трусов. Со всеми причинами, что мгновение назад вынуждали мужчину думать, где разыскать лопату. И обжигает ладонью, проходясь по налитой кровью плоти. Заводя вторую руку за спину, помогает себе, приспуская одежду, и двигается по члену, заставляя его рвано выдыхать ей в шею и волосы. «Уокеруокеруокер… Ты никогда не узнаешь, как адскиблядски я скучал по тебе. Вот по такой. Вот по этой… Дурная, стекольная, мамкина истеричка. Вламывающаяся в мою комнату и голову, лезущая ко мне в брюки и внутрь. Ты – маленький, хуев боец. Вавилонская блудница верхом на драконе, въезжающая в Царство Небесное, чтобы разрушить всё, в чём тут раньше и сомневаться не смели. Колдовство? Зеркала? Ебать ты их хотела… У тебя Весёлый Роджер на мачте, пленные на вёслах, горящие крепостные стены за спиной, и нет того, с чем ты не справишься, козья башка… Я в тебя верю, Непризнанная. Я в тебя верую…». Рассудок затапливает желанием обладать: сродни инстинкту, когда чувствуешь под рукой, как всё промеж упругих бёдер пышет тугим, влажным жаром, и знаешь, что эти протекающие на пальцы фанфары звучат тебе во славу. Но реальность вносит корректировки, потому что Люцифер здраво отдаёт себе отчёт – трахнуть её не успеет. Бесстыдно, по-пацански, спустит в девичью ладонь буквально через какие-то пару-тройку движений и, наверное, прокусит белизну предплечья до крови, чтобы не застонать слишком громко и слишком откровенно от накатывающего финала. «А не хуй было сюда ходить и крутить своей задницей, задница… Ведёшь себя так, словно принцессу расколдовали, и вчерашнюю раздевалку следует официально признать чудотворной, водить туда страждущих… в особо сложных случаях прикладывать к их лбам мой целительный хер… блять, м и л а я, быстрее…». У Вики ватные ноги. И не держи он её, всаживая, вдавливая пальцы в промежность и сминая полнокровную грудь, рухнула бы на пол, чтобы уже не воскреснуть. Лежать, протекать до центра земли и ждать, когда дьявол заберёт её смертную душу особо экстравагантным способом. Однако сложная конструкция их тел со своей собственной механикой остаётся в вертикальном положении, а её ладони дрочат ему член, заставляя думать, что ничего прекраснее своими руками студентка ещё не делала. Совсем не похоже на кукурузное тесто, что, ребёнком, она месила в Алабаме с бабушкой Вив, выдавая первые кулинарные «шедевры», на которых тернистый путь к карьере мишленовского повара и завершился. И, уж точно, совсем не походит на дипломные чертежи, отнявшие у неё пятьдесят четыре часа без сна на энергетиках ровно перед защитой. Сейчас в руках Уокер всё такое большое, важное, твёрдое, бесконечно значительное… Что своими побелевшими костяшками она может с точностью определить число его выпирающих на стволе вен и сказать, в какие сумасшедшие узоры они складываются. – Пожа-алуйста… - голос у девчонки, словно она залпом выпила кварту Глифта и теперь не может собирать буквы в слова. А ведь пришла за фраком. И даже вооружённая до зубов. И до снежков. Только куда там: сопротивление невозможно. Как ни старайся, между ними не воздух, а электростанция Пало Верде, вырабатывающая тридцать одну тысячу ватт. Сплошные физика и химия, запускающие непредсказуемые процессы. – Не дразни, просто засунь их в меня! – Запрокидывает голову, вновь упираясь в плечо. Тёплый, обжигающий. Провалиться бы в него целиком, да не даёт даже глаз прикрыть, ответно затягивая в глубину алых радужек. Люций окружает, обходит, забивает гол. Всасывает её губы, разрывает темноту бормочущего рта языком, впитывает каждую эмоцию, следит за малейшей реакцией и сам себя мысленно заклинает протянуть ещё хотя бы с минуту. Оба своих пальца скользящим, насквозь мокрым движением вставляет внутрь, растягивая пульсирующее влагалище. Основанием ладони накрывает клитор. И чувствует – как всегда – с ней и в ней, - что меняет реальность. Точной жестикуляцией, будто дирижёр перед оркестром, выкручивает напряжение на максимум: трёт, гладит, давит, кружит, вгоняет – в тело и в краску, проступающую на уокерских щеках. Её бы сейчас на комод – разложить по всем законам жанра и отполировать поверхность сочащейся, волшебной, непризнанной пиздёнкой до блеска. Водить головкой члена по хлюпающей дырке, но не вводить. Заставлять умирать, умолять, подаваться вперёд, в надежде быть заполненной до самой матки. Намеренно медлить, засовывая в её рот пальцы; вышибать кислород, отпечатываясь на соскáх зубами; шлёпать ладонью по половым губам, наблюдая, как судорожно её тело его хочет, выбрасывая очередную порцию смазки; а когда начнёт, не соображая, почти рыдать в своих просьбах, сияя огромными, серыми зенками, по-королевски облагодетельствовать. «Только нихуя ты не начнёшь, Уокер. И сама возьмёшь, что захочешь. Встанешь, вставишь, сядешь как на трон, потому что вон оно – и твоё Царство, и твоё рабство, и вся цель твоего существования. Это я. Я, поняла, идиотка?! На носу заруби. На жопе татуировку набей. Дозой в вену введи. Я – твой смысл бытия. Усекла?», - мужчина рвёт поцелуй с мокрым, тягучим звуком, потому что в мозгу тоже что-то рвётся от её ладони, заставляя утыкаться в нежную шею и на одном интимном выдохе кончать в любезно подставленную руку. Впрочем, отдышаться сейчас, упиваясь бархатом кожи, непозволительная роскошь. Игра не закончена, свисток не прозвучал. Пальцы долбят – глубоко, горячо, плотно. Языком он разводит живопись на её лице, чтобы тут же подуть на влажные следы, заставляя судорожно сжиматься от перепада температур. Громкость грудных, рваных стонов девица уже не контролирует, до смятения сладко всхлипывает ему в подбородок и слизывает с точёных скул солёный пот. – Не то лижешь, Непризнанная, - усмехается, чёртов плут. Обольстительный засранец. Плохой-плохой Люцифер. – Оближи свою руку. – Наращивает темп ладони, прижимая к себе ещё плотнее, и с любовью трюкача, научившего диковинную зверюшку новой команде, смотрит, как она подносит пальцы к губам, как слизывает всё до капли, как обсасывает каждую фалангу, ненасытная обжора, и увязает в липкости спермы до роскошных причмокиваний. «Зря я это… Риск уйти на второй круг становится неоправданно высоким. Забьём на всё и забьём тебя по уши. Со всех сторон, Уокер. Во все твои дырки. А потом будем пиздéть до усрачки. Ты. Будешь. Пиздéть. Не умолкать. Лей мне в уши любую хуйню уже, я, оказывается, смертельно истосковался по твоей заповедной болтовне…». Виктория чувствует себя выпотрошено, загнанно, великолепно. Раскрывается, цветёт под его рукой, проливается обещанными ранее осадками и лихорадочно улетает в оргазм прямо с головой, не разбирая ни капельки, где её целуют, а где доводят до исступления. Падает, лопаясь ощущением наполненности, не способная противостоять многочисленным укусам и касаниям, готовая стечь по натренированному телу вниз, но не для того Принцу Ада были даны такие раскаченные мускулы, чтобы позволить Вики свалиться. – Ощущения, будто мне снова лет семнадцать, - смотреть на него, наверняка идеального, когда сама она взбила волосы о мужской джемпер до состояния одного большого колтуна, от чего-то боязно. – Ну теперь-то фрак – мой? – Не испорть, испорченная Уокер, - насмешливо, ласково, благодарно Люций проводит носом по её виску, а потом целует. Ужасно жадно, ужасно хорошо. Так глубоко, такую изумительно пахнущую им, что у обоих ощущения уже не просто до гланд, а до полного вскрытия. Застёгивает одной рукой собственную ширинку, одёргивает девичий наряд, подтягивает горловину, пряча наготу ужасных, лучших титек, и млеет от её рук, взлетевших вверх и зарывшихся в тёмную шевелюру. – Постоять сможешь? – Если только за себя. – Первокурсница неохотно отлипает от родных, литых мышц. – Гони фрак. Обещаю, я обрету способность ходить в ближайшие пару минут. Обрели же женщины Земли свои брови к 2020-му, потеряв их на заре двадцать первого века. – Что? – Люцифер почти переместился к шкафу, но недоумённо обернулся на девицу, которая вдруг выпучила глаза и дико захохотала. – Я… - чуть не подавилась смехом – растрёпанная, слюнявая, - самое чудесное, долбанное сокровище, - Я только увидела твой свитер. И это серьёзная заявка на победу! – Ещё поспорь, - опустив глаза вниз и расправив надпись «Помощник Санты» на одежде, старшекурсник нахально улыбнулся, - что я не приношу людям радость. – Принеси людям фрак, демон-искуситель. Знания и свободу выбора, заметь, не прошу, - Вики вновь накинула мантию, понимая, что способна делать свои первые шаги. – Правильно, Непризнанная, - он вернулся с костюмом, - много будешь знать, - приподнял за подбородок и несильно сжал щёки, вписывая в память эту картинку с лицом, от которого, простите-свалите, одуреть можно, - быстро состаришься. – Ну-у, - взяла фрак и схватилась за ручку двери, - до скорого что ли. Вынужденно убирая ладонь с её скул, Люций молча кивает и позволяет выйти, прожигая взглядом вслед. Виктории сейчас и оборачиваться не надо: без того чувствует в районе лопаток, как он сканирует лучше любого рентгена. Но она всё равно крутится, замирая в коридоре с выражением лица «Хочу смотреть на тебя, пока горы не обратятся в пыль. Или пока Френсис Форд Коппола не снимет хотя бы ещё один шедевр…». И время послушно, уже привычно замирает. Всё для этих двоих. Всё, чтобы неизбежно пялиться: до его изгиба брови, до её полуулыбки, до намёков, понятных без слов. Всё. *** К вечеру повалил снег. А за ним – и приглашённые гости. Ребекка Уокер прибыла в Школу одной из первых. И сделала это, как и полагается чиновнику её уровня, с помпой. Прилетела в новой, щедро украшенной драгоценными камнями, колеснице, запряжённой драконом в серебряной сбруе. Чтобы тут же отправиться в сопровождении личного гарды Матвея в зал – на людей посмотреть и себя показать. А показать было что. Сложную причёску с накладными косами дополняла корона из чистого железа, намекая на несгибаемый характер своей владелицы. А тёмное платье такого же металлического оттенка с узким, но глубоким вырезом декольте, – на гибкость его носительницы в вопросах иного толка. На Рождественском балу она не была со времён своего студенчества. Однако отлично помнила, из всех ежегодных мероприятий это – самое пышное и многочисленное. А значит своего рода вызов, а то и целая проверка для посетителей, ранее смевших бросать в спину Ребекки «какая-то непризнанная». Какая-то непризнанная, взлетевшая выше крыши. Какая-то непризнанная, и уже серафим. Какая-то непризнанная, и единственная в двух мирах женщина, наделённая крохой власти. Матвея отпустила быстро, предложив отойти к фуршету, а сама принялась рассматривать помещение с тем видом, с каким на уроках биологии обычно препарируют жаб. Привычные по любым поводам красные пятна ковровых дорожек исчезли. Вместо золота канделябров замаячили мёртвым светом болотные огни, подсвечивая стены синим и зелёным. Подножия статуй оказались увиты мхом, на которых мерцал не таящий под действием магии снег. А круглые буфетные столики вдоль стен были накрыты белыми скатертями, словно это саваны, а сама она – на поминках. Из всей привычной атрибутики осталась разве что омела, мелькавшая над головами то тут, то там. – Убейте декоратора, - выдавила сквозь зубы и тут же отвлеклась на громкий, шумный голос. – Ну наконец-то! – Поодаль Иерихонской трубой рокотала бесконечно рыжая и бесконечно толстая демоница, отлично знакомая Уокер-старшей. Матильда. Нет, даже не так, непотопляемая Матильда из Чертога. Официально числившаяся в казначействе Ада, по факту вдова не сказать что бы пахала как проклятая, владея некоторыми копями и рудниками Нижнего мира. Вела праздное бытие и воспитывала единственного сына. Кажется, Ади. Ровесник Виктории или около того. – Отличное убранство! А то у меня от бесконечно улыбающихся рож Святого Николауса кусок в рот не лезет. – На твоём месте я бы давно зашила этот рот, - пробормотала себе под нос Бекка, но, встретившись с Тёмной глазами, натянуто улыбнулась, посылая кивок на её приветствие. – Ребекка Уокер! – Скрыться серафим не успела. Матильда крикнула это через весь зал, выставив вперёд пухлую руку со множеством колец и обличающе-шутливо указывая пальцем, - стоять! В два счёта оказалась рядом, надвигаясь на блондинку монументальным бюстом, словно теплоход. – Здравствуй, Матильда, - в ответ бывшая непризнанная постаралась выразить всю радость встречи. Впрочем, благодушия на лице заключённых, конвоируемых на виселицу, и то бывало по-более. – Ну до чего ж ты тощая! – Всплеснула руками огневолосая «бригантина», сгребая в охапку знакомую, застывшую каменным изваянием. – Что вы там жрёте? Манну небесную? – Сама пошутила, сама расхохоталась, обнажая крупные, желтоватые на фоне красной помады зубы. – Ничего не пристаёт, - невежливо выбравшись из объятий, Уокер постаралась отбиться, - сгорает в богоугодных делах. – Замуж тебя надо отдать, Ребекка, - затыкаться толстуха и не думала. Кудахча, впихнула в руки собеседнице тарелку, с горкой нагруженную тарталетками, и продолжила нестись ультразвуковым потоком. – Слышала новости нашей адской кухни? Семейку Зепара распяли на кресте долгов. Полагаю, твой портрет теперь висит на двери их нужника вместо мишени. – Прискорбно, - прочеканили в ответ. Чтобы улизнуть от неиссякаемого источника шума, серафим шарила взглядом по всем углам, но ни одной знакомой рожи, будто по закону мирового свинства, не находилось. Да и сам зал ещё лишь просыпался от спячки, медленно заполняемый первыми нарядными студентами и их родителями. – Кого ты там высматриваешь? – Рыжая дама покрутила головой, - знаю, что у тебя тут дочь. Плюша писал мне в одном из писем. Говорил, она – красотка, но я не удивилась, - панибратски хлопнула святую не-святую по плечу, - видела ж её мамашу. – Плюша? – Сын. Ади. – Во взоре зажглась неприкрытая гордость. – Главная заноза моего сердца и потешник ещё тот. – Матильда вдруг вцепилась Ребекке под руку и потащила к одному из столов. – С года два назад заявляет мне на каникулах «Маманя, ты знаешь, я – бисексуал». А я ему «В смысле?». «В смысле, могу и с девочками, и с мальчиками». И стоит, хлопает глазками, сама невинность! – Уокер попыталась выдернуть локоть, но всё не имело смысла. Демоница пёрла сквозь любые человеческие преграды, волоча её следом. – «Тогда, говорю, какого хрена лысого, как голова беса, у тебя в твои годы и ни девочки, и ни мальчика, и никого не приглашаешь к нам в гости, когда погреба полные, а мне уже Глифт пить не с кем, всех слуг споила?!», - и она снова разлилась гоготом, напоминающим какофонию бешеной вороньей стаи. – Какая ты сознательная родительница, - из плена руки ангел всё-таки выбралась. И для проформы тоже хихикнула, хотя не находила в этой нелепой истории ничего смешного: «Не уследила за сыном, теперь остаётся только шутки шутить». – Матильда, прости, мне надо найти своего гарду. - Та согласно махнула рукой. В рот непутёвая по меркам Уокер-старшей мать только что отправила эклер размером с перепёлку, поэтому говорить не могла, зато активно жестикулировала – мол, возвращайся. «Да ни за что!», - мысленно кляня на чём свет старую знакомую, с которой однажды, на протяжении нескольких месяцев, Ребекке пришлось вести финансовые дела столицы ещё будучи на престольской должности, она вылетела из главного зала, чтобы избавиться от назойливого, тлетворного звона в ушах, всегда оседающих эхом после бесед с особами, подобными Матильде. Ведь никогда не умела противостоять этому природному натиску глумливой простоты и вульгарной яркости – ни при жизни, ни при жизни после смерти. За пределами дверей, наконец, перевела дух и прикинула, что раньше, чем через час, бал не начнут, а значит и нечего там пока делать. На глаза кстати попалось окно, и Уокер посчитала правильным выйти во двор. Впрочем, далеко не смылась. Спустившись всего на один пролёт ниже, способная на ощупь и с завязанными глазами идти по этой анфиладе школьных кишок, переплетающихся в коридоры, серафим свернула за угол и тут же упёрлась взглядом в нежелательного субъекта номер один в её личном хит-параде. Одетый с иголочки в идеальный чёрный смокинг, Люцифер по достоинству оценил изящность иронии, лучезарно улыбнулся и распахнул первую попавшуюся дверь в пустой класс, приглашая на рандеву движением руки. Именно в этот момент своего бытия Ребекка Уокер осознала – ей впервые некомфортно.