Завет

В осторожности оказалось много плюсов. Например, Вики Уокер осторожно выскользнула из дверей замка. Осторожно проскочила за спинами гостей, что курили во внутреннем дворе. Так же осторожно миновала парочку старшекурсников, страстно сосущихся в садах Адама и Евы. И всё ещё максимально осторожно добралась до дальней беседки в стороне от корпуса. На этом осторожность покинула Викторию. Усевшись на каменную скамью под куполом бельведера, девушка неосторожно вспомнила разговор с матерью, совсем уж неосторожно пришла к выводу, что ни разу за эти сутки не думала о Люцифере, как об Опасном Отродье, и до ужаса неосторожно прикрыла глаза, полагая, что совсем скоро будет держать их жарко распахнутыми, влажными от исступлённых слёз, когда из неё всё нутро вынимают, набивая чем-то посерьёзнее соломы таксидермиста. Так хотела его и ни о чём не думать, что не могла думать ни о чём, только хотеть. Вдалеке послышался скрип снега, заставляя Уокер поднимать голову и всматриваться. Болотные фонарики и освещение миновали этот, забытый всеми уголок Школы, но ясного ночного неба оказалась достаточно, чтобы узнать фигуру демона. Широкие плечи, большие крылья, длинные ноги, небрежная походка… Она махнула рукой, полагая, что темнота могла скрыть её в недрах беседки. И тут же в панике дёрнулась. – Добрый вечер. – На ступеньках возник тот, кого первокурсница ожидала увидеть в кошмарах – запросто, в этом месте – никогда. – Здравствуйте, - Вики поняла, что едва не отшатнулась, но совладала с собой. Сатана прошёл внутрь с видом, словно у него назначено. Элегантно опустился на лавку с противоположной стороны и с бóльшим интересом смотрел вокруг, чем на студентку перед собой. – Красивое платье. Интригующая постановка. – Секундная пауза показалась вечностью. В душе школьница порадовалась, что их разделяет огромный круглый стол, но тут же додумала, что для неё он может стать жертвенным. – Актёрского мастерства тебе, как и твоей матери, не хватает, но вы – те редкие женщины, что способны компенсировать его недостаток прущей напролом харизмой. – Спасибо. – Над ответом размышляла долго. Неловкая тишина успела не только повисеть в воздухе, но и поваляться по полу. Что вообще говорить? Что там принято в таких случаях? И почему за двадцать один год в руки попадалось всё – от дохлой крысы до ручной гранаты М68, которую им демонстрировали после Бостонского марафона, - но только не брошюра «Правила поведения с мировым злом, которое ты бесишь: плюсы, минусы, подводные камни, скидочные купоны на кремирование»? – Предпочту, чтобы меня оценивали не по заслугам родительницы. – Молодёжь… - это прозвучало бы по-стариковски дружелюбно, но уста, издавшие скорбный вздох, не внушали ни доверия, ни спокойствия. – И всем-то вам ваши семьи не угодили. – Отцы и дети. Вечная классика. – «А какого, собственно, дьявола сюда явился сам дьявол?!». – Острая проблема Земли. – Самая главная проблема человечества – жизнь, - мужчина напротив задумчиво перестукивал пальцами по столешнице. Гулкий, льющийся от простого движения звук лишь подчеркнул свирепую длину ногтей. – Так крепко держитесь за неё, что, порой, теряете человеческий облик. Она разозлилась. Нет, ну серьёзно, им тут по умолчанию выдали чит-коды к существованию вопреки всем законам физиологии, а прилетает её земной «фракции»: – Возможно, - огрызнулась Виктория, - просто предположу, - тон сочился желчью, - что это как-то связано со сроком бытия. – Она позёрски взмахнула рукой. Мол, уж вы-то в этом кое-что смыслите. – Наверняка видели так много за свою долгую жизнь, что уже и не цените каждый новый день. – Совсем неважно, что я видел. – Ей показалось, или визави улыбнулся? В любой иной ситуации Уокер сочла бы улыбку добрым знаком. Но сейчас из добрых знаков моральную поддержку ей могло оказать разве что святое распятие. Привезённое непосредственно с Голгофы. И, само собой, в натуральную величину. – Важно, что вижу сейчас. Девчонку озарило во мгновение. В памяти словно вспыхнули события ноября. – Моя особая сила – искушение. А отцу перепало чтение памяти на уровне, недоступном иному Бессмертному. Зрительный контакт не нужен. Достаточно просто постоять рядом, и вот уже все твои грязные тайны в его кармане. – Люцифер сдвигает девичью ногу, и туфля на каблуке оказывается его союзником. Разоружает законную владелицу, проезжаясь по дощатому полу. – С одной ремаркой: если только дело не касается его собственного сына. – Медленно стягивает лямки девичьих трусов, словно назло всем невзгодам уцелевших в битве с тёмными силами, и с насмешкой выгибает бровь, стискивая кусок ткани, - я трахаю тебя третий день без перерыва на завтраки, обеды и ужины, а ты – как паводки в мае, - разливаешься в считанные секунды. – Видишь, какой ты – молодец. Расскажем о твоих успехах в школьной стенгазете? Или разместим фотографию на стене почёта «Равнение на лучших»? – Вики щекотно от его пальцев. Они рисуют фигуры на внутренней стороне её бёдер. Клеймят территорию с особым изяществом. Возводят вожделение в непреложную истину. – Поэтому так просто согласился отправиться со мной в Чертог после Хэллоуина? Проверил, что мой проспиртованный мозг чист, как айфон перед продажей, и дал добро? Отвечает не сразу. Прежде успевает сдёрнуть её с полки, на которой высятся тепличные кадки, и вздёрнуть подол узкого платья, разворачивая к себе задом. – В младших американских школах ещё цепляют значки с оценкой «А» в качестве отличия? – Звук расстёгиваемой молнии служит сигнальным свистком всем её жéлезам заработать на пределе возможностей. – Куда бы ты хотела его… - мужской ботинок нетерпеливо бьёт по щиколоткам, заставляя опираться на мебель, расставляя ноги. Головка члена надавливает на вход, но замирает. Трётся только, зарождая бешеное, бесячье чувство, что он это специально, - …приколоть, мокрая Непризнанная? – Рр-р! – Рот у Виктории непроизвольно выдаёт аккомпанемент к очередному грехопадению в Раю. Сам же сказал утром третьего: им не надо ничего обсуждать. Ну что за собеседование при трудоустройстве? – Туда, Люций! – Так коли́. – Его торс впечатывает в полку, прижимая сверху. Губы оказываются у виска. Пульс сдаётся и прекращает функционировать на адекватных мощностях, ускоряясь до неприличия. – Направь. Приложи усилие. – Я никогда не была отличницей. – Тогда побудь хорошей девочкой, хорошистка Уокер. – Определённо, её вариант. Решает именно так и уже тянется рукой к своей цели. – И что вы сейчас видите? – Поняла. Хоть и поздно. Блок, конечно, поставила, но полагала, что толку от него – как от табуретки, которой подпёрли ворота в Ад. – Либо проблему в будущем, либо её решение. – Мужчина смотрел на тропинку, вьющуюся по сугробам. – И очень много ненужной информации. – Собеседница вспыхнула, чем посмешила. – Не волнуйся, мне достаточно не интересен пыл юности, чтобы игнорировать ваши с сыном трепетные о т н о ш е н и я. – Внезапно Сатана встал. С ледяным спокойствием пригладил волосы и сделал шаг к выходу. – Люцифер уже близко, девочка. Передай ему, когда придёшь в себя, чтобы не забыл поблагодарить своего родителя. – Что?.. - Вики успела только удивлённо вскинуть лицо. А потом тень фигуры вдруг возникла прямо перед носом, и две больших ладони легли на лоб и затылок… *** Кровь в висках отбивала чечётку безумия. Кажется, он заорал своё «НЕТ!» в голос. И умудрился оказаться у бельведера быстрее, чем иные телепортируются. Отцу, увы, это никак не помешало. Более того, Король уже успел отойти от тела, сползающего по скамье, и даже поприветствовать сына. «Это не то, что я думаю! Это не то, что я думаю! Яубьютебя!», - большее в сознание не вмещалось. Он бросился поднимать Уокер с пола, как вдруг увидел начищенные ботинки Сатаны, который и не собирался двигаться с места, заинтригованный зрелищем хлеще недавней пьесы. – Зачем?! – Успел проскрежетать, понимая, что изъясняться членораздельно не выходит. – Блять, зачем?! – Тон сорвался. Пальцы впились в тяжёлую ткань её платья. А дальше случилось сразу три события, отделить которые Люций не мог и спустя время. Вот демон вскидывает глаза, наблюдая чужое хладнокровие на лице. Как его тут же сменяет багровый след, а сам Царь всех грешников отшатывается на полметра, ударяясь об опору и заставляя камень покрываться трещинами. И теперь в облике отца отнюдь не мёртвая выдержка, а странное удивление, граничащее то ли с презрением, то ли с восхищением. Финальным же аккордом Люцифера затапливает осознание, что ни Кровная Печать, ни энергия Непризнанной никуда не делись. Словно в подтверждение слов позвоночник натужно хрустит обратно, а на шее с первым ударом «оживает» сонная артерия. – Ещё спасибо скажешь, - родитель стирает кровоподтёк от удара чарами и спускается по ступенькам, бросая скупое «Баран». У самого «барана» сейчас нет никаких моральных сил, чтобы вникнуть в произошедшее. Всё случилось меньше, чем за минуту, но и этого хватило для сожжения себя на костре опоздания. Не успел. Он опять за ней не успел. Сгрёб всю Уокер, словно куклу. Вдавил в себя, втопил в объятия, и прижался ко лбу, едва ли думая, что он там сейчас шепчет: – Никогдатакпожалуйстанахуйбольшенесмейделатьглупаятынепризнанная… - кожа теплела, лицо розовело. – Почему… что я… - не привычным, звонким тоном, но скрипящей по бездорожью телегой. Всё тело ломит так, будто им играли в ла-кросс. Шею Виктория и вовсе не чувствует: вместо гортани у неё горсть чадящих ýглей. – Бессмертный может не убивать Бессмертного, если не хочет этого, - тихо, медленно процедил, вглядываясь в лицо на своих коленях, - сложная техника. Отец… - споткнулся на этом слове, но быстро спохватился и закончил, - ей владеет. – А когда бал?.. – Первокурсница попыталась поднять голову, но оказалась впечатана в его грудь отчаянным, мальчишеским жестом. – Где я?.. Почему на дворе ночь? – Бубнила прямо в рубашку и вдыхала родной запах – ёлки, перец и колючки мороза. – Люцифер… – Что ты сказала? – Он отвлёкся. Исследовал её скулы носом, скользил губами по губам, кажется, целовал глаза, которые она закрыла, и, вероятно, мысленно возводил сложные конструкции в её честь, именуемые на Земле обелисками. – Какое. Сегодня. Число. – Стоило вопросу сорваться с языка, как на подкорку сознания хлынули события последних восемнадцати дней. С утроенной скоростью подгружались в старую, добрую, не битую на части Вики Уокер, заставляя ойкнуть от осознания. – Сочельник, Непризнанная. – От чего-то хриплым шёпотом. Непривычно опешившие, оба замерли, глядя друг на друга. Страшно удивлённые. Ошарашенные догадкой. Виктория, чьи картинки воспоминаний сложены. Люций, понимающий, что произошло. И их рты, что, секунду спустя, сцепились – не расклеить. *** Он уже сидел в экипаже, когда дверь колесницы отворилась, привнося элемент хаоса. Хаос успел сменить облик, и теперь вместо пародии на сбрую «Смотрите, какая я – женщина-дракон», красовался в синем платье. – Серафим Уокер, вы сейчас вылетите из моей кареты с поджаренным хвостом, - Сатана смотрел в противоположное окно. Отражение женщины на стекле дёрнулось, покрылось рябью, но продолжало находиться на его территории. – Могу я отвлечь вас на пять минут? – Тон был подчёркнуто официальным. Она прекрасно понимала, что нарушает все нормы субординации и качает и без того шаткое судёнышко мира. За спиной Ребекки маячил её личный, богатырского телосложения боевой мамонт. Что, ровным счётом, ничего не значило. Мужчина перед ней легко справится с двумя сотнями таких молодцóв и даже пиджака не запачкает. Но она уже позволила себе эти ненужные, истеричные эмоции… Отступать поздно. Кучер, заметивший непорядок, спрыгнул со спины почти чёрной в ночи летающей рептилии и поспешил в их сторону. – Время пошло, - жестом ладони Король Ада остановил суету, заставив низшие сословия прикрыть створки и хмуро пялиться друг на друга в ожидании. Женщина не готовилась. К сожалению, нет. Это не был один из тех саммитов, когда ты знаешь, что твоим возможным визави на короткое мгновение окажется существо, с которым трудно играть на общем поле. Потому что, пока ты принимаешь свой лучший мяч от питчера, соперник уже поменял правила, и забрасывает баскетбольный трёхочковый гол. А то и вовсе возвышается над всей игровой площадкой, дёргая за ниточки кукловодом. Когда-то она полагала, что Эрагон вылеплен из той же глины. Благоговела перед ним, едва став престолом, и искала пути доказать свою необходимость. Но когда задача оказалась проще некуда, пропал и истовый трепет. Ангел был умён, хитёр, но больше не вызывал в Уокер-старшей ощущения соперника, которого непременно хочется побороть. Кто знает, может ответ крылся в том, что выступали они за одну сторону. Но, вероятно, всё было ещё проще: и для Ребекки оставались лишь две непокорённых вершины – Бог и Дьявол. Однако сегодня Уокер – не боец. Сегодня она – мать. Которая, едва успев сменить запачканное Глифтом платье, получила от Матвея сообщение: Сатана сломал шею её дочери, которая, хвала всем тем, в кого серафим не особо верила, жива и даже целее прежнего. И ведь как чувствовала! Не зря шепнула гарде последить за Викторией после встречи. Выпустила пар, сжигая грязный наряд, а потом увидела этого не-человека, вылезая из собственной повозки, и начала ломать дрова – такие глупые, такие человеческие, что самой противно. Давно ведь выучила, месть – блюдо, что подают холодным. Но в Алабаме, где она выросла, били сразу – быстро и больно. Пусть не победит ни разу, пусть переломается ко всем чертям и другим хвостатым, таким её не пронять, не напугать, знает, плавала. – Никогда, - прошипела по-змеиному, опускаясь на сиденье напротив, - не смейте, - искренне полагала, что если Владыка Ада вздумает свернуть её собственный хребет, это послужит хорошим наказанием плохой мамаше, - трогать, - подвигала рукой, готовясь к самому смехотворному поступку в своей жизни, - мою дочь! – И просто попыталась влепить пощёчину. Номер не прошёл. Сатана не изменил ни положения тела, ни глаз от окна не оторвал, но невидимая сила сжала запястье до синевы, пока не хрустнула дистальная трапеция. У силящейся не закричать от боли Ребекки закружилась голова. – Вы, верно, хотите обсудить моё решение? – Он прекратил пытку. С небрежностью монарха поправил свои манжеты и, наконец, посмотрел, на собеседницу. – Что ж, удовлетворю ваше любопытство. Взяли на себя общую задачу и не справились. – Её выходка была настолько неосмотрительной и дурацкой, что, на доли секунды, восхитила своим земным бесстрашием. – Профукали не только свою красавицу, но какие-никакие родственные чувства. Разбитый Сомнус – мелочь для хитросплетений души, серафим Уокер. – Впрочем, эмоция быстро испарилась. Оставляя после себя лишь брезгливое послевкусие. – Не только в чиновничьих кругах Цитадели знают, что для развоплощения нужно целое зеркало Фидеро. Магия осколка ненастоящая. И легко исчезает от такой же ненастоящей «смерти». – Не думали, что в этом и заключался план? – Просипела, а потом отряхнулась и восстала из пепла фениксом. Видимо это особое свойство всей их породы – падать побитым, утирать кровь, но подниматься. – Так вы злитесь, что я сломал ваш план, а не шею наследницы? – Он остро улыбнулся, вспарывая мысли, которые серафим гнала даже от себя. – Наступит день, Сатана, и я буду стоять на похоронáх. И вокруг будет звучать хор. Но ты его не услышишь. – Не стоит и надеяться, - продолжал улыбаться: почти очаровательно, даже озорно, - этот день несомненно наступит. Лично видел, но уже в другом зеркале. Не тебя, конечно, Ребекка Уокер, ты слишком мало значишь в полотнé мироздания. Красиво запылала. Ударил по самому затаённому, по тщеславию, как и полагается дьяволу, для которого не существует секретов. Выстроила себе в голове глобальную рокировку, где она негласно обяжет его однажды к какой-нибудь маленькой ответной услуге за решение дилеммы с двумя детишками. Живописала влюблённому молокососу ужасы безумия, что, видите ли, разрушат душеньку его душеньки. И ядовитой коброй собиралась притаиться и ждать, надеясь, что герой-любовник поставит крест на отношениях ради девчачьей здравости. Не учла только, что сын у него – никакой не герой, а совсем наоборот. И от скучной девы теперь и на шаг не отойдёт, с головы до ног занятый тем, как собрать её воедино. Был и другой момент. Интересный. Занятный. Способный пригодиться в дальнейшем. Это напыщенные болваны в партере могли полагать, что татуировки Люцифера светятся от блеска софитов. Сатана же, давно осведомлённый своим человеком из Школы про дар трансляции, мгновенно сообразил – юное очарование освоило технику. И именно с его отпрыском. На чаше весов колебались два решения. Оставить всё, как есть, пока это не влияет на королевские планы. Или явить миру акт милосердия от самого Владыки Ада, лишив сына возможности носиться с зачарованной школьницей, как с писанной торбой. А главное – обязать. Да, именно так, теперь Люций у него в долгу. Мальчишка не мог знать про свойства зеркала. Такой информацией владеют лишь единицы. Горстка серафимов, да он с парочкой Первородных. Артефакты создавались так давно и так быстро стали запретными, что в учебниках, поди, сплошная, высосанная из пальца галиматья, и никаких реальных историй. Как до неузнаваемости менялись ближайшие соратники, к которым применили магию целого куска серебра, к примеру. – Иногда выжить – уже победить, - женщина всё ещё сверкала глазами, но запал растеряла. Ей нечем было крыть, а ответ его «Вы не справились, поэтому проваливайте» не удовлетворял. Однако на большее рассчитывать глупо. Их тандем в заведомо неравных условиях. Она хоть и в амулетах, защищающих от чтения памяти, но полагает, что всё ей не спрятать. Он – даже не скрывает, что это так. – Ребекка, что ты хочешь? – В голосе усталость того, кто слишком зажился на этом свете. – Не приближайтесь к моей семье, - она встала во весь свой рост, и теперь нависала над фигурой на сидении. Сатана ничего не имел против. Пусть хоть так возвысится над ним, раз в иных обстоятельствах пришлось под ним полежать. – Пять минут прошли. – Он снова отвернулся к окну, давая понять, что диалог закончен. Без кивков и экивоков потянулась ко входу и, наконец, сделала то, зачем всё это так не спланированно планировала в собственном экипаже. Между створкой двери и стеной кареты как раз имелась обивка, под которую легко влезет прослушивающее устройство. Никакое не магическое почти, а самый что ни на есть земной радио-жучок размером со шляпку гриба. Когда училась в академии, слабо представляла уровень стагнации этого измерения. Непризнанным нельзя было покидать пределы Школы, не будь на то высочайшего соизволения. Понимание Средневековости, в которой замерла Империя, пришло позднее. И ужаснуло воображение молодой женщины, вдруг осознавшей, что энергия, опутавшая всю планету, никакой не дар, а чистой воды наказание. Как и Земля, ставшая основным проектом Того-Кого-Никто-Не-Видел-Уже-Херову-Тучу-Лет. Ребекка даже не поленилась закопаться в исторические манускрипты в поисках доказательств своей теории, с каждым новым городом, с каждой посещённой провинцией, с каждым полем пшеницы, усеянным тщедушными безродными в холщовых одеяниях, убеждаясь в собственной правоте. Архивы подтвердили догадку. Цивилизация Бессмертных появилась сильно раньше человечества и развивалась куда быстрее. Но когда они достигли то ли уровня Средних Веков, то ли эпохи Возрождения, Шепфа взял и породил «младшего ребёнка», населяя его людьми, а потом, как мать-кукушка, бросил семью, повелев «старшенькому» присматривать за «сестрицей». Наличие магии свело необходимость технологического, экономического и культурного прогресса на нет. Якобы «божий промысел» сделал Землю центром всего небесно-адского бытия. Любая приличная работа – была связана с влиянием на людей, погоду, события. Любые ценные нововведения – прибывали из её родного измерения. Любое желание менять что-то здесь и сейчас – наталкивалось на стену непонимания: «Мы – Высшие, мы несём свет или тьму человечеству, мы благословляем святые души и жарим грешников в котлах». «Ага, Высшие. Обслуга с крыльями. И несёте вы ерунду! – Поняла тогда Уокер. – И не через тысячу лет, так через три миллиона лет какой-нибудь очередной Илон Маск научится проходить сквозь пространство и время, будучи вполне живым и ни разу не непризнанным, а у тут деревянным плугом пашут, лишь изредка расходуя на столь неблагодарное занятие энергию. Которую всё тот же Шепфа от чего-то не сделал бесконечной! В отличии от ваших утомившихся амбиций». Никогда не разбиралась в земной городской инфраструктуре, но достаточно пожила с инженером-проектировщиком, чтобы понимать, какие книги тащить с Земли и что предлагать в первую очередь. Это только её стараниями островная часть Цитадели оказалась полностью освещена на улицах в ночное время суток – смогла, пролоббировала, продавила – и проект, и парочку кроватей, чтобы выбить себе большинство голосов. На этом, впрочем, всё и заглохло. Ей аплодировали, её хвалили, её находили сумасбродной, но толковой. Однако, дальше разговоров дело не шло. Верха, составлявшие жалкие двадцать процентов населения, пользовались всеми благами обоих измерений, низы, порой, даже не знали, что такое перо и чернила. И на всё один ответ – такова воля Бога. «Какого? Где он? Покажите мне этого безумца, что наворотил Вселенных, и выдал безграмотное ТЗ?, - хотелось вопить серафиму за беседами с Эрагоном, - Ребекка Уокер не верит в Шепфу!». Она и в Сатану бы не верила, но Дьявол дьявольски поимел её в самом буквальном смысле слова, поэтому пришлось проглотить издёвку судьбы. В конце концов, она всегда глотала. Так у бывшей алабамской девчонки появилась цель. Особая. Как раз по статусу своего, теперь уже почти бесконечного существования. Наевшись ролью жены и матери в первой версии жизни и заработав на этом лишь растяжки и изжогу, она принялась точечно, незаметно перекраивать Небеса хотя бы на вверенной ей территории. Первой стала мебель в собственное палаццо. Столкнувшись с непониманием, что такое выдвижные вешалки, складные столики и ящики с потайным дном, как умела, рисовала эскизы, а потом стала замечать, что подобные шкафы и тумбы теперь красуются не только в её покоях. Ну а десять лет назад свела знакомство с владельцем единственной радиостанции – да и той, в Нижнем мире, - ушлым усатым стариком глубоко за семьдесят. И тоже из непризнанных. Немецкий офицер Отто Кремер погиб в Первую Мировую молодым связистом. Закончил Школу, был признан стороной демонов, много времени проводил на земных заданиях, но, по случаю, сообразил, что раз есть планета, то и должно быть и электромагнитное излучение. Он и натолкнул на мысль попробовать притащить прослушку. Не всё, конечно, работало. Тут, как с огнестрельным оружием и шариковыми ручками, раз на раз не приходится. Благо, старые французские жучки семидесятых годов оказались неподвластны энергетическому полю, заметно сократив её путь от престола до серафима, который одними бёдрами не проторить. Секретное оружие крылось не между ног, а в тайнах, доступ к которым женщина получала, – так или иначе. Ребекка подцепила ткань, делая вид, что дёргает створку, и тут же оказалась в воздухе. На шее – неприятные, сильные пальцы. Кое-кто даже встал по такому случаю, высота колесницы позволяла. Её ноги смешно болтались навесу, а лицо из красного превращалось в неприятно-серое. Серафим задыхалась, однако звуков не издавала. И это было странно. Даже очаровательно. И немного смешно. Сатана не сдержал весёлого настроя: удивительное дело – эти смертные. – Никогда не сдаёшься, Ребекка Уокер, - без вопросов. Со смешанными чувствами смотрел ей в глаза и недоумевал, откуда вдруг столько безрассудства в слабенькой земной женщине. Человечью ерунду из пальцев изъял без интереса: смял, испепелил на ладони. Давно уже осведомлённый серафимской памятью, какие цели пришла преследовать, просто ждал, когда перейдёт от размышлений к делу. – Сломать шею… - голос подводил, мышцы тела тоже, - …вот и все твои способности. – Не все. – Он хмыкнул, ослабляя хватку. И порадовал себя коротким, скрипящем о её зубы поцелуем, с издёвкой впитывая мучительное негодование и неспособность противостоять. – Пошла вон. – Разжал ладонь и наблюдал, как низко в ноги она ему падает. – Иначе убью. А такие, как ты, не стоят новой войны. Бекке не требовалось повторять дважды. Вылетела из экипажа, врезаясь в своего телохранителя, и потянула куда подальше. Всё ещё не веря, что жива. Всё ещё не понимая, как у неё получилось. Между спинкой и сидушкой места, где сидела женщина, лежал второй жучок, всунутый в толщу ткани. Единственный шанс из миллиона: не можешь скрыть помыслы – сделай дважды. И, если повезёт, за материнскими истериками, тяжёлыми нарядами и сверкающими коронами, одно из двух останется не замеченным. Сегодня Ребекке Уокер повезло. *** Хотя Бонт выгрыз его несколько часов назад, когда в Школе разлились первые аккорды танго, заусенец до сих пор кровоточил. Почти чёрные в вечернем свете глаза юноши в тот момент приросли к зеркалу. Среди танцующих он был занят поиском Виктории. А когда нашёл, чуть не задохнулся от возмущения, увидев, кто у той в партнёрах. Они выделялись. Оба – в чёрном, оба – в костюмах. Единственная пара в чехарде Рождества, где девушка не утопала в кринолинах. Так до обиды красиво смотрелись вместе, что пленника башни затрясло. Ужасно захотелось, чтобы пришли и утешили. Чтобы сказали, что это просто часть праздничного этикета. Что литые руки на талии прекрасной-ужасной Вики Уокер – всего лишь необходимость. Что она – чарующая, завораживающая, с большим, влажным ртом, - не смотрит на адского злодея с той особой нежностью, которую Бонт даже сквозь поверхность серебра чувствует. Сказать. Погладить. Убаюкать сказкой на ночь, где единственный человек, проявивший к нему крупицу интереса, хочет сбежать с дурацкого бала к своему Маленькому Принцу. Да только не поверит он уже в эти россказни. Всё теперь понятно. И с этим миром. И с Девушкой С Именем. И с холёным хлыщом. Его светлой и чистой Виктории просто нравится быть заляпанной тьмой, что исходит от демона. С головы до пяток утопать в порочном, мерзком мужчине, что не сводит с неё алеющего взгляда, готовый склонять ко всем грехам. Бонт сумрачно подумал, что это похоже на дикую природу. Где самая белая и пушистая сучка из стаи всё равно не может устоять в течку перед кем-то большим и сильным. «Ты способна лишь жалобно скулить и задирать хвост. Значит такие парни тебе нравятся? Ради таких ты счáстлива обманывать меня про свои важные дела?», - танго ещё не закончилось, а он уже знал: они проведут эту ночь вместе. И переводчика с танцевального не надо, чтобы считать это в каждом па. В тишине, во мраке, не слыша ни единого звука из зеркала, но улавливая отдалённый гул самой академии, молодой человек погружался в то состояние, которое уже случалось. Вчера, в нём же, он обрил свою голову. Школьники, учителя и гости давно исчезли в отражении, а юноша всё сидел и смотрел в одну точку в центре зеркала, смутно догадываясь, что в стенах замка сейчас разворачивается спектакль. Обкусанный до трещин ноготь заживал. Но лишь для того, чтобы снова начать кровоточить. Клацая зубами, Бонт нервно, раз за разом, приносил эту жертву одному ему известному Богу, вгрызаясь в палец до самого мяса. Неправильно, насильственно повзрослев через зеркало в считанные месяцы, он оказался тем, кого не просто впихнули в реальную жизнь, а свалили в неё лицом в сугроб, для надёжности попрыгав сверху. И, окажись парень мудрее и опытнее, понимал бы – проблема не в даме сердца, что не разделила чувств. Вики Уокер просто оказалась той последней каплей, точкой невозврата, после которой он больше не мог терпеть. Но ни опыта, ни мудрости невольнику получить было негде. Поэтому во всём, что бушевало в душе, он несправедливо, по-детски оголтело винил отныне Викторию и сатанинского сына, видя в них и, особенно в ней, причину своих страданий. Когда ночь полностью вступила в права, а главный зал успел не только наполниться празднующими заново, но и окончательно опустеть, Бонт дёрнулся, скидывая с себя странное летаргическое чувство и понял, что Девушка С Именем больше так и не появлялась. Проверка зеркала в её комнате оказалась напрасной – там было темно и пусто. И, забыв про все данные себе обещания, студент с шальной яростью понёсся по коридорам, прыгая в отражениях без страха быть обнаруженным. Пусть все видят, что он давно уже наблюдает за прегрешениями Бессмертных, в курсе их постыдных секретиков и отлично знает, что с этим делать. – Спасёт только ампутация, - с видом лекаря шепнул сам себе. – Гниение уже не остановить. Поражённые участки не вылечить. Остаётся резать. Хотел и дальше бубнить под нос вдохновенное и запретное, но замер на кровати, глотая язык, слова, гордость. Подавился кислотой слюны. В зеркале одного из поворотов возник тёмный силуэт с багровыми крыльями. На руках Принц Ада нёс… кого-то. Ошибки быть не могло – Вики. Вики Уокер. Которая обвивала его шею и губами шептала на ухо с усталым, но безмятежным лицом. Как в первую их с Бонтом встречу. Когда школьный узник понял, что слипшаяся парочка заходит в одну из дверей, чуть носом о стекло не приложился – силился рассмотреть зеркальную поверхность. Иначе в незнакомое помещение было не попасть. – Так вот ты какая – спальня Л ю ц и ф е р а, - прожевал каждую букву чужого имени, вызывающего ревнивое удушье. И прилип к «экрану» с крошечным обзором на часть кровати. Сначала ничего не происходило. Минуты шли, а в «кадре», тускло освещённом светильником, словно всё замерло. Но когда Бонт, почти уверовавший, что они просто вышли из комнаты, собирался отложить зеркало, чёрное покрывало на постели пошло складками, демонстрируя сцену, которую и в иллюстрациях «Серафима» не сыщешь. Девушка С Именем. Голая кожа её плеч. И рот – жаркий, мокрый, открывающийся от тех звуков, которые он никогда не слышал, но прямо сейчас так отчётливо представлял. Из-за полога, что, словно кулиса, заслонял нежеланному зрителю просмотр с дешёвой галёрки, пареньку не было видно ничего кроме мятущейся в агонии головы, да волос растрёпанных. Но, глядя на её макушку, скользящую вверх-вниз в бешеном, быстром темпе, наблюдая, как сладко закрываются глаза непризнанной, как, будто на бис, в обзоре появляются татуированные руки, порхающие по её скулам, сжимающие щёки, пальцами-змеями заползающие ей в рот, пояснений не требовалось. Не такой уж пленник башни и мелкий, чтобы полагать, что у них там страстная, шахматная партия за балдахином. Уже не думая о том, что может себя сдать. Не думая вообще ни о чём. Лишь до золы прогорая в похотливом гневе, он взмолился, ловя её возбуждённый взгляд. Но безуспешно. Когда Вики Уокер распахивала ресницы, то смотрела исключительно перед собой – туда, где над ней нависал Тёмный. И проделывал с девичьим телом всё то, о чём ему, Бонту, оставалось лишь робко фантазировать. А когда выгнулась дугой, наверняка оглашая своими стонами стены их спальни, а холёный выродок рухнул сверху, накрывая её, взметая в воздух сонм серых и красных перьев, парню с зеркалом захотелось завыть. Потому что их поцелуи, такие животные и глубокие, оказались даже хуже того, что он видел ранее. Бонт швырнул волшебный артефакт на кровать и отодвинулся. Но и этого показалось мало. И тогда он истерически двинул ногой по раме, слизывая с губ подкатившие слёзы. Зарядил пяткой как следует, уже не борясь со всхлипами. А последнее, что услышал сквозь своё отчаянное рыдание, был треск стекла. Зеркало, угодив на пол, разбилось и навсегда утратило магию. *** Своей прозорливой запасливости Люций порадовался. Глифт был кстати, чтобы накачивать себя и её до состояния, когда колдовские чары, сломанные шеи и Владыка Ада с непонятными целями, выглядят твоим обычным сочельником. «В общем, Непризнанная, мы сейчас пьяные, - девичья голова лежала на его плече, и демон едва справлялся с желанием поцеловать её в макушку, когда в мозгах сияло «Это настоящая Уокер!». – И голые. И трахались. И будем трахаться ещё. И ты…», - слов не хватало даже мысленно. Сплошное нездоровое восхищение рождественскими чудесами, пляшущее в хмеле и теплоте её кожи. Виктория потянула руку к бутылке, зажатую между их телами. Голова была пустой и лёгкой, ноги ватными и неподвижными, а на периферии сознания тягучей, алкогольной синевой текло совсем уж нежное. Про то, что ничего не имеет смысла кроме этого Здесь, Сейчас, С Ними. – Я уже говорила, что твой папочка-убийца велел напомнить тебе о благодарности? – Она нетрезво хихикнула, отглатывая чуть больше, чем могла себе позволить. И тут же подавилась, заплевав подбородок, грудь, край подушки. – Трижды. – Люцифер наигранно вздохнул при виде её неаккуратности, - заставлю стирать, Непризнанная. Не впихивай в себя то, что не влезает. – Один знакомый мне сатанинский наследник, - блондинка по-козьи трясёт лохмами от смеха и меняет погоду в его внутреннем доме, - всегда говорит «Не дрейфь, поместится». Вообще-то именно он тут – искушающий демон, но противостоять воскресшей уокерской магии нет ни желания, ни сил. – Я с ним знаком, - остаётся одно, подтянуть её к себе на ручки и усадить лицом к лицу, - не доверяй этому мерзавцу. – Знаешь, - пропускает мимо ушей и трещит без умолку, затапливая всех имеющихся чистокровных варварской, хрестоматийной радостью, - я ведь и так всё помнила. Ну та часть меня, что была загнана в подсознание. Но отрывками, - тянет свои пальцы к идеальным линиям лица и начинает обводить их, точно ребёнок – контуры иллюстрации, - а теперь картинка такая ясная и чёткая. Будто похмелье прошло, и все проплешины событий заполнены. – И что ты думаешь? – Будем честны, ему не интересно, что там Непризнанная думает. Но пока её ладони порхают по его лицу, шее и окапываются в шевелюре с видом партизанского лазутчика, Люций готов слушать эту галиматью до конца своих дней. И ещё дважды по столько же. – Думаю, - Вики замирает, останавливается, - что, поверь ты той, другой Уокер, я могла бы натворить много глупостей. – Пронзительно вжимается в него лбом и трётся носом. – Так что это ты меня спас, заносчивое отродье. То через плечо перекинешь, то в углу защемишь, то зельем опоишь, то… исповедаться заставишь. – Чмокает его в висок и рассматривает, - фигов спасатель… – Спаситель, - он ухмыляется. Поправляет с самой довольной мордой. Красивый, хоть глаза выколи. Изверг этакий. По нему и не видно, что пьян. Лишь радужки сияют больше обычного. – Давай! – Виктория берёт мужскую ладонь и мотает ей над своим затылком. – Сотвори чудо, Сын Божий! Вдруг на рассвете мне предстоит отправиться в долгую пешую прогулку к Лернейской Гидре, а я не в форме. – Меня устраивает. – Вместо помощи играет на нервах низким голосом. Перехватывает запястья, отводя их за спину, и тем самым к себе придвигает. – И твоё состояние, - утыкается в ложбинку на шее, прогибая девушку, и на вдохе одном достигает правового соска. – И твои формы. – А ты участвовал в соревновании? – Едва проговаривает, как вынужденно кричит – туго, плотно, утробно. Зубы демона впечатаны ровно куда следует. Закручивают узел боли с истомой, заводят ощущением карнавала из влаги и упоительно растянутых мышц. – Ты не слишком умная и слишком бесстрашная. – С недовольным видом выпускает сосок из губ и гнёт бровь так, что, будь она целомудренной, порвалась бы от одного этого. – Я его выиграл. Дино-душнино проиграл. Непризнанных в наш первый год не было. – Взлетает и вторая бровь. – Почему так уставилась? – Хочу запомнить этот момент. – Кончик языка прикусывается. На лице его персонального святотатства полное удовлетворение. – Момент, когда Люцифер сказал всего-то «не слишком умная»! – Уокер-р… - рычит и щурит взор. – Нет, пожалуйста, не лишай меня этого счастья! – Но она пьяна, юна и способна идти пиратствовать, сеять раздор и своё слово по морю аки посуху. – Все дуры, идиотки и истерички сейчас скорбно, прощаясь, плачут в углу. – Почему со мной ты такая язва? – Теперь, когда член вновь упирается ей между ног, в комнате врубают июльскую жару. – Потому что ты – кретин! И потому… - Виктория сбивается. Как-то резко и безалкогольно втягивает воздух сцепленными зубами и добавляет, добивает, - потому что я люблю тебя. И не хочу изображать с тобой вежливую осознанность, когда сама – не такая. «Если я когда-нибудь думал о том, что ты просто не можешь быть ещё лучше, знай, этот мой двухтысячелетний гундёж – полный пиздёж. Можешь. Абсолютно всё уже можешь… Пить мой Глифт, есть мою клубнику, пачкать мои простыни, топить мои мозги… И даже если весь Нижний мир встанет против тебя, у меня всё равно будет стоять на тебя, Непризнанная». – Ты такая дура… - растягивает слова и свою земную, новообретённую Богородицу. Приподнимает на руках, плотью вдавливаясь в прекрасное, нетрезвое тело. Хлипающее, хлюпащее, настоящее. *** Бой часового колокола на школьной башне вывел из состояния сна. Часом ранее из состояния алкогольного опьянения её вывел Люций. После чего они мгновенно, не сговариваясь, вырубились, смóренные событиями и общим недосыпом. Виктория прислушалась, считая удары: «Семь, восемь… кажется, оно!.. Одиннадцать, двенадцать…». – Счастливого Рождества! – Рявкнула в краешек демонического уха скаутским горном. – Ты орёшь, - глухо простонали в ответ. – И дрыгаешься как курица. – Зануда, - отмахнулась Вики, выскакивая из постели. Обнажённая замерла у окна, облокотилась на подоконник и смотрела на похабно звёздное небо, с которого, словно по сказочному велению, посыпался снежный попкорн. – Офигенно красиво это всё… – Угу, - он сглотнул. Что там за окном, в душе не ебал, но был согласен с каждым её словом. Ничего красивее, чем эта голая женщина, прилипающая к стёклам в его спальне, в жизни не видел. Одна из тех картинок, которые уже не вытрясти из памяти, помещая её рядом с такими же – необыкновенными. – У меня нет для тебя подарка, Люцифер. – Уокер прижалась к каменному откосу, неловко разводя руки. – Значит мы в равных условиях. – Он сел. Вальяжно согнул ногу в колене, а другую – с удовольствием вытянул во всю длину. – Что принято делать на бессмертное Рождество? – Виктория примостилась в кресле. И почувствовала себя героиней «Основного инстинкта», сверкая всем тем, что вполне могло сойти за презент. – Благодарить Шепфу, - поморщился с вызовом, - за всё, что тот преподнёс. – Что ж, - она распрямила спину и плечи, изображая пай-девочку, - дорогой Создатель, спасибо тебе, что я умерла, чётко следуя твоему у-божественному промыслу. – Губа непроизвольно дёрнулась, костяшки пальцев сжались. – И спасибо, что ты хотя бы постарался это компенсировать почти двухметровым дьяволом в моей постели… в его постели… Во всех постелях и на прочих горизонтальных поверхностях! – Она прикрыла глаза, чтобы не видеть победителя конкурса «Мистер Насмешка – 2020». Втайне боясь погрязнуть в ощущении, что говорит не Богу, а мужчине напротив. – За новообретённую мать – дизлайк. Забери себе. Носи с удовольствием. М-м… Аминь? – Благословения ждёшь? – У самого лица. И как только умудряется бесшумно, молниеносно перемещаться, заставляя в контрасте ощущений блуждать? Воздух прохладный, а от него, как от печки, жаром веет. – Твоя очередь, - кулачок влетает в пресс, не глядя на всё, что ниже. Хотя всё, что ниже, явно оценило её кульбиты с ногой на ногу. – Не нарушай традиций. – Мне не за что благодарить Шепфу. – Первокурсница всё же юркает под рукой его, упёртой в подлокотник, но замирает и ёжится от слов. – Мне не за что благодарить Шепфу, потому что ты не была частью промысла, Непризнанная. – «Обернись, пустая башка! Обернись и прилипни ко мне… Влипни в меня! Я тебя до хруста тискать хочу…». – Тебя убил Бессмертный. – Что?! – Крутанулась с самым ошалелым видом. – Откуда ты… – Фото из твоего университета. – Сложил на груди руки, подмечая каждую её эмоцию. – Там было лицо-иллюзия. Знаю, потому что и сам получал его на задании. – Я не понимаю… - Вдруг померещилась ему такой маленькой девочкой, что захотелось вызвериться на самого себя за слюнявые сантименты. Но, чуть больше, затопить Уокер в объятиях. – Личины, которые мы получаем на Земле, принадлежат давно умершим. Ты же знаешь. – Да какого блядского цербера он отказывает себе, будущему Королю грешников, в такой мелочи? Вскинул ладонь, дёргая и вынуждая утыкаться в широкую грудь. – Шанс, что это был случайный Бессмертный, шедший по своим делам и залюбовавшийся на твою жопу под мантией, ничтожно мал. – Скованной, но твёрдой рукой, внезапно провёл по её волосам. А потом ещё и ещё. Уже не способный остановиться. Не с ней. Не сейчас. Никогда. – Ставлю не глядя, это и был убийца. – Приподнял за подбородок, сжимая крепко, по-хозяйски. – И моя «благодарность» непременно его отыщет. – Наконец въелся в губы, прошибая иглами тока, щетиной дразня, затыкая собой, языком, всем. «Прикончу и не быстро. Хотя мне ему впору песни петь, дворцы возводить и красный кумач под ноги бросать… Вот насколько я пропал, овца непризнанная». – Слушай, - елозит выдрой. Беспокойная, хоть убей. Впрочем, с ней не сработает. Выживаемость на максималках. – А если личины принадлежат умершим, как не влипнуть в ситуацию, когда тебя узнали? – Уокер, – самая демоническая ухмылочка в её сторону, - а откуда по-твоему берутся все эти истории «Вчера я видела живого Элвиса: интервью с домохозяйкой из Северной Каролины»?.. *** Проникаясь намерением затеряться среди подушек и одеял, отползая всё дальше по постели, Вики снова повернула голову, и поняла, что упустила главное. Главного. Потому что главный этот, с точностью рассчитав её нынешнюю диспозицию, уже стоял с другой стороны кровати – прямо перед ней. Возбуждённый, обнажённый, взведённый как охотничье ружьё, жутко в себе уверенный. – Что такое, Уокер? Далеко собралась? – На теле не было ни одной живописной линии шедевров искусства, которая не мерцала бы золотыми росчерками. И она по-девчачьи глупо думает, что каждый дюйм этих мышц лепили боги. И он по-мальчишески глупо думает, что её задница способна украсить его семейный герб. И идиотов святее просто нет. – А ведь я даже не прикасалась к тебе… - Виктория заворожённо скользит глазами по всполохам чернил на грудных мускулах, высоко вскидывая голову и старательно игнорируя факт, что, придвинься Люцифер ближе, легко сможет настучать ей налившимся кровью членом по лбу. – И что тебя останавливает? – Смотрит сверху вниз тем особым, безнравственным взором, после которого либо просить убить, либо молить затрахать. И выглядит целой Вселенной: обжигающей, сносящей крышу, упоительной. – Действительно… - лишь успевает пробормотать и тут же захватывает – вооружённая до зубов, точно в рот. Открывает губы и берёт безо всякого предупреждения о начале битвы. Втягивает, засасывает, рассудка лишает, обхватывая головку таким плотным кольцом, что вздувшиеся вены вот-вот завоют – на разный лад, но в унисон её имени. – Дьявол, Непризнанная… - кожа у Люция не тлеет. Она горит. В жаркой тесноте её рта, взбитая, распотрошённая острым языком, что, отныне, получил статус «Вне закона». И он сейчас прикусит себе губу до крови, потому что взгляд Уокер не отводит. Не закрывает ебливые, серые зенки. До самых миндалин набивает лишённую ума голову хером. – Соси, да. Правильно. Какэтовсёправильноматьтвою… Придвигается к ней, в неё. Бёдрами вдалбливает прописные истины, в которых «глубокая глотка» - главная загадка в кроссворде мироздания. Пальцами скользит по подбородку, чувствуя, как от напряжения поджались собственные яйца. Стискивает линию нижней челюсти и насильно оттягивает край рта: «Я не буду его рвать… Просто задохнись. Я хочу, чтобы ты от меня задыхалась. Чтобы воздуха не было не из-за сломанной шеи, а из-за твоих, сломанных об меня глаз. От стыда поломанного. От твоей сломленной чести. Ты меня сегодня до основания разрушила, манда. Выстроишь заново. Или твой диплом архитектора окажется в твоей заднице…». Как же он глубоко. Свихнуться можно, сторчаться, скончаться от отсутствия кислорода и присутствия всего остального в горле. И Виктория так бесстыдно принимает, вбирает каждый дюйм, ощущая, что пальцы его растягивают уголки её губ. Жадный, нетерпеливый, роскошный до обморока. Всё ещё пытается сохранить невозмутимость, но у неё есть руки, и они тоже начинают участвовать. Под ладонью плотно сбитые, чёткие, сложенные в кубики пресса костры, которые – знает ясно, как день, - сейчас будут заставлять её плавиться с каждым шлепком натренированного торса. Но в ответ – чуть ли не за ушком чешут поощрительно. «Не беси меня! – На подкорке девичьего сознания. – Я знаю, что умею сосать так, что вся твоя самоуверенность к чертям полетит. И прямо в родовое гнездо! – Смещает языком и пальцами, скользя по стволу, за щёку, и создаёт сладкий, тянущий вакуум, вырывая стон, - то-то же!». Люцифер не настроен играть в её игры. Сейчас игрушкой будет Уокер. Шлепок по лицу тому доказательство. Глубоко вводит, вынуждая распахнуть рот с кашляющим звуком, и тут же оставляет с пустотой в горле: – Развернись, - крепко за волосы удерживает, чтобы даже не думала губами притронуться. – Раком. – Обойдёшься, - цедит, но течёт в ответ. У них уже был сегодня быстрый секс, был пьяный секс, самое время – для чего-нибудь фирменного и грубого. – Наказана, - циничной ухмылкой и головкой по скуле. Руки слишком сильные, слишком быстрые. Перекручивает Непризнанную в два счёта, и теперь её колени шикарно, как по запросу, разъезжаются на краю кровати, откровенно сверкая сочащимися дырками. - Лживая шалава, - с уважением присвистывает, глядя на уокерское «наводнение». Херов сукин сын! – Сюда или сюда? Ведёт членом от влагалища выше, размазывая смазку по промежности, и давит точно на анус, заставляя напрягаться, жмуриться непроизвольно в попытках к бегству. Ничего не выходит. Не шелохнёшься с ним даже. Пальцы так держат бёдра, что тазовые косточки переломать проще, чем вырваться. «Не дёргайся, Непризнанная, - голова кругом. Так люто хочется её, что с ума сойти. Лишь бы подвывать не прекращала, всеми своими соками насквозь пропитывая. – Я всё равно отымею тебя в задницу. Просто не сейчас, а в удобных условиях. И кончать ты будешь, как дешёвая шлюха, обещаю!». Всё ещё держит одной ладонью, второй – размазывает слюну по члену, и медленно, словно они в грёбанном желе ебутся, блаженно погибая от гипогликемической комы, растягивает вход во влагалище. Идеально. Образцово. Охуенно. Движение до деталей: Вики обездвижена, насажена, но не обезоружена – сжимается столь охотно, что по памяти зарисовать готова каждый участок внутри, увитый, испещренный венами. Сама на стоны рвётся и его прицельно раскурочивает, подмахивая; плотно, жёстко, глубоко вгоняя в себя член. – Вот такую, - с каждым словом долбёжка; тела синхронизировались, - лживую шалаву, - как ни старайся, а договорить с первого раза невозможно: блондинка отвлекается на собственные крики, потому что глубина проникновения там уже такая, что у него ноги, должно быть, в её смазке до колена, - ты выбрал! «А ты меня не спрашивала, Уокер! Ты же как танкер, несущийся напролом. Как противник, пиздой своей в плен захватывающий без объявления войны. Как святая, вокруг которой всё сияет, сверкает, лихорадит в ёбнутых чудесностях жизни, что только успевай смотреть и собственный рот прикрывать от удивления, что с тобой это приключилось. Что со мной приключилась ты…». Не говорит ничего и не останавливается, в очередной раз бесцеремонно расшатывая недоверие к тому, что всё происходит по-настоящему, и утром она не проснётся в своей постели, в своём Нью-Джерси, в своём измерении – и половые губы не распухли, и клитор не свихнулся под его пальцами, когда он тут так безукоризненно завёл руку под живот и заставляет всё девичье нутро скручиваться в один влажный, потный клубок близящегося оргазма. – Хочу, чтобы ты кричала, - шёпотом, распоряжением, требованием о капитуляции. Склоняется, сминая собой и вдавливая в матрас, пластает и торсом сверху прессует. – Хочу, чтобы вся ебанная Школа знала, что ты жива, Непризнанная, и кто тебя долбит. – Мочку прикусывая, оттягивает. На руках приподнимается, своими ступнями ещё больше разводя её ноги, чуть ли не в распорку на кровати раскладывая, потому что пошевелиться она не в состоянии. Только губами имя его произносить беззвучно. – Охуенная… - целует в повёрнутое щекой лицо, - охуетькакаяты… - это же место облизывает языком, - всё успеваешь… всёивезде… - заговаривается, но плевать на это хочет, потому что счастлив до каждой судороги её волшебной дырки. – И похищенной быть, и из плена сбежать. Под воздействие древней магии угодить… - «Заодно напугав этим до усрачки». – В церквях своих неотёсанных ляжки раздвигать… пиздецтыбожественна… - рычит, стонет в её, давно алое ýшко, ловит каждый крик, всхлип, ответное слово. Мощными толчками вбивает в постель. В себя – до изнеможения. Потно, клёво, самым наплевательским образом. – Революции на сцене устраивать… шею о руки Сатаны ломать… - наслаждается сдавленным дыханием и сочными звуками промеж её ягодиц. – И ни хуя тебе ничего не страшно, ни хуя не грозит, потому ты – какая-то бессмертная, Уокер. Ебучая Неопалимая Купина!.. По-настоящему, а не как все мы… не такая, как все мы… моябля… тымоя… Виктория, теперь ты – моя… А когда она кричит, по-взрослому так, на полную, в поцелуе захлёбываясь, зажатая его губами, сцепленными в конвульсиях кулаками насилуя простынь под собой, Люций кончает следом, хрипло всего себя выдыхая точно ей в рот. – Шёл второй месяц, как мы спали друг с другом… - спустя сотни вечностей, потраченных на перевести дух, Вики с приятным опустошением думает, что именно так начала бы свои мемуары, будь они хоть кому-то интересны, - Принц Ада, наконец, запомнил моё имя. – Да, Элизабет, - глухо хмыкает ей в ложбинку. Давно перевернув девицу на спину, он положил голову ей на грудь, не настаивая конечно, чтобы его гладили, но, вообще-то, это приказ! – Да, Фредди, - ласково долетает до слуха, пока в ушах не начинает звучать музыка, а весь его мир не сжимается до уокерских пальцев, скользящих по холке, вторгающихся в густые волосы. «Счастливого Рождества, Непризнанная…». *** Набег на кухню был организован талантливыми мятежниками с большими опытом нарушения правил. Не учли лишь одного – кухня оказалась закрыта. Основательно. Наглухо. До утра. – У меня есть… – …чипсы. – По лицу можно было считать многое: ожирение, холестериновые бляшки и гастрит. Что, бесспорно, грозят Виктории по мнению одного инфернального дворянина. – Мне больше достанется. – Первокурсница обгоняет любовника, спускаясь по лестнице. И в его рубашке со своими длинными ногами выглядит как топ-модель с подиума, примерно так же себя и чувствуя. Босые ступни не смущают нисколечко. Постоянство – признак мастерства. – Где твоя соседка, Уокер? – Он ускоряется, попутно щипая за ягодицу. – Угадай! – Зверски летит в ответ. – Фу. - Обречённо плюётся, но тянет её за руку и вдруг сплетает пальцы. – Теперь нужна святая вода: залить в уши, смыть понимание из головы. До комнаты так и доходят, никого не встречая – треть спит, треть прелюбодействует, а остальные заняты и тем, и другим за холмами в поезде. По счастью в женской спальне складируют не только пищу плебеев. Для демонов-искусителей там припрятаны яблоки, что Люцифера полностью устраивает. Мастер-класс по поглощению запретных плодов оказывается столь убедителен, что Вики неожиданно очень хорошо начинает понимать проматерь всех матерей и очень плохо, почему она до сих пор в одежде. Поэтому вопрос решается оперативно. Легкомысленно. И верхом на его, пробуривающих в ней скважину бёдрах. – А что по детям? – Позднее, собравшись в единое целое и выпив пузырёк с противозачаточным зельем, девица лениво скользила по мужской макушке и так же лениво думала, что сатанинское отродье на её ногах – лучшая программа любого праздника. – Сделать их прямо сейчас? – Она привалилась к изголовью, он завалился к ней на ляжки, и да будет благословен этот союз! – Слова не отрока, но мужа! – Непризнанная фыркнула, опуская ресницы, и это дало возможность незаметно подавить самую дебильную улыбку при слове «муж», потому что, вообще-то «Да, Уокер. Я буду твоим мужем. Буду твоим всем. У тебя даже вариантов нет, не поверишь. К тебе и на пушечный выстрел никто не приблизится, если ты хотя бы подумаешь от меня сбежать… если вдруг разлюбишь меня…», - демон сам себе врал. И заяви Уокер однажды, что чувства прошли и завяли помидоры, скорее всего он кинет в ответ «Вот и славно. Я тебя понял. Прости за беспокойство. Иди на хуй» и умчит навсегда – из спальни и её жизни. Или уже нет? Сражаться за девчонку, которая смотрит на тебя, как на Бога, со всеми перипетиями последних недель становится кощунственно приятным. Но сражаться за ту, кто и смотреть на тебя не хочет? Вот задачка со звёздочкой. – Мисселина говорила, что дети от смешанных браков рождались больными и быстро умирали. – Вырвала, выдернула из размышлений, и Люцифер этому даже рад. – Да. – Сдержанно кивнул, щекоча волосами кожу. – Младенцы умирают, если воткнуть в них мечи. Даже в Древнем Египте были осведомлены об этом. – Что??? – Аж застыла, перестав перебирать пальцами в тёмной шевелюре. – Агитация, Непризнанная. – Он в возмущении льнёт к рукам обратно. Это никуда не годится. Она и сдохла-то только для того, чтобы исполнять его желания. Пусть не отлынивает, нерадивая жопа! – Лживая идеологическая накачка. Пропаганда. Мисселина говорит то, что требует озвучить Цитадель. – Детей убивают? – Со студентки слетел весь сладостный морок интимности, в котором они пребывали. Шея давно не болела, ноги после эротической анафемы вновь обрели чувствительность, зато ладони мгновенно покрылась злой, холодной испариной. – Скажи, что это очень плохая шутка… – Слухи о моём лёгком и весёлом нраве слишком преувеличены, - ему надоело ждать, когда Уокер примет очередную несправедливость нового мира, поэтому Люций просто перевернулся, упираясь колючим подбородком в район пупка, и стал прицельно рассматривать всё, что сияло на лице огромными, неприличными выражениями. – Ссанины «Они рождались и сразу умирали» не существует и никогда не существовало. Потомство смешанных пар всего-то оказывалось в среднем умелее. А белозадое старичьё это стало страшить. Поэтому, после Многовековой войны и подписания Закона Неприкосновения, мрази из верхней столицы постановили, что, отныне, подобные союзы – сплошная уголовщина. – Завораживает его, яростно, лихо сверкая глазами и ненавистью через край. Главная ёбанная им героиня, мечтающая всех спасти. – Рождаются вполне себе обычные и здоровые гибриды. По всем законам генетики, появляются либо с белыми, либо с тёмными крыльями. А потом приходит отряд зачистки и вырезает всю семейку. Потому что, прячься-не прячься на непризнанных территориях, но всегда сыщутся соседи, с радостью сдавшие тебя за «тридцать сребреников». – Увидев, как она дёрнулась, он тут же добавил. – Выдыхай. – И об этом все знают?! – Пальцы Виктории тянут его за волосы назад. Неосознанно, бесконтрольно царапают ногтями кожу на голове. – Не думаю. – Люцифер ещё плотнее вжимает руки в женские бёдра, которыми теперь держит. Будто, отпусти он её сейчас, как Уокер тут же побежит восстанавливать свою высоконравственную, смертную справедливость и наделает бед и войн. – Я знаю, потому что я – сын Сатаны. – Так он тоже в этом участвует?! – При имени Короля Ада в таком контексте первокурсница нервно сглатывает и почти желает потрогать, проверить, ещё раз убедиться, что позвонки целы. – Нет. Просто не мешает. Это инициатива Небес. – Демону вдруг ужасно хочется показать ей, кто тут – настоящие двуличные ублюдки. – Тех самых Небес, куда тебя под руки и под ноги манит дорогая мамаша – хоть благами, хоть чарами. Нижнему миру было не до того, когда поднялась тема с запретом. Нужно было отстраивать всё с нуля. Нужно было кормить подданных. Нужно было… - с одного взгляда на её физиономию становится ясно, Непризнанная ни черта не слушает. Мысленно пересчитывает всех мёртвых младенцев, что, вместо него, сейчас лежат и нежатся у её голых пяток. – Смени выражение лица. – Сложно, когда все вы тут конченные… - истинная плебейка свободной нации. Благородная, тупая, восхитительная. – Мы. – Завершает мирные переговоры. Втягивает кожу её живота и кусает до боли. Потому что никаких «вы» больше нет. «Ты – теперь тоже «мы». Запомни. Узелок на память завяжи. На заметку возьми. Ты – давно наша. Моя. Только моя и точка, Уокер…», - с лет трёх умеет плавать ведь, но в ней сейчас захлебнётся, раздвигая эти бёдра, слишком радостно утонуть готовый. *** – Почему ты согласился на Клятву Крови? – Вики откинулась на мужчину. Головой к сияющему Овну на груди прижалась и грелась о свой дьявольский генератор повышенных температур и влажности. Одеяла не было. Стеснения тоже. Лежать сейчас голыми казалось единственно верным решением. – Пока я, - она покусала губы, решая, как называть минувшие зазеркальные дни, - частично спала, другая половина меня усердно училась. – Враньё, конечно, потому что не училась Уокер, а правильно расставляла приоритеты в жеманных платьях в обтяжку, чтобы за неё эссе писали и домашки делали. – Кровная Печать – суровая, древняя хрень. Заключать её обычно не спешат. А ты сам предложил и сам сделал. Почему? Люцию захотелось провалиться куда-то очень глубоко. Возможно, лично выразить почтение Вельзевулу на последнем Круге. Поиграть там в шашки горящими углями. Разложить пасьянс из душ грешников. Позавтракать отборными пытками. «И далось тебе это «почему»? Потому, Непризнанная. Потому что. Потому что так… Скифа и Церцея! – И себе произносить не хочет, не то, что ей. – Так отчаянно хотел, чтобы нас с тобой что-то связывало, что уже было всё равно, что именно. Так часто, настойчиво, подолгу размышлял о тебе всю ебучую осень, что уже переставал осознавать, где закончился я и в жилах потекла ты. Так блядски мечтал посадить тебя к себе на колени… привязать на короткий поводок… заставить делать лишь то, что я хочу… выбить всех Диньдониев из твоих мыслей… вбить себя всюду – в твою башку, в твоё тело, в твою кровь… Что уже без разницы было, лишь бы покрепче. Видишь это?! Я ничуть не лучше серафимской ебанной матери. Чихая на всё, жажду заполучить тебя безраздельно и даже готов использовать тёмную магию. Которая, может, и не меняет личность, но связывает настолько сильно, что мы друг друга в разных концах замка чувствовать можем». – Это был спортивный интерес, - пожимает плечами с лицедейской безмятежностью. – «Это был спортивный интерес»… «Это был просто секс»… - Виктория передразнивает, готовая расхохотаться от обиды. У неё тут двухтысячелетняя детина, которая может всё. Кроме одного. Выражать свои мысли. Ртом. Языком. Губами. Не упирающимися ей в лобок. – Ладно, однажды у тебя получится. – Что получится? – сердится и хмурит брови. – Ты сейчас серьёзно? – Она отклоняется и стреляет в него чистым возмущением. – Получится подарить мне корабль конечно же! – Размашисто, резко машет руками, живописуя этот фрегат. – Каждая девушка мечтает услышать, что её возлюбленный любит её в ответ. Но только не я, Люцифер, не-е-ет! Я мечтаю о корабле! Демон с живым интересом рассматривает прикроватный полог. Трескающуюся лепнину на каменном потолке. Столбцы её постели. Мрак за окном, разбавленный снегом. Всё, что угодно, кроме самой Уокер. – Ты должна стать демоном. – Наконец выдаёт. Голосом, полным патетики. Чувствуя себя просто кошмарно. Невыносимо. Неизбежно. Потому что всё, что на самом деле хочет говорить ей, словно застревает где-то между гортанью и языком и отказывается формироваться в раздельные предложения. – Я не буду никого подталкивать к убийству. Пусть трижды случайному и вписанному в весь ваш неадекват «замысла божьего». – О да, она прекрасно помнит задание в Токио. И захочет, уже не вытравит из мыслей труп ребёнка на асфальте. – Хватит. – Вынужденно констатирует, что его девчонка отползла на край постели, нащупала в ногах дрянное одеяло и теперь кутается в ткань, а не в мужские руки. – Я знаю, что ты вспоминаешь. Я эту историю выучил уже от и до. Включая твои пососушки со слюнявой хуйнёй, что откликается на Дино, - тянет Непризнанную на себя, заставляя спиной прижаться, и запрокидывает, взглядом сталкиваясь, ей лицо. – Ты забыть не можешь, потому что проводишь параллель со своей смертью. – Касается с разрушающей нежностью краешка губ, тёплым дыханием баюкает. Изумительный, сделанный из чистого кокаина вероятно, уже на клеточном уровне вызывающий зависимость. – Но тебе надо стать демоном. И она знает, почему. И он знает, почему. И нужно просто так сделать. – Как проходит Инициация? – Тихо. Тесно. Необходимо. – Мими отмахнулась. Сказала, что не хочет портить сюрприз. Мол, непризнанных и так мало, не каждый год бывает шоу. – Если скажу… - у него не пальцы, а сплошное колдовство. Рассекающие там что-то в районе шеи столь изящным способом, что первокурсница готова заложить последнее, что у неё осталось – собственную живучесть, например, - лишь бы лелеять не переставал. – …что тебе за это будет? – Заканчивает за него и прирастает. Тело – к телу. Горячее – к обжигающему. – А что ты хочешь? «У-о-к-е-р… Я сейчас вымру, как ваши птеродактили, если не замолчишь. Хочу… Блять, я невъебенно хочу… Чтобы ты молилась на меня хочу. Чтобы ты не могла про меня не думать хочу. Чтобы ты – ну что за пиздец?! – гордилась мной хочу. Стыдно до безумия, приятно до бесконечности с тобой, Мадонна хéрова…». – Пусть будет подарком. – Касается второго уголка рта и говорит прямо в кожу. – Инициация – это суд. Соберутся студенты, учителя притащат краткие изложения всех твоих заданий и даже школьных происшествий, а каждая из сторон будет топить. За тебя. Или, - языком вскрывает губы, проходясь по зубам, потому что сил уже нет не вылизывать её изнутри и снаружи, - против. – То есть, - скалится, ехидна, и лопочет на своём, на уокерском, - будут прокурор и адвокат? – Будут две стороны – от каждой фракции. И демоны с ангелами в присяжных в равном количестве. – Царевичу-королевичу явно надоело, что она крутится тут – то ли как ёж, то ли как уж. И он просто зажимает подбородок широкой ладонью, заставляя не дёргаться. – А теперь замолчи-и-и… – Ты – лентяй! – Естественно она не слушается. Отрывается от губ, едва Люций начинает исследовать её орально-непризнанные территории, и выдаёт это с ликом, будто давно всё поняла. – Ленивый, золотой мальчик. Которому всё должны поднести в поклоне и, до кучи, отсосать, делая книксен. – Мне нравится эта мысль. – Глумливо давит улыбку с видом цитадели порока, не отпуская от себя ни на мгновение. – Как насчёт книксена, Уокер? – Стань я демоном, как бы всё упростилось, да? – Вместо того, чтобы заниматься действительно благими делами во славу Нижнего мира, Вики распаляется. – Остались бы только недовольные родоки. Но довольных, как динозавров, в природе больше не водится. А вот я с белыми крыльями – уже проблемка. И придётся горделиво отрывать свою красивую задницу с призрачного и пока даже не твоего трона и, помилуй Боже, бить пальцем о палец. – Она не кричит, не скальпирует, но препарирует лучше патологоанатома. – За две тысячи лет один прогресс – дал бате сдачу. Да и то лишь потому, что был уверен – у тебя секс-забаву отняли. – Объятия становятся жёстче, а сам он словно каменеет за её спиной. – Сколько тысячелетий должно пройти, чтобы ты ещё раз сдвинулся с места в своей персональной Империи? Пять? Десять? До фига? Нет, не подумай, Люцифер, мне крайне важны твои удобства! Всё что угодно, лишь бы твоя зона комфорта была сыта, обута и в шапочке! – Голос из детского становится дерзким. В конце концов, часов восемь назад ей свернули хребет, так что лапой на шее Викторию не напугать. – Ты. Куда-то. Торопишься? – По тону ясно, еле себя сдерживает. И, будь она парнем, давно бы лишилась целостности костей и переживала лишь о том, как переваривать твёрдую пищу. – А если я завтра сдохну? Что, если через неделю конец? Что, если случится так, что станет слишком поздно? – Девица дёргает плечами в сердитом недоумении. – Не в Инициации же суть… У нас с тобой разное отношение со временем. Я пытаюсь с ним дружить, а ты – игнорируешь факт его существования. Уверенный, что, однажды, проблемы растворятся сами собой, ты просто есть и возлежишь на лаврах. Вот будет славно, если всё оно само порешается и, лучше, подальше от тебя. Это ведь так соответствует тому, что ты сам о себе думаешь… Что тебе и так всё положено. – Отец дарил мне феникса. – Ах, одинокий Гамлет, несчастный Гамлет! – Перебивает, не слышит, не слушает, хочет огрести по щам. – Как с тобой говорить, когда, каждый раз, ты возвращаешься к своим всратым историям всратого детства, зацикленный в одной точке, неспособный разорвать порочный круг рефлексии. – Переходит на английский, пользуясь небесным пониманием любого наречия. – Заткнись. – Металл рук, металл в голосе. – Окей-окей, - согласна, что не права сейчас. – Отец подарил тебе феникса… – На один из дней рождения. – Продолжает он не сразу, будто решая, достойна ли собеседница. – Это дорогой подарок в нашем измерении, и я должен был его приручить. Фениксы дикие, они плохо поддаются дрессировке, а если заиграться, могут выклевать глаза, которые не прорастут заново. – Одна ладонь демона начинает с методичностью гладить её рёбра простым, повторяющимся движением. – Но я справился. Заставил птицу полюбить своего хозяина. И… привязался в ответ. – Пальцы застревают, давят на кожу, слегка впиваются короткими, ухоженными ногтями. Всегда опрятный, всегда выхолощенный до совершенства. – А потом Сатана увидел это. – Звук разливается с могильным, мёртвым спокойствием. И Уокер начинает думать, что это какая-то аудио-книга с монотонной начиткой без единого оттенка эмоции. – И скрутил фениксу шею. Не забыв сказать, что я должен был одомашнить питомца, а не полюбить. Потому что любовь всегда можно потерять. Через любовь всегда можно надавить. И ей всегда можно шантажировать. Напоследок потрепав своего сына коротким, рваным жестом по волосам. – Мужская рука на талии дёргается, в точности его копируя. – Знаешь, что дальше? – Тебе было больно. – Мне было стыдно. – До сияния растягивает губы в неуместной улыбке. Не облик, а маскарадная маска переигрывающего клоуна. – Мне было стыдно, потому что всего на мгновение, на одну ебучую секунду, я подумал, что если папаша согласен любить меня только на таких условиях, то пусть заберёт всё, что мне дорого. – И ты… сегодня… - она буквально задохнулась от подкравшейся мысли, но злиться не могла. Понимала, что испытывает натуральную, отекающую от её человеческого нутра жалость, поэтому запрокинула голову как можно выше и обвила его ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. – Так я сегодня была тем фениксом? – Нет. – Искренне. – Ты на сорок пять килограммов толще. – Попытался сострить, но взирал со странным отчаянием на нахмуренном лбу. – Любовь не выторговать. Не заслужить. Не выслужиться за неё. Это я понял гораздо раньше. Задолго до того, как первые переселенцы с твоей лихой прапрабабкой пересекли Атлантику, перебив друг друга за право её сношать. – И близко не знал, какая родословная у милосердной суки с щенячьими зенками, но был уверен: кровь – не водица, и об излом уокерских губ судьбы рушились с давних пор. – А сегодня я вижу, как мой отец откручивает твою дурную башку, и всё, что понимаю, что опять не успеваю за тобой. Что не всегда смогу тебя защищать. Что ты всегда оказываешься быстрее. Каждый хéров раз, Непризнанная. Везде. Хоть в мешок с подарками лезть, хоть в беду, хоть в мои брюки. – И он сейчас высверлит в её блестящих глазах две красные дыры своими радужками. – Ты должна стать демоном, потому что тогда, что бы не произошло на этой планете, мы всегда будем с тобой одного вида. И самый «ленивый» вариант – самый простой. Не нужно изобретать колесо, когда оно существует. – Да, Маугли, - тихо выдыхает девица. – Мы с тобой одной крови. – Его пальцы снова мягкие. Скользят от рёбер к груди и стискивают до утробы. – Мой дедушка был республиканцем. А его жена – демократка. И, знаешь, ничего, прикипели. – Рад, что они живут долго и счастливо, - равнодушно кидает Люций. – Дед давно умер. Мне было лет семь-восемь, когда его не стало. – Хмыканье в ответ. – А его супруга? – Ба? Живее всех живых. – Вивиан, видимо, из того теста, которое перестоит всех: мужа, детей, даже внуков. – Если ты способна освежевать и перекрутить в мясорубке кролика и при этом петь, то политически противостоящим вторым половинам следует насторожиться и не высказывать своё несогласие. – Это мать твоей матери. – Вопрос – отнюдь не вопрос. Он давно уже понял – их просто копируют одну за одной, стоит только предыдущей версии уокерской бабы начать покрываться тленом. – Пожалуй, я не пущу тебя на кухню. – Её соски между мужских пальцев способны резать. – И к прялке. – Губы близ его рта полыхают. – Про веретено и без того ходят самые дурные слухи… - Остаётся только заткнуть рот. Ровно это Люцифер и делает. *** Открывшийся после душа вид умилял. Виктория даже замерла в полотенце, трогательно любуясь спящим демоном. Люцифер раскинул крылья, заполнившие полотно кровати, отбросил руку и склонил на неё голову, прикрытый одеялом лишь на бёдрах. Умей Уокер рисовать, хваталась бы за мольберт с красками. Но она умеет только чертить. Очень хорошо чертить. Так, что из сатанинского отпрыска выйдет шикарный, мрачный форт с высоченной крепостной стеной, осадными орудиями, ордами бесноватых копейщиков и кипящим рвом, куда, специально для врагов, завезли акул из ближайшего водоёма. Скинув махровую тряпку, студентка нырнула к нему под бок, прижимаясь крыльями к тёплому торсу. Ладонь, что покоилась на постели, тут же обвила, притянула к себе как можно ближе, заставляя чуть ли не кожей срастаться. – Спишь? – Сонное бормотание. Губы зарылись в золото волос. Дыхание легче лёгкого. Удивительное противоречие: дьявол похож на ангела. И захочешь, не найти разницы. Прикрыла глаза, забываясь во времени, пространстве, тесноте ладоней, и бессознательно проматывала образы в голове. Такие истории придуманы не про неё. Блондинка знает точно, читала ведь подобную беллетристику. Девицы там сплошь томные, либо, в резонансе, оторвы, каких поискать. Или третий, самый худой вариант – Белла Свон с визитом, взглядом за которую и зацепиться не выйдет. И все, как по заказу, жили в дисгармонии с собой – вели себя не так, как хотелось бы, или из дома сбегали, путешествуя автостопом и переспав с тремя десятками мужиков, и это только на прошлой неделе, а то девственницы на выданье, - пока не случается с ними самое главное событие и столетний вампир до кучи. Тут всегда выяснялось, что героиня – Избранная. С уникальными свойствами, силами, чарами, а обожать её начинают просто так и всем скопом. Потом, конечно, следует прекрасное преображение: из гадкого утёнка в грациозного лебедя или ещё какое становление. И пара сотен страниц про трепещущие лепестки губ и дрожащий узелок желания. Вот только никакого отношения к Вики Уокер подобные сказочки не имели. И вся она – н о р м а л ь н а я, прагматичная даже, славно, хорошо живущая в неполной, но любящей семье на Земле. Что удивляет особенно, почему именно ей достался билет в Империю. «Чтобы трахаться, как черти рогатые!», - боевым кличем шпарит подсознание. Пока думала, вспомнила отца, и захотела разреветься. Дала себе слово, что не будет искать с ним встречи, пока не выяснит, кто убийца, а сейчас словно забыла о всех намерениях. И не нужно уже расследование, и Печать Крови лишняя, когда влюбилась так, что хоть вешайся. Когда Виктория подросла, и праздновать Рождество хотелось в компании подруг и мальчишек, отец озвучил правило – сочельник она проводит с ним, а в ночи хоть потоп. Нарушений не было. Пол Уокер неизменно отвозил дочь в Нью-Йорк двадцать четвёртого декабря, даже когда она перебралась в общежитие Принстона. Шатался с ней по Рокфеллер-центру и другим моллам и благословлял на разорение его кредитки. – Вот выучишься, выйдешь замуж и уже не захочешь бродить со своим лысым батей по торговым центрам, - они сели в Chop't, набрав на поднос столько салата и рыбы, сколько могли унести. – Если мой лысый батя будет тратить на мою одежду столько денег, - двадцатилетняя Вики с удовлетворением зыркнула на ворох брендовых пакетов у ног, - то выходить замуж нет никакого смысла. – А есть претенденты? – Неуклюжая попытка отца осведомиться о личных отношениях прокатила. – Помнишь Стива? – Студентка захрустела листиком айсберга. – Ты видел его в том году, когда приезжал в кампус на мой день рождения. – Долговязый, тощий, белобрысый? – Усмехнувшись, Пол заключил, что это определение подходит ко всем парням его дочери. Растя Викторию без женского внимания, он не мог, да и не пытался наладить то общение, которое бывает с матерью. Но и на дворе двадцать первый, а не четырнадцатый век. И «Родительского контроля» на их домашнем ноутбуке никогда не было. – Ага. – Прочавкала наследница. – Мы встречаемся. – Мне надо откладывать деньги на свадебный банкет с флоридскими крабами? – Не издевайся, - промычали в ответ. «Этих Стивов ещё будет…». – Тогда, - сухой, поджарый, Пол привстал, вынимая мятый конверт из заднего кармана брюк, - инвестирую в молодость, - хмыкнул ласково, придвигая ещё один подарок в сторону Вики. – Па-ап… - она смущённо влезла внутрь, обнаружив солидные две тысячи баксов. – Это же не по графику. – Да, у них был график. «Ежемесячная помощь голодающему студенчеству», как окрестил её отец. Потому что стипендия стипендией, но никакой другой пиратки и принцессы у него не водилось. – В том году – машина. В этом – деньжищи. Скажи, мне уже надо просматривать список Forbes в поисках нашей фамилии? – Ты лучше води аккуратнее, - легонько сжал дочери руку и послал улыбку, - а то как не приедешь, вечно с мятым бампером. «Я вела очень аккуратно, папа. Но это не помогло…», - даже не пыталась вытереть мокрые щёки, чувствуя себя так, словно всё это было четыреста тысяч лет, а не четыре месяца назад, и резко повернулась к Люцию. Ресницы прикрыты, мерно, ровно дышит, и ей до крови из носа нужно рассмотреть вблизи, ради чего всё это случилось, и почему двадцать четвёртого декабря 2020-го Пол Уокер наверняка ходил по Нью-Йорку в гнетущем одиночестве. — Мерцай-мерцай, моя звезда, Скорее закрывай глаза, И пусть тебе приснится На небе колесница, - самая известная колыбельная в Штатах. Ребекка пела её перед сном – плохо, неумело. Но Виктория всё равно запомнила каждое слово, как это бывает только в детстве. – В далёкий город полетишь, Его от бед освободишь, И с головой в короне Воссядешь ты на троне. – Люцифер обманул её. Стоило лишь ощутить влажные волосы на своей коже, как проснулся, но виду не подал. – Мудрейшим станешь из царей Ты среди тысячи морей. И впишут имя былью На небе звёздной пылью. – Происходящее не хотело приходить в норму. Адски желал вскрыть её череп, распахнуть глаза и залезть в девичьи мозги, чтобы понять, о чём она думает, что вспоминает и каким парадоксальным узором должны складываться непризнанные мысли, раз Уокер сначала всхлипывала, а теперь повернулась и негромко, вполголоса поёт. Не слишком талантливо, но в его личном архиве памяти нет и такого. Если когда-то очень давно няньки баюкали у колыбели, королевский наследник точно не зафиксировал. «Кто ты, Уокер? Кто ты такая? Откуда ты взялась? Упала с неба… Свалилась с Земли… Чуждая всем нам, чудесная, нереальная. Не укладываешься в моём сознании, не вмещаешься. Всегда неожиданная, всегда врасплох, обухом по темени, громом среди ясного полудня. Я тебя понимать хочу, человеческое отродье без страха и упрёка, потому что не видел таких никогда, не встречал или, может, не копался в людских душах. Это ненормально… Ты – ненормальная. И, похоже, оно заразно». – Не трудно быть героем там, Где тьма клубится по углам. Сложнее стать кумиром, Не на войне, а в мире. – Терпения не хватает, и красные радужки вспыхивают прямо напротив. Лицо у Вики заплаканное, а ещё такое – словно знала, ни хрена не спит он, хуев обманщик. – Крапива, хвощ и бурелом Едва прокормят новый дом. Засей поля пшеницей, Расставь силки на птицу. Махать мечом – не труден путь, Но ты попробуй не спугнуть Оленя на охоте При всём честном народе. – Без усилий считывает каждую картинку воспоминаний, не встречая препятствий. Она и не ставит блок, пусть видит. – Мерцай-мерцай, моя звезда, Давно ты спишь, закрыв глаза. А я рядом с тобою От бед любых укрою. – Допевает последний куплет, пока демона сносит уокерским океаном куда-то в тревожные, открытые воды. Перебирает всех этих отцов, дядь, кузенов и бабок в её мозгах. Хищно, злопамятно рассматривает бывшего бойфренда. Кажется, уже по именам знает тупоголовых, принстонских подружек и давно запомнил цвет её формы в команде поддержки. «Ты не любишь сырую погоду и лежать на мокром. Больше всего тебя злят грязные волосы собеседника. К десертам ты равнодушна, зато готова вечность хлестать свою дрянную Колу. Тебе нравится, как на тебе сидит сексуальная одежда, потому что ты считаешь свою фигуру идеальной, - и не одна она так считает. – Ты влюблялась дважды – в сына священника местного прихода и в своего последнего дрыща из университета. Но потрахаться, прежде чем откинуться, успела с четырьмя, шлюшья дочка. – Челюсти сводит от ревности. Головой понимает, не будь она собой, была бы уже какой-то иной Уокер. Но собственник внутри просто в ярости. – Тебе не понравился финал «Игры престолов», и, однажды, ты плакала из-за дизайнерской сумки, в которую протекли твои маркеры. Когда Бредли Купер – кто это, Уокер? – расстался с какой-то Шейк, ты была недовольна. В книжном всегда зависала в отделе научной фантастики, потому что тебе интересно читать про путешествия в космос. После начала вашей пандемии ты бесилась из-за маски, не носила её и легко переболела одной из первых в кампусе. – Видит сейчас в ней столько всего, что в груди тесно. – В Европе тебе нравилось ходить по соборам, оказывается ты и правда восхищаешься архитектурой и училась не для галочки. Ты обожаешь смотреть показы мод в сети. А на твоём школьном выпускном у тебя было самое красивое и самое бесстыжее платье. – Кудри, правда, совершенно дурацкие, но вырезу на спине сделал замечание, сочтённое школьницей комплиментом, сам директор. – Ты никогда не хотела собаку, но именно её тебе подарил отец. В твоём айподе было больше пяти тысяч композиций, и ты протащила пиво в танцевальную зону на концерт Maroon 5. Тебя раздражает твоя простоватая техасская родня, но слишком нравится ощущение сплочённости в гостях у деда. Ты никогда не боялась темноты, кладбищ, покойников, а монстра из чулана, что говорится, ждала с нетерпением. – И его сейчас стошнит от шквала эмоций прямо на её сиськи, потому что ощущает почти то же, что и первокурсница, не понимая, как вообще можно с т о л ь к о всего чувствовать. – В двенадцать лет ты побывала в Париже. Вместе с отцом вы не пропустили ни одной блинницы и фотокабины. И ты до сих пор помнишь слова «hirondelle», «ma biche» и «sans oignons s'il vous plaît». На обратном пути он сказал тебе «Я хотел, чтобы, когда ты впервые увидишь Париж, с тобою был тот единственный мужчина, который будет любить тебя всегда. Несмотря ни на что. Где бы ты не оказалась». Ты ничего не поняла тогда. И всё поняла сейчас». – Можешь не ныть? – Ему почти физически больно от всего увиденного и стрёмно от подобных чувств. Поэтому наследник – полный уёбок. И ведёт себя соответственно. – Иди в жопу, - резко бросает и пытается отвернуться. – Не могу. – Тогда ной, - не давая ускользнуть, Люций сжимает хваткой. Ладонью промеж крыльев стремительно добирается до головы и погружает пальцы в волосы. И вдруг целует. Коротко. Быстро. В лоб. Да так, что самой нормальной на всём белом свете Вики Уокер остаётся только рыдать, глухо утыкаясь в мужскую шею. *** Приличные девушки не должны были знать таких слов. Но Мими знала. Выводы напрашивались сами. Бежала по коридору в спортивном трико и кляла Непризнанную и всё её племя. – Виктория! – Быстро повернула ключ, распахивая дверь, и тут же охнула. – Я не смотрю! «Потому что всё уже увидела. Приятно, когда слухи преуменьшают реальное положение дел!», - демоница подавила плотоядную улыбку и скинула рюкзак на пол. – Если зáмок не полыхает, то тебе нет прощения, - Вики влезала в одежду за ширмой. Люцифер проделывал то же самое. – Ты смотрела на время? Или счастливые часов не наблюдают и трусов не надевают? – Ей показалось, или в уокерском тоне звучали прежние, бунтарские нотки? – Наряжайся в удобное и сексуальное! – Зачем? – На лицах любовников общее недоумение. – Что случилось? – Я – не прорицатель, но ждёт тебя дорога дальняя и казённая Гора Основателей! – Если, конечно, Геральд не прибьёт их обеих прямо сейчас. Непризнанную – за пропуск заутрени возле Немезиды, а дочь Мамона – за то, что обещала притащить соседку через пару минут. – Уокер участвует в соревновании? – Полностью одетое Высочество явило себя миру. – Все удивлены. – Брюнетка закапывается в шкафу, кидая подруге подходящие по её мнению тряпки. – У Энди теперь не рот, а дупло для стрижей. У Феника нервная судорога брови и катарсис посоха. Даже Фома заикнулся у статуи. – Я же ничего не собрала, - впрыгнула в спортивный костюм в рекордные сроки, а теперь обувалась у входа. – И вообще не готовилась! – Видела же свой табель: худшая из непризнанной троицы, где даже недобитая Палмер обгоняла Вики по баллам. – Возьмёшь мои вещи. – Мими, имевшая все шансы пойти на состязание от фракции демонов, толкнула заранее приготовленный баул. – Жаль, конечно, - хмыкнула, глядя на этих двоих с одухотворёнными лицами, - что тебе н и к т о не рассказал про Змея-искусителя, но там в соперниках Моника и ангелочек Донни. Первая хороша, второго можно не брать в расчёт, он наверняка станет спешить и устанет уже к третьему дню. Так что шансы не облажаться по полной в наличии! – Будем считать, она подготовлена кратким курсом искушения, - надменно и бархатно разлилось от дверей. – Я буду во дворе. – Старшекурсник смотрел только на Уокер. И даже навскидку демоница могла перечислить тысячи не озвученных в этом взгляде фраз. *** Когда оказались на соседнем острове, Бонт тяжело осел на землю: в крыльях кололо иглами. – Тебе просто не хватает опыта, мальчик, - произнёс друг, - они не атрофированы, так что лети, пока будет хватать сил, и иди, когда их совсем не будет. – Зачем вы мне помогаете? – Ночь впечатляла мириадами сияющих на небе точек. Настолько близкие, что потянись и рукой достанешь. – Ты спрашивал уже дважды, ответ не изменился. – Мужчина махнул ладонью в сторону тёмного силуэта очередного плато. – Отправляйся туда, за ним большая земля. Не ошибёшься, вокруг будут сельские угодья. Карта у тебя есть, компас и ливры тоже. Дорóг две. Держись правой, иди на восток, потом на юг. Тебе нужно добраться до Эгзула. – А если будет погоня? – Бонт понимал, у него начинается паника. Так долго провёл в заточении, что уже себя не помнил без чёрных, кованных узоров оконных решёток. – Не будет, пока не узнают, куда ты пошёл. Часов восемь у тебя имеется. Про магию в башне и архангелов я тебе уже пояснил. – Голова в мантии отрицательно мотнулась в сторону. – А охранные чары сегодня убраны. У первокурсников вот-вот начнутся состязания, и они тоже пойдут за пределы Школы, но совсем в другую сторону. Слово «первокурсники» вошло горячим свинцом под кожу. – А кто участвует? – Неосознанно выпалил, вызывая искреннее удивление собеседника. – Ты всё равно их не знаешь. Ангел Донни, демоница Моника и непризнанная Уо-кер, - на последней фамилии с раздражением оступился, но юноша всё равно не заметил: уже витал в облаках прощения, мечтательно представляя, как догоняет её где-то по пути. – Иди, куда сказано, Бонт, - словно подслушав мысли, воздух прорезало советом, - это вопрос выживания. С зеркалом было бы проще, когда начнутся твои поиски, но может оно и к лучшему, что артефакта больше нет… «Значит не сегодня, но однажды, совсем скоро, я отыщу тебя, Вики Уокер», - простить или отомстить – он ещё не решил. – Прощайте. – По положению чужих рук юноша понял, рассчитывать на дружеские объятия не стоит. – Удачи тебе, мальчик! – Человек в мантии крикнул это в спину. – Спасибо, учитель! – С ветром донеслось в ответ. *** Было ещё темно, когда трое первокурсников, облачённые в одинаковые красные мантии, покидали школьный двор. Уокер, которую он задержал, затащив за колоннаду на короткую, мокрую, сплетающуюся языками минуту, уходила последней. – Слушай внимательно, - брюнет отвлекается от поцелуя вынужденно, до ломоты неохотно. За тесьму рюкзака дёргает и засовывает туда туго набитый кошелёк. Не хватало ещё, чтобы она оказалась без денег. – Сойди с дистанции, сломай ногу где-нибудь в пути. Больно, но до свадьбы, - глумливый, напыщенный индюк – вот он кто, - заживёт, Непризнанная. – И что ты мне предлагаешь? Сбежать с состязания? – На щеках яростный румянец. – Именно. – Как же хочется её трогать, но в патио и без того полно народа, а их укромное место отнюдь не укромное. – Звучит оскорбительно, - её высокомерный нос взлетает вверх. – И совсем на меня непохоже. Найди себе девицу с другим характером, раз нынешний не по нраву. – Идиотка, - он закатывает глаза, переводя сам себе «Вот это моя тёлка!». И притягивает в последний раз: в зубы, в дёсны, в глотку. Останавливая и время, и кровоснабжение. А сейчас, когда провожает взглядом, утопая в тени корпуса, вдруг ёжится: «Дерьмовая сцена. Словно я прощаюсь с тобой…».